Часть 2. Глава 42. INNOCENT

      Зал суда округа Санта-Барбара замер в особенной, почти физически осязаемой тишине, которая бывает перед мгновением, когда решается вся дальнейшая судьба человека. Майкл Джексон, король поп-музыки, любимец миллионов услышит свой приговор — не тот, который вынесли газеты или прокричала толпа, а тот, который диктует закон, присяжные и сама справедливость, уставшая от лжи и манипуляций.       Майкл стоял, не чувствуя под собой ног. Он сбился со счету, сколько раз посещал здание суда, и еще не знал, что его ждет. Выйдет ли он отсюда с гордо поднятой головой, или же его арестуют прямо здесь и швырнут в тюремную камеру, где никому не будет дела до его мыслей и чувств? О, как же невыносим был этот бесконечно долгий миг, когда мир, затаив дыхание, ждал, куда же склонится чаша весов.       Камра сидела в первом ряду, её руки крепко сжимали ладонь Кэтрин, как тонущий хватается за спасательный круг. Свекровь, обычно такая спокойная и сильная, сжимала ее в ответ. От пожилой женщины исходила нервная дрожь, заставляя всё тело вибрировать от страха и надежды, смешанных в один тугой, болезненный комок, который разрывал грудь изнутри. Рядом, по другую сторону, сидела Ариадна. Её поддержкой сейчас был Чарли. Остальные Джексоны и родные Камры тоже расположились в первом ряду.       И вот решающий момент. Зал поднялся, а судья начал зачитывать приговор. Голос его, ровный и бесстрастный, как у человека, который привык не вкладывать в слова эмоции, разорвал тишину: — По первому пункту обвинения — заговор с целью похищения ребёнка, незаконного лишения свободы и вымогательства... — Майкл замер, пауза, которая длилась не больше секунды, показалась вечностью — признать подсудимого Майкла Джозефа Джексона... НЕВИНОВНЫМ!       Джексон не сразу понял, что произошло. Внутри него, там, где страх въелся в самые глубокие складки сознания, вдруг что-то щёлкнуло. Словно он всё это время находился в темной комнате, и кто-то неожиданно включил свет. В голове пронеслось слово "заговор", чересчур дико звучало оно для человека, который всю жизнь только и делал, что строил, а не разрушал. Следом Майкл ощутил суть слова "невиновен" — будто бы выстрел, отрезвляющий разум, вакуум, куда опускается измученное сердце. Но что странно, у него совсем не было слёз. Вместо них некая прострация.       Слово «невиновен» упало в зал, как камень в воду, и по этой воде пошли круги — сначала тихие всхлипы, потом сдавленные вздохи, и вдогонку всему движение воздуха, которое передавалось от одного человека к другому, как электрический ток, пробегающий по проводам, соединяющим миллионы сердец, которые ждали этого слова уже не один год. — По пунктам со второго по пятый — совершение развратных действий в отношении лица младше 14 лет, признать подсудимого Майкла Джозефа Джексона... НЕВИНОВНЫМ!       Камра почувствовала, как её тело содрогнулось, и слёзы, что она сдерживала в суде все эти месяцы, хлынули из глаз, застилая свет, заставляя её поднять голову к потолку и прошептать короткую молитву: «Спасибо, Господи! Спасибо!» — По пункту шестому — покушение на совершение развратных действий признать подсудимого Майкла Джозефа Джексона... НЕВИНОВНЫМ!       Долгожданная порция кислорода стала медленно наполнять лёгкие, заставляя тело слегка вздрогнуть и ожить. Вероятно, от переизбытка воздуха, или от еще одного оправдания певцу сделалось дурно. Потерянный взгляд начал скользить по многочисленным расплывчатым фигурам людей в зале, и видит Бог, если бы не мистер Мезеро, вовремя коснувшийся плеча, его сознание погрузилось бы во тьму. — По пунктам с седьмого по десятый — спаивание несовершеннолетнего с целью совершения уголовного преступления признать подсудимого Майкла Джозефа Джексона... НЕВИНОВНЫМ!       Судья захлопнул папку с вердиктом, после чего голосом с нотками торжественности добавил: — Майкл Джозеф Джексон, вы признаны невиновным по всем пунктам и можете быть свободны...!       Зал разорвали шепоты, восклицания и вздохи. Но Майкл не слышал ни смеха, ни слёз, не видел, как адвокаты пожимают друг другу руки, благодаря за хорошую работу. Все звуки слились в один непрерывный, оглушительный гул, в котором он тонул. Он стоял, не шевелясь, и чувствовал, как слёзы вдруг тихо потекли по щекам...       Майкл повернул голову и увидел Камру. Она стояла в первом ряду в окружении близких, её лицо было мокрым от слёз, но она улыбалась. Он хотел сказать ей что-то, но губы намертво сомкнулись, и слова застряли в горле.       Она подошла к нему, или он к ней, музыкант не помнил. Здесь посреди зала, когда друзья рассыпали поздравления, а враги негодовали от услышанного, её руки обвили его шею, и он почувствовал запах сандала, который стал для него синонимом дома и рая. — Ты свободен, Майкл — шептала Камра ему на ухо. — Ты свободен!       Двери здания суда распахнулись, выпуская их на свободу. Облака, будто бы желая поздравить с победой, расступились, пропуская солнечный свет. Толпа, сдерживаемая железными ограждениями, взорвалась криками, но не теми агрессивными и требовательными, которые они привыкли слышать последние годы, когда люди выкрикивали оскорбления и требовали крови, а теми, долгожданными, полными слез и облегчения.       Майкл шёл, придерживаемый Камрой, боясь, что ноги откажут в самую неподходящую минуту. Её пальцы впивались в ткань его пиджака, стараясь не позволить раствориться в водовороте эмоций, которые захлёстывали их обоих. Его лицо было бледным, осунувшимся, глаза, спрятанные за очками — красными от бессонных ночей и слёз, в них не уловить ни гордости, ни радости, только изнеможение и тихую, почти невесомую благодарность тем, кто ждал его за этими барьерами, с плакатами, цветами, и с любовью...       Чуть позади следовал Томас Мезеро — главный архитектор этой победы, человек, который раз за разом на перекрёстных допросах разбивал ложь обвинения в пух и прах, чьи вопросы заставляли свидетелей запинаться и путаться, чья уверенность в невиновности Майкла оставалась непоколебима с самого первого дня, когда он взялся за это дело, которое многие называли безнадёжным. Остановившись на ступенях, адвокат поднял руку, призывая толпу к тишине, и в этом простом и уверенном жесте было столько достоинства, что даже журналисты, привыкшие перебивать и выкрикивать вопросы, замерли, ожидая его слова. — Правосудие свершилось! — сказал он, и его твердый голос, усиленный десятками микрофонов, разнёсся над площадью. — Майкл Джексон был признан невиновным по всем пунктам обвинения!       Толпа взорвалась снова, но Мезеро поднял руку во второй раз, прося тишины. — Двенадцать присяжных, — Мезеро обвёл взглядом площадь, встретившись глазами с теми, кто стоял в первых рядах, держа фотографии Майкла и плакаты с надписью «INNOCENT», — единогласно признали его невиновным. Вы не сможете найти более полного оправдания! — адвокат сделал короткую паузу, взглянув на родных Майкла. — Это был ужасный, мучительный процесс для него и его семьи. Но он выдержал. Потому что он невиновен!       Поклонники вновь принялись выкрикивать слова любви и поддержки, а слёзы счастья на глазах людей служили единственным достойным ответом на все страдания, которые выпали на долю человека, стоявшего сейчас на ступенях суда — сломленного, но свободного. — Теперь, — Мезеро выдержал паузу — пусть его оставят в покое. Он заслужил это. Он заслужил мир!       Прошла секунда, вторая, третья, а потом вдруг одна девушка с длинными светлыми волосами, стоявшая в первом ряду, открыла дверцу небольшой деревянной клетки, и оттуда выпорхнуло около десятка белых, как снег, голубей. Птицы, узнавшие свободу, взмыли вверх, разрезая крыльями голубизну неба.       Оправдательный вердикт, которого они ждали так долго, не нес за собой ни радости, ни освобождения, а только четкую констатацию того, что кошмар, длившийся годами, наконец-то закончился. Майкл не чувствовал ликования, которое, казалось бы, должно было разорвать его грудь, вместо нее в душе поселилась странная, пугающая пустота, будто из него вынули всё, что только можно, оставив тонкую, почти прозрачную оболочку, которая улыбалась, махала рукой своим поклонникам, в то время как настоящий он находился где-то далеко, и не мог понять, почему его сердце не колотится от счастья, а просто продолжает работать, как насос, перекачивающий кровь из ниоткуда в никуда.       Они сели в машину, и наступило молчание. Камра взглянула на мужа. Да, его оправдали, да ему не придется жить в мрачной тюремной камере и отсчитывая срок. Но кто сделает его прежним? Кто вернет шаловливый огонёк в его глазах? Кто научит улыбаться? Кто ответит за то, что он подорвал своё здоровье, за то, что он столько лет мучился от бессонницы, терял аппетит, принимал наркотические препараты только чтобы хоть не на долго забыть о боли?       И кто, черт подери, кто...подойдет и попросит прощения за сломанную жизнь?!       Правильно. Никто. — Я хочу поехать туда, — сказал Майкл. Его голос, лишённый всякой интонации, не просил, а констатировал факт, не нуждающийся ни в обсуждении, ни в одобрении. — Куда, Майкл? — спросила Камра. — В Неверленд, — ответил он, и в этом названии, которое когда-то было для него синонимом страны детства, рая, теперь слышалась только глухая, безысходная тоска по невосполнимой утрате, вопреки тому, что Неверленд всё ещё стоял на месте. — В последний раз перед отъездом хочу прогуляться там... — Уверен? — уточнила Камра. Майкл кивнул, подтверждая своё намерение, и потупил грустный взгляд в пол.       Джексоны приехали на ранчо к вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо, переплетенное с облаками, в нежные оттенки голубого и розового, что казалось, сама природа решила устроить им прощание, наполненное тихой, невыразимой скорбью и сожалением. Автомобиль остановился у ворот. Майкл пожелал пройтись по своим владениям, чтобы запечатлеть в памяти каждое дерево и куст, каждую тропинку и клумбу. Ворота открылись, и Маэстро шагнул на землю, на которую не ступала его нога с того самого дня, когда полицейские машины оцепили ранчо. Он не нашел в себе сил вернуться сюда, потому что душа этого места была растоптана.       Они шли по дорожкам, и фотограф, которого Камра попросила запечатлеть последний визит, щёлкал снимки, ловя их силуэты на фоне заходящего солнца, среди замерших однажды каруселей, и в маленькой чаще заметно выросших сандаловых деревьев, дух которых, казалось, грустил, потому что их хозяин вернулся только для того, чтобы попрощаться. Майкл улыбался той самой фотографической улыбкой, которую годами оттачивал перед объективами прессы, но в его глазах, даже на самых удачных снимках, читалась глубокая бездна усталости и печали.       Камра стояла у Дарующего дерева, на котором Майкл, вдохновленный величием природы, писал когда-то свои песни, под которым они когда-то устраивали пикники, и смотрела, как он, сняв с себя обувь, босыми ногами идёт к озеру, будто бы стараясь физически впитать в себя дух этого места, или же наоборот, оставить ему всю свою мучительную боль. А может они просто единое целое, которое можно разделить расстоянием, но никогда не отделить друг от друга душой? Его фигура, такая худая посреди поляны, залитой солнцем, виделась призраком того человека, которого она полюбила много лет назад. Камра нисколько не сомневалась: сердце её Маэстро сейчас рвется на части от мысли, что ему приходится оставить свой маленький рай, который он строил так кропотливо и долго. Она с сожалением взглянула на статую с кружащимися детьми — это каменное изваяние, как символ того, что он больше всего ценил в своей жизни, и в чем видел спасение этого мира: счастливое детство.       Майкл остановился среди сандаловой чащи из девяти деревьев, Камра подошла к нему, и они стояли так, не говоря ни слова. Ветер ласкал кроны деревьев, а последние лучи солнца освещали их лица. Они теряли свой рай негласно, оставляя в свидетели все живое... — Ты помнишь, как мы сажали их, Камра? — спросил Джексон, касаясь нежных листьев сандалового дерева. — Помню, Майкл. Дети нам помогали... — А помнишь, что я сказал тебе тогда? — задал он еще вопрос и посмотрел ей в глаза. Камра напряглась, стараясь вспомнить, что же такого важного он сказал ей. — Эти деревья живут очень долго. Меня не будет, но они будут расти…Тебя не будет, а они продолжат тянуться к небу. — Майкл...— Камра попыталась что-то вставить, надеясь развеять печаль, но слова мужа уже проникли так глубоко, задевая самые чувствительные струны души, что она не сумела вымолвить больше ни слова. — Суждено ли мне увидеть их снова...? — задал он третий вопрос, подняв взор к деревьям. Ответа не прозвучало.       Они прошли к зоопарку. Там, каждый в своих загонах разгуливали жирафы, в теньке полёживали львы и тигры, ламы и шимпанзе ужинали. Майкл заглянул в гости к слону по имени Цыган, а Камра направилась попрощаться со своей любимицей, к которой к своему стыду приезжала очень редко после того, как им пришлось покинуть Неверленд. — Красавица моя, здравствуй — она зашла в леваду, и протянула лошади морковку. — Прости меня, моя хорошая, прости — слёзы потекли из глаз — Я знаю, что была плохой хозяйкой для тебя...— Камра принялась гладить Жасмин по шее и морде. — А сейчас и вовсе мне придется уехать очень далеко...Я очень долго к тебе не приду...Прости меня, Жасмин...О тебе будут очень хорошо заботиться...Прости, что это буду не я... — слёзы покатились с еще большей силой. Камра прикрыла рот рукой, чтобы не закричать от нестерпимой душевной боли и стыда.       В минуту, когда ее плечи содрогались от рыданий, Майкл обнял жену со спины. По его щекам текли слёзы. Он ничего не говорил, только молча сопереживал её боли, потому что сам испытывал тоже самое. Каждого зверя в своем зоопарке он очень любил, и не смотря на то, что они не остаются брошены на произвол судьбы, их будут кормить и при необходимости лечить, Майкл испытывал стыд, потому что сердце ставило знак равно между словами покинуть и предать.       Как только на небе появились первые звёзды, они пошли к выходу. Ворота закрылись, оставляя за собой тысячи историй, веселых и грустных, обреченных скитаться здесь, в воздухе и более никогда не повториться. Автомобиль стремительно удалялся от ранчо. Майкл и Камра безотрывно смотрели вдаль, не смея нарушить тишину словами, а когда их рай скрылся за горизонтом, они обняли друг друга и дали волю слезам.       Утро следующего дня выдалось хмурым хотя дождя синоптики не обещали. Чемоданы, собранные с вечера, громоздились в прихожей, напоминая о том, что этот дом, ставший временным убежищем, скоро опустеет, а всё семейство заново начнет искать место, где можно приклонить голову.       Камра ходила по комнатам, проверяя, не забыли ли они чего-нибудь, и чувствовала, как внутри сердце сжимается от мысли, что больше они не войдут в этот дом, вечером не посидят в беседке, дыша свежим воздухом, не покачаются на качелях. На этот раз они улетают на другой конец света — под палящее солнце Бахрейна. Билеты на вечерний рейс уже куплены, родственники вот-вот приедут попрощаться и проводить их до аэропорта. Среди дел оставалось незавершенным лишь одно — благотворительный фонд. Как бы совесть ни глодала, Камра понимала, что ей самое главное спасти мужа. Однако, бросать организацию на произвол судьбы она не собиралась. У нее было доверенное лицо Марк Лоуренс, который не единожды доказывал преданность делу, и ни разу не подводил. Перед отъездом он обещал заехать, чтобы вручить последние документы и попрощаться.       Раздался звонок, и она пошла открывать. На пороге стоял Марк — всё такой же подтянутый, собранный, в идеально выглаженном пиджаке, но сегодня его лицо было каким-то особенно серьёзным, даже печальным. Мужчина понимал, что этот прощальный визит — не просто формальность, а конец целой эпохи, частью которой ему посчастливилось стать. — Добрый день, Камра — сказал он, и его голос, обычно бодрый и деловой, прозвучал тише, чем обычно. — Добрый, Марк. Прошу — она пригласила его в дом. — Я не один, если позволите — тут из-за спины молодого человека высунулся мальчик. — Это мой брат. Помните? Я забирал его с тренировки. И, если вы позволите конечно, но он дико хотел бы пожать руку мистеру Джексону. — Что ж, проходите — Камра натянуто улыбнулась. Приглашать в дом чужих детей, особенно мальчиков, она опасалась. Они едва вырвались из ада. И только потому что она хорошо знала Марка и помнила то доброе, что он сделал для фонда и для их семьи лично (предупреждение о журналистах), она впустила Грейга в дом и позволила увидеться с Майклом. На вид парню было около десяти лет, с тёмными, чуть вьющимися волосами, в простой синей куртке и брюках, он стоял на ступеньках, стараясь не выглядеть слишком взволнованным, хотя его глаза, широко открытые и чуть испуганные, выдавали всё то благоговение и трепет, которые испытывает подросток, когда вот-вот встретится с тем, кто когда-то спас ему жизнь, даже если сам едва помнит тот день. — Майкл, к нам гости! — прокричала она. Из комнаты появился Майкл — в домашних штанах и футболке, с непричёсанными волосами, но с той особенной, мягкой улыбкой, которая делала его похожим на ребёнка, ожидающего подарок. Он пожал руку Марку, а потом перевёл взгляд на Грейга. — Кто ты? — спросил Майкл, сделав назад едва уловимый шаг. Камра заметила эту мелкую деталь и с ужасом поняла, почему муж так реагирует. Он не доверяет. Он боится. — Здравствуйте, мистер Джексон. Я Грейг — мальчик протянул руку, чтобы тоже поздороваться, но Майкл, покосившись на ребенка, помедлил. Чтобы решиться на простое рукопожатие ему требовалось время. — Очень приятно, Грейг — ответил певец, пожимая его пальцы столь робко и не уверенно, словно делал это из последних сил. — Я хотел поблагодарить вас, мистер Джексон. За то, что вы сделали для меня и для моей семьи. Если бы не ваша помощь... я не знаю, где бы я был сейчас. — О, — тихо изумился Майкл. — Я рад, что у тебя все хорошо. Будь здоров.       Вскоре Марк, Камра и Майкл ушли в кабинет разбирать последние бумаги. К Грейгу спустились старшие Джексоны. — Привет, — сказал Принс, пожимая парню руку, точно взрослый, в его тоне, таком спокойном и даже великодушном, чувствовалось отцовское воспитание. — Я Принс...А это моя сестра и брат. Пэрис и Сэм... — Вообще то я и сама могу представиться — вставила Пэрис, сжимая в объятиях плюшевого медвежонка. — Как тебя зовут? — спросила она — Я Грейг. Грейг Лоуренс. — Ты друг папы? — поинтересовался Сэм, и, следуя примеру брата, пожал гостю ладонь. — Я...да, — Грейг сел на край дивана, чувствуя себя немного неловко среди таких высоких стен и роскошной мебели — Он помог мне выздороветь, когда я был маленьким. Я хотел сказать спасибо. — Мы бы показали тебе нашу комнату, но к сожалению, все вещи уже собраны. Мы больше не будем здесь жить — сказал Принс. — Это грустно. Но ничего. Возможно, когда-нибудь вы вернетесь сюда снова. — Уф, лучше бы уж не сюда — вздохнула девочка. — Лучше бы в Неверленд... — Глупая, папа же сказал, что мы туда не вернемся — подметил Принс.       Они разговорились — о школе, музыке, о своих увлечениях: Пэрис показала некоторые свои рисунки, Принс представил вниманию свою небольшую коллекцию игрушечных моделей мотоциклов и машин, Сэм похвастался своими успехами в шахматной игре. Грейг быстро поладил с ребятами и с большим удовольствием поделился своими успехами в баскетболе. И хотя каждый из старших детей Джексонов показались ему интересными, особое внимание привлекла Пэрис — девочка с большими голубыми глазами, олицетворяющими небо. Он и раньше видел ее на фотографиях в газетах, но в живую она показалась ему еще прелестнее. — Принс, Сэм, вы почему еще не переоделись? — Майкл выглянул из комнаты — Нам скоро выходить...Давайте-ка, сорванцы, поскорее...— Мальчишки фыркнули, но послушно последовали указанию отца. — А тебе, что же, не нужно переодеваться? — спросил Грейг Пэрис. — А ты посмотри на меня — Пэрис, словно маленькая модель, продемонстрировала свой брючный костюм бежевого цвета. — Я уже готова. Правда красивый костюм? А это, смотри — она указала на золотистую вышивку на груди. — Мама вышивала для меня. — О, это же колибри! — уловил очертание птицы Грейг. — Да, верно. — Я люблю птиц. Это кстати еще одно мое увлечение. В будущем я хочу стать орнитологом. — Вот как? А какая твоя любимая птица? — Пересмешник, — ответил Грейг. В его глазах загорелся тот особенный огонь, который бывает у людей, нашедших своё призвание. — Знаешь, почему он так называется? — И почему же? — Он не поёт свою песню. Он подражает другим птицам. И делает это так красиво, что иногда его голос невозможно отличить от голоса соловья или малиновки. Мне кажется, это очень талантливо — уметь быть разным, но при этом оставаться собой. — Мой папа тоже умеет петь разными голосами — Да, я слышал. Я очень люблю его песни. О! Минуту...— Грейг полез в свой рюкзак, и принялся что-то искать. — Что ты ищешь? — Сейчас, подожди...Да где же?...А, вот! — он достал из кармана рюкзака ключи, на которых болтался брелок в виде птицы. — Вот, возьми, это тебе...Это...и есть пересмешник. Брат заказывал мне этот брелок специально. Ручная работа. — Ух-ты, какая красота! — Пэрис аккуратно провела пальчиками по изящно выгравированным крыльям птицы. — Но это же, наверное, очень ценный подарок. Зачем ты отдаешь его мне? — Просто, на добрую память. Мы же друзья теперь? И если тебе будет грустно, послушай как поют пересмешники... — А что же мне подарить тебе? Мои вещи уже упакованы — Пэрис задумалась. — Что ж, вот, возьми моего медвежонка — она вручила своему новому другу игрушку. Для девочки, вечно запертой в стенах больших домов, и развлекающейся чаще всего лишь в компании братьев и сестер, Грейг был первым чужим, кто стал другом.       Когда Джексоны садились в чёрный мини-вэн, Грейг и Марк стояли в стороне, провожая их взглядами. Убедившись, что все комфортно расселись по местам, Майкл в последний раз окинул взглядом особняк, на его лице отразилась лёгкая тень улыбки, какая обычно возникает, если сердце наполняется благодарностью за все светлые моменты. — Мам, а мы ещё увидим Грейга? — спросила Пэрис, махая рукой в окно. — Быть может, детка...Быть может, когда-нибудь... — ответила Камра, поправив дочери волосы.       Автомобиль тронулся с места. Камра тоже взглянула на дом, и едва сдержала слёзы. Они снова вынуждены покидать место, к которому только-только привыкли, и которое в какой-то степени полюбили. Но на этом жизнь не заканчивалась. Им в очередной раз придется выстраивать своё счастье, по крупицам собирать осколки своих разбитых сердец, и единственное, что у них оставалось для этого — это любовь, которая с каждым новым ударом судьбы пробивала себе путь в вечность.       Я сижу у иллюминатора и чувствую, как самолет набирает скорость, взлетная полоса становится всё уже, всё отдалённее, пока не превращается в серую нить, которую вот-вот оборвут облака, и мне кажется, что эта нить — последняя связь с тем, что я когда-то называл домом, и она рвётся прямо сейчас, с тихим, неслышным никому, кроме меня, треском. Самолёт дрожит, набирая высоту. Все голоса смолкли, и осталась только вибрация турбин, равнодушная и механическая, как та машина правосудия, которая выплюнула меня, наконец, оправданным, но не живым.       Америка исчезает из-под моего крыла не плавно, как в сентиментальных фильмах, где герой машет рукой уходящему берегу, а рвано, клочьями, кусками перемолотой реальности: сначала исчезают очертания аэропорта, где нас провожали десятки плачущих глаз — мои родители, братья и Джанет, Ариадна и Чарли, Лиз Тейлор, Крис Такер, Маколей Калкин, Брайан и Мариам вместе с детьми, Ванесса и Николас. Это были те немногие, кто оставался верен, кто не продал меня системе. Следом под нами растаяли крыши пригородов, где в каждом доме, наверное, жили те, кто читал газеты с моим лицом на первой полосе и заголовком, от которого у меня до сих пор сводит желудок.       Я закрываю глаза, потому что смотреть на это исчезновение больше нет сил, и в темноте за веками я вижу себя — маленького мальчика, отчаянно ищущего украденное детство, того молодого человека, кто строил Неверленд как рай для всех детей, включая себя самого, того, кто верил, что если делать добро, то оно обязательно вернётся, и кто ошибался так горько, так разрушительно, что теперь даже вера в то, что завтра наступит рассвет, кажется мне непозволительной роскошью.       Я — изгнанник, и это слово, такое короткое вмещает в себя целую вселенную боли: изгнанник не всегда тот, кого выгнали пинками, а тот, кто уходит сам, потому что оставаться больше невозможно, потому что каждый угол здесь дышит ложью, каждое дерево помнит мой позор. Меня не изгнали законом — закон, этот слепой, глухой и безжалостный механизм, наконец соизволил произнести «невиновен», и эти несколько букв упали на чашу весов, перевесив горы лжи, но грязь, которой меня облили, не смывается оправдательным приговором, как клеймо не сходит с кожи после того, как его выжгли.       Камра спит, положив голову мне на плечо, и её дыхание такое ровное, такое спокойное, что я искренне завидую этой способности отключаться. Я благодарен ей за это молчаливое присутствие — её рука, лежащая в моей ладони, напоминает о ее словах: «Я здесь, я с тобой, я не отпущу», и эти слова не нуждаются в звуке, они пишутся прямо на моей коже, впитываются в поры, становятся частью моего кровообращения.       Дети тоже дремлют — Принс в наушниках, его голова откинута на спинку кресла, и я знаю, что он слушает мою старую запись, которую сам скачал вчера вечером, и это знание греет меня где-то под рёбрами, потому что он видит во мне лишь отца; Пэрис укуталась в плед. Никогда не забуду, как впервые взял её на руки, крошечную, моргающую, и пообещал себе, что никто и никогда не сделает ей больно, и она пока не понимает, что я — тот самый единственный человек, который отравит ей жизнь, а она не в силах будет заставить мир замолчать. Сэм вытянулся на двух креслах, его ноги в смешных носках с жирафами свисают с подлокотника, и он безмятежен, потому что для него я тоже пока просто папа, который иногда играет с ним в машинки и поёт колыбельные перед сном, и почему то в нем я сейчас увидел самого себя, я тоже мог бы спать так безмятежно, если бы у меня было детство. Наши младшие Адам, Мэлоди и Бланкет спят, прильнув друг к дружке. Грейс заботливо укрывает их, гладит по голове.       Я снова смотрю в иллюминатор: облака расступились, и внизу, далеко-далеко, словно зеркало, блестела река. Снова мне вспоминается маленькое озеро в Неверленде, по которому плавали лебеди и в центре которых били фонтаны. Однажды, сидя на берегу, я наблюдал такую картину: в час, когда вечерняя заря уже догорала, но ночь ещё не вступила в свои права, мир погружался в бархатные сумерки. Воздух становился прозрачным и звенящим, как хрусталь. На зеркальной глади тихого пруда, словно в древнем предании, скользили два белоснежных лебедя. Их плавное движение чертило едва заметную рябь, которая тут же исчезала, уступая место безупречному покою воды.       Моя Родина предала меня, и это предательство — не один удар кинжалом в спину, а тысяча мелких уколов: друг, который перестал отвечать на звонки, потому что боялся испортить репутацию; сосед, отводящий глаза при встрече, будто я мог заразить его своим позором; журналист, исказивший каждое моё слово, чтобы сделать из меня чудовище, потому что чудовище продаётся лучше, чем святой; прокурор, который охотился за мной десять лет, как за диким зверем, и не успокоился, даже когда суд сказал «нет». И теперь, когда всё кончилось, никто не извинился, никто не сказал «прости, я ошибался», никто не признал, что его перо и его микрофон были оружием, а не инструментом правды. Просто замолчали. Потому что следующая сенсация уже маячила на горизонте, а моё имя, как использованная салфетка, можно было выбросить — оно больше не приносило рейтингов, не кормило их ненасытную утробу.       И теперь я лечу на край света, где, как говорят, можно затеряться, стать никем. Замаскировавшись, я, возможно, смогу ходить по рынкам, покупать фрукты, смотреть, как восходит солнце над пустынными барханами, и никто не будет тыкать в меня пальцем. Я лечу в чужую землю, чтобы попытаться срастить сломанные крылья. Нет никакой гарантии, что они когда-нибудь вырастут снова, но всё-таки...       Слеза скатывается по моей щеке, и я не вытираю её — пусть скользит, пусть омывает душу...       И когда самолёт пробивает облака и в иллюминатор ударяет яркий, почти ослепительный солнечный свет, я жмурюсь на секунду, а потом открываю глаза и вижу небо — такое чистое и одинокое, далёкое от той грязи, в которой я увяз за последние годы, и всего на мгновение, на один удар сердца мне чудится, — небо смотрит на меня с состраданием, оно шире, чем моя боль. Может быть, где-то там, за этим горизонтом, меня всё-таки ждёт покой.       Но это только небо. Равнодушное, вечное, не ведающее ни справедливости, ни вины, ни изгнания. И я остаюсь один на один с этой пустотой, потому что даже небо не может стать моим домом, когда дом потерян навсегда, а я всё ещё жив и всё ещё должен дышать, должен двигаться, должен быть отцом, мужем, человеком — даже когда внутри меня давно уже никого не осталось, только этот холод, только этот страх, только эта бесконечная, безысходная тоска по стране, которая отреклась от меня.

От имени всего человечества: прости, Майкл!

Продолжение следует...