Часть 2. Глава 41. Ты - моя Родина

      Наверное, этот сущий кошмар никогда не закончится. На часах шесть утра. А я сижу на кухне и смотрю в одну точку, пытаясь собраться с мыслями, которые разметались в разные стороны, как и эта груда неоплаченных счетов на столе. Господь мой, как же я устала! Едва я немного разобралась с фондом, хотя там по-прежнему дел воз и маленькая тележка, как не успела обернуться, и вот, пожалуйста, новая проблема. Хотя, она, признаться, не такая уж и новая, просто отошедшая слегка на второй план.       Не так давно Майкл вынужден был продлить кредитную линию с Bank of America, а позднее мы узнали, что в апреле, прямо посреди суда, банк продал кредиты Fortress Investment Group — компании, которая специализируется на выкупе проблемных долгов. С Fortress нельзя договориться, они не дают отсрочек. Это был фонд прямых инвестиций. Их бизнес — дождаться, когда заёмщик сорвётся, и забрать залоги. Таким образом, Fortress сразу же наложила залоговое удержание на Неверленд.       Кроме того, оставались личные долги. Рэнди дал Майклу значительную сумму в долг ещё в начале судебных разбирательств. Я не знала точных цифр, но замечала напряжение, которое возникало между братьями всякий раз, когда речь заходила о финансах. Это была та самая неловкая ситуация, которая отравляла наши семейные встречи. Рэнди помогал Майклу, когда другие отвернулись, но у него тоже была семья. Он хотел вернуть свои деньги, и имел на это полное право.       Мы так же много задолжали сотрудникам Неверленда, которые поддерживали там порядок, следили за зоопарком. Сейчас я распродала некоторые свои украшения, чтобы выплатить им зарплату, и была вынуждена пойти на сокращение. Что сказать, долгов у нас как шелков. А вот с поступлениями денежных средств в нашей семье всё ещё печальнее. Доход Майкла от каталогов Sony/ATV и MiJac Publishing отмечались малой ликвидностью, потому что были вложены в активы, а не в наличные средства, и даже суммы от роялти едва хватало на покрытие платежей по кредитам, но не на повседневные расходы. Ни мои сбережения, ни средства с продажи ценных вещей, ни даже доход от вклада в биржевой инвестиционный фонд, некогда предложенный нам Брайаном, не вытягивали нас из долговой ямы. И в дополнение — все мои попытки экономить пошли прахом!       Боже! А ведь еще не закончился суд.       Голова кругом. Колю себе очередную дозу инсулина и пытаюсь отвлечься. Я не знаю, во что выльется эта ситуация, но сейчас я хочу побыть матерью и собрать своих детей в школу. Давай, Камра, вставай! Ты нужна своим детям!       После обеда, когда домашнее задание было выполнено, я отвезла Принса, Пэрис и Сэма в Энсино. Дети скучали по бабушке и дедушке, хотя надо сказать, дедушка редко уделял им внимание, что ко всему прочему радовало Майкла. Не любил он, когда Джозеф контактировал с внуками. Я и сама хотела отвлечься от бесконечных судебных коридоров, в которых даже воздух был пропитан ложью и ожиданием приговора. Майкл остался дома на попечение доктора Гарри, который обещал выписать новые рецепты. Однако, я ни сколько не сомневаюсь, что Майкл изберет для себя лучшее лекарство: примется возиться с младшей троицей.       Особняк на Хейвенхерст встретил меня запахом жасмина из старого сада, и ощущением жизни, текущей по своим, далёким от наших кошмаров законам. Внутри уже все собрались: мама Кэтрин хлопотала у плиты, Джо восседал в гостиной за рабочим столом в своём любимом кресле, листая какие-то бумаги. Джермейн и Рэнди о чём-то спорили в углу гостиной, но, заметив нас, тут же сменили гнев на милость, бросившись обнимать племянников. Я прошла на кухню, где Кэтрин, обняв меня, поинтересовалась состоянием сына, но я лишь покачала головой, потому что не находила слов. За чаем, когда дети убежали в бывшую комнату Майкла, где всё ещё хранились его старые вещи, разговор зашёл о самой наболевшей теме, звучащей в семействе Джексон вот уже полгода. — Что вы думаете делать после вынесения оправдательного вердикта, девочка? — обратился ко мне Джозеф, отложив бумаги. Невдомёк мне, почему он всегда называет меня девочкой, (тени оскорбления я в этом обращении не вижу), однако, каждый раз ощущаю себя глупеньким ребенком, не способным мыслить так же, как и он. Но, да не суть. Мне было отрадно слышать, что отец Майкла нисколько не сомневается в положительном исходе дела. — Мы не думали об этом, мистер Джексон. Сейчас я больше переживаю о состоянии Майкла. — А стоило бы подумать — он поднялся из-за стола, неспешно прошелся от одного окна до другого, загруженный какими-то мыслями. — Вы верите, что Майкла оправдают, мистер Джексон? — Конечно, и я в это верила, но оставались сомнения, что судебная система может быть беспристрастной по отношению к моему мужу, оттого я сама отчаянно нуждалась в подтверждении своей веры. — А ты разве сомневаешься? — обратился ко мне Рэнди. Его взгляд излучал осуждение, будто бы я только что публично предала Майкла. — Разве ты не видела работу мистера Мезеро? — Я хотела возразить, но не успела. — Дело не только в Мезеро. Он, безусловно, гений — вставил Джозеф. — Но у обвинения просто напросто нет НИЧЕГО. Никаких свидетелей, кроме этой жадной семейки, постоянно путающейся в показаниях, и бывших слуг, у которых зуб на Майкла. Под перекрёстным допросом их показания рассыпались, как карточный домик. На таком дерьме дело не выиграть! — Все это верно, но Майкл и сам не хило подставляется — подметил Джермейн. — Эта его дружба с детьми... — Джермейн! — отдернула сына миссис Джексон, улавливая недобрый намек. — Ты думай, что говоришь! — Я не имею ввиду ничего плохого, мама. Мой брат очень отличается от других людей. И все же, он во многом сам виноват в том, что с ним сейчас происходит. — Я снова хотела возразить, но, черт возьми, это было правдой, как бы горько ни звучало. Майкл очень наивен и по-детски верит в то, что мир можно изменить, отсюда и его отличительная особенность со всеми вытекающими последствиями. — Для тебя, наверное, не секрет, Камра, что ФБР и следили за ним десять лет — обратился ко мне Рэнди, будто бы пытаясь развеять мои сомнения. — Агентура была задействована по всему миру. Они прочёсывали и Неверленд, когда его там не было, копались в компьютерах, в самых грязных слухах, которые только могли найти. И ни-че-го! Ничего! Полагаю, это не может быть не учтено. — Я понимаю. Майкл при всем его успехе и влиянии не может влиять на действия такой организации, как ФБР — отозвалась я. — Естественно нет — подметил Джо. — Только всем глубоко плевать. Из Майкла сделали посмешище, а весь этот суд цирковым представлением...Поэтому — он снова обратился ко мне — Поэтому, я и спросил тебя, девочка, что вы собираетесь делать после суда? — Жить дальше, мистер Джексон — ответила я, не понимая, к чему он клонит. И хотя я не долюбливала Джозефа, почему-то с надеждой ждала, что он, как отец, пусть и далеко не самый лучший, предложит нам какой-то выход. — Жить дальше? — усмехнулся Джо. — После оправдания эти псы не успокоятся, будь уверена. Они найдут новых лжецов, придумают новые обвинения. Потому что охота на Майкла — это бизнес, и прибыль у него огромная. Его имя — это золотая жила для каждого поганого журналиста и прокурора, который хочет прославиться. Стоит ему остаться здесь, и они снова начнут копать.       Джермейн согласно кивнул: — Джо прав, Камра. Миру нужна сенсация! А мы должны думать о безопасности Майкла. — На что вы намекаете? — я уловила их мысли, но все-таки надеялась, что ошибаюсь. Взглянув на мать Майкла, тихо вытирающую слёзы на лице, я забеспокоилась. — Вам лучше покинуть эту страну — прямым текстом сказал мистер Джексон. Предложение прозвучало как гром среди ясного неба. Я застыла, вытаращив глаза в пустоту. — Майклу, да и тебе полезно сменить обстановку, милая, — добавила миссис Джексон и взяла меня за руку. — Посмотри, на тебе же лица нет. Ты так исхудала в последнее время. Ты тоже не спишь ночами, переживая за Майкла. — Миссис Джексон...Неужели мы должны пойти на такие меры? Куда нам ехать? — Не важно куда. Главное, чтобы вас там никто не узнал. Новое место, новые лица... Может быть, там Майкл сможет позабыть этот кошмар, написать новую музыку, вспомнить, кто он есть на самом деле. Я не хочу, чтобы вы уезжали, и буду очень тосковать и переживать. Но Джозеф прав. Если Майкл останется здесь, до него рано или поздно снова доберутся. Мой сын угасает на глазах, Камра, ты и сама это видишь.       Я слушала их, и внутри всё сжималось от ужаса. Как мы докатились до такого? — Но Неверленд... — простонала я, чувствуя, как голос предательски дрожит. — Неверленд принадлежит прошлому, Камра, — твёрдо сказал Джо, и в его старческих глазах блеснула странная грусть. — Тот Неверленд, который вы знали, уничтожили в день, когда туда вошла полиция и разгромила всё на своем пути.       С этим трудно спорить. Моё внимание снова переключилось на Кэтрин. Она кивнула, и в её взгляде я прочитала материнское благословение и материнскую боль. Да, они правы. Абсолютно правы. Джексоны не первый год живут в мире шоу-бизнеса, им хорошо известно, как там обращаются с теми, кто многого достиг. Они не преувеличивали опасность. — Куда нам ехать? Куда же...В какую страну нам отправиться, кто нас приютит?       Этот вопрос повис в воздухе. Ответа на него никто не дал.       Когда Камра вместе с детьми подъехали к воротам дома, солнце уже село, но небо на западе ещё хранило бледную, умирающую розовость. Сад тонул в сумерках, и только свет из окон дома падал жёлтыми прямоугольниками на траву. Я сидел в беседке, окруженной молодыми елями и вишней. После Неверленда территория нашего временного места жительства казалась совершенно крохотной, довольствоваться приходилось только беседкой, качелями в саду и небольшой детской площадкой. — Папа! Папочка! — воскликнули дети наперебой и бросились ко мне. Их объятия были подобны глотку свежего воздуха, океанской волной, что освежала в минуты самого глубокого отчаяния. — Как ваш день, дети? — Отлично! Бабуля угощала нас...ээ — Принс затормозил с ответом. — Мама, как это называется? — Лазанья, милый — улыбнулась Камра. — О, да, точно! Ты ел когда-нибудь лазанью, папа? — Конечно — А дедушка нам немного почитал сказку...— добавила Пэрис. — Неужели? — Ну, он прочитал одну страничку, а потом сказал, чтобы мы сами читали, ведь уже в школу ходим! — продолжила дочь. Очень похоже на Джо. Он никогда не умел проявлять любовь и нежность к детям. Оно и к лучшему. Лишь бы не прикасался к ним и не кричал на них. — Папа, а давай сыграем в прятки? — воскликнул Сэм. — Сейчас на улице темно, ты меня ни за что не найдешь! — Я немного опешил, ведь ноги меня сегодня едва слушались, а расстроить ребенка не хотелось. — Так, дети! — сразу вступилась жена. — Папа сегодня очень устал, поиграете завтра. — Нуу — надул губы Сэм. — Сэм, дорогой — она присела перед детьми на корточки — Пэрис, Принс, вы ведь помните, что у папы сейчас кое-какие трудности. И вы должны позаботиться о нем. — Да, мама... — сказали они хором. Печаль с лиц детей сразу ускользнула, и как же несказанно приятно видеть, что они ставят отца в приоритет перед любыми играми и развлечениями. — Молодцы, а теперь бегите в дом, чистите зубки и по кроватям. — А младшие братики и сестренка уже спят? — спросила меня Пэрис. — Да, дорогая. Адам, Мэлоди и Бланкет уже сладко спят — ответил я. — Можно к ним зайти, пожелать спокойной ночи и поцеловать? — Можно, только очень тихо, не разбудите — Хорошо, папочка! — дочь сразу оживилась. Чмокнув нас с Камрой, они убежали в дом. — Камра, — я протянул руку жене, прося ее присесть рядом. — Я так переживаю, когда вы ездите в Энсино. Джозеф не кричит на детей? — Нет, Майкл, не волнуйся. Он немного отстранен и холоден, но даже голоса на них не повышает. — Этот потому что ты рядом — заверил я. — При тебе он не посмеет... — Ты думаешь, он все такой же? — Даже не сомневаюсь. Он не изменился — Камра промолчала и уложила голову мне на плечо.       Прошло три дня. Время тянулось бесконечно долго, заставляя нервничать всё сильнее. Я перестал различать, где заканчивается один день и начинается другой, потому что роскошь, называемая сном, и знакомая здоровым людям, стала для меня недосягаемой. От множества свидетелей, которым мы потеряли счёт, шла кругом голова, и я не всегда мог вспомнить, кто из них говорил правду, а кто искал возможность наживиться. Все голоса слились в один сплошной, монотонный гул. Порой, чтобы выстроить в голове схему всего происходящего, уловить связь между датами, местами и событиями приходилось обращаться за помощью к моим адвокатам, в большинстве случаев, конечно, к мистеру Мезеро, и каждый раз, когда он терпеливо раскладывал передо мной на столе листы бумаги, испещрённые стрелками, цифрами и фамилиями, я чувствовал себя учеником, который пытается понять сложный предмет. Упорядоченная картина происходящего помогала вернуть чувство контроля и ясность.       Благослови Бог мистера Мезеро. Его ум, неумолимое желание добраться до истины, и порой обычные добрые слова помогали мне не сломаться. Если бы не он, возможно, я уже как минимум, лежал в отделении психиатрической больницы. — Знаете, мистер Джексон, — сказал он мне в одну из наших недавних встреч, и голос его, всегда такой уверенный на перекрёстных допросах, тогда вдруг стал значительно мягче и тише, — я за тридцать лет практики видел многое. Я защищал убийц, наркоторговцев, людей, которых можно назвать чудовищами, и вполне привык к цинизму, лжи, к тому, что клиенты часто бывают виновны в том, в чём их обвиняют, но моя задача — просто найти способ смягчить приговор или доказать, что улики недостаточны. Но с вами… с вами всё было по-другому. Я видел, как вы входили в зал суда каждый день, не смотря на то, что весь мир уже вынес вам приговор, когда заголовки кричали о вашей вине, когда даже те, кто когда-то называл себя вашими друзьями, отворачивались и делали вид, что не знают вас. И знаете, я видел в ваших глазах почти нечеловеческую выдержку, которая бывает только у людей, привыкших, что весь мир против них.       Что ж, быть может, я не зря все еще верю в человечество? Потому что кто-то верит в меня.       Я взял за правило проводить больше времени с Камрой и детьми. Кто знает, может, это последние мои счастливые минуты? И как бы я ни старался, верить в самого себя у меня не получается. У меня не осталось ни здоровья, ни вдохновения, ни денег. Даже свобода сейчас лежит на весах правосудия.       Сегодня около часа мы сидели в саду, качаясь на качелях и любуясь красотой звезд. Рядом на столике горели три свечи с ароматом сандала. Камра поставила их, не спросив меня. Она знает, что этот запах более каких-либо других действует на меня очень благотворно. Её пальцы медленно, успокаивающе втирали в мои волосы масло сандала, как тогда, много лет назад. Сколько же воды утекло. Сколько боли. Сколько предательств.       Глядя на огонь свечи и едва уловимый терпкий аромат, я спросил: — Интересно, какие они сейчас? — Кто, Майкл? — спросила Камра. — Сандаловые деревья. — Они подросли. Хочешь на них посмотреть? — Хотел бы...И погулять по дорожкам Неверленда... — Мы можем туда съездить. — Нет, я не могу... Это место осквернили. — Но Майкл... — Нет, Камра, нет — мои слова прозвучали пренебрежительно и твердо. Камра и раньше предлагала мне поехать на ранчо, видимо надеялась, что я смогу отойти от тех воспоминаний, но нет. Мне всё еще больно. — Хочешь посмотреть фото? — предложила вдруг Камра. — У тебя есть фото? — удивился я. — Каждый раз, когда езжу туда, стараюсь фотографировать местность. Животных. — Почему ты не говорила мне? — Я думала, ты не хочешь даже видеть всего этого — сказала она. Я задумался. Несомненно, смотреть на Неверленд сквозь призму фотографий тоже болезненно, но все-таки терпимо. — Покажи — сказал я, выдержав паузу. Камра отлучилась на пару минут в дом, чтобы взять фотоаппарат. Первое фото заставило мое сердце сжаться.       Передо мной те самые кованые ворота, по центру которых располагался герб ранчо: лев и единорог. Сотни раз я проезжал через них, с облегчением понимая, что я дома, что здесь я в безопасности. Золотая надпись нисколько не потеряла своего блеска, точно ее регулярно полировали. Фотография манила меня туда, но сердце упорно сопротивлялось. Следующее фото.       Карусели — немые свидетели всего, что происходило там в день ареста. Я вспомнил, как много лет назад, еще до появления Камры, каждую из них привозили в Неверленд, устанавливали, проверяли исправность. В детстве о таких аттракционах я мог только мечтать, и потому, когда повзрослел, с огромным удовольствием катался на них сам. Но особенно радостно было наблюдать счастливые улыбки детей, что приезжали сюда, слушать их звонкий смех. Теперь эти карусели никому не нужны, на них не сядет ни один ребёнок. С годами они превратятся в груду металла и сгнившего дерева. Не более. Я моргнул, сглатывая в горле ком.       И вот они, наши символы рая — девять сандаловых деревьев. Они и правда вытянулись, нарастили пышную крону. Так больно осознавать, что я не могу выйти теплым летним вечером и лечь по их сенью. Возможно, они вдохновили бы меня на новые песни? Следующее фото — мое Дарующее дерево. Как я скучаю по нему. Вот бы залезть туда, полюбоваться закатом, сидя на мощных ветвях. Чувствую, как слеза предательски вырывается из уголков глаз.       Раздался звонок на телефон Майкла. Ариадна. Сделав глубокий вдох, он принял вызов. — Привет, Ари — Папочка, как ты? — Я в порядке — солгал он. Его самочувствием мало кто интересовался в последнее время, поэтому любое проявление теплоты и заботы расценивалось как чудо. Господи! Сколько раз он за эти годы плакал...Я сбилась со счету! — Мы с Чарли сейчас недалеко от вас. Не против, если мы заедем? — Ты еще спрашиваешь? Конечно! Конечно, заезжайте! Почему ты спрашиваешь разрешения? Это твой дом!       Прекратив разговор, Майкл отложил телефон в сторону. Закрыв глаза, он попытался собраться с духом. — Я должен привести себя в порядок...— ничего не говоря, мой Маэстро поднялся с качелей и направился в дом. Он изо всех сил пытался казаться бодрым, так как не хотел расстраивать дочь.       Ариадна и Чарли прибыли через пятнадцать минут. Пока я расставляла на столе угощения, Майкл пошел их встречать. Радостные возгласы заставили и меня выскочить в коридор. Старшая троица, услышав голоса гостей, тоже прибежала обниматься. — Ари, Ари пришла! — вопила Пэрис, прижавшись к сестре. Следом вошел Чарли. — Привет, дорогая...Мальчики...Ах, вы все так здорово подросли! Вот, держите, это вам! — Ариадна вручила старшеньким шахматы — некогда обещанный подарок, и те вприпрыжку помчались изучать содержимое коробки. — Папа...— Ари обняла Майкла. На ее лице затаилась глубокая скорбь, что даже широкая улыбка не смогла ее скрыть. — Добрый вечер, мистер Джексон, это для вас! — Чарли пожал руку Майклу, вручая ему пакет. — О, Чарли, что это? — спросил он. — Это энчилада, мы с Ари сами готовили ее для вас — ответил парень, одарив Майкла улыбкой. — Дети, это так трогательно, я обожаю это! — Майкл любил мексиканскую кухню, и с радостью принял угощение, приготовленное детьми, и даже не смотря на отсутствие аппетита, я точно знала, что он обязательно его попробует, возможно, даже насильно затолкает в себя, потому что в это блюдо вложена любовь детей. — О, миссис Джексон, а это для вас! — обратился он ко мне, вручая небольшой букет альстромерий. Сколько помню, Чарли никогда не приходил без цветов. Мы сели за стол и дети первыми стали рассказывать о своих делах на работе и планах на жизнь. — Ари, а ты в этот раз не привезла те вкусные конфеты? — спросил Сэм. — О, нет, милый. Мы не заезжали в кондитерский магазин Чарли сегодня. А вы разве уже все съели? Я ведь большую упаковку вам привозила буквально неделю назад! — Если бы! Папа съел все конфеты! — Сэм засмеялся, указывая на Майкла. Ему было вовсе не жаль сладостей для отца. — Сэм! Это...— Майкл попытался протестовать, но было поздно. Что-что, а это грешок ему скрыть не удалось. — Да, я тоже видел, как ты тайком таскаешь конфеты! — сдал его с потрохами Принс. Все рассмеялись. Майкл виновато улыбнулся, подняв руки: — Ничего я не тайком. Я просто... проверял, не испортились ли они. — Ага, проверял! — поддержала братьев Пэрис. — Пять штук за один раз! — Ну, это была тщательная проверка, — Майкл хихикнул и пожал плечами. — О, кстати, забыли сказать. Мы решили завести собаку! — сообщил новость Чарли, пробуя угощения. — Правда? Это же здорово! — оценил Майкл. — А какая порода? — Лабрадор — ответила Ари. — Они очень добрые...— прокомментировала я, вспоминая, что у меня тоже был лабрадор. — Отличный выбор. — Папа, мама, я тоже хочу собаку! — воскликнул Принс. — Возможно, когда-нибудь мы заведем её — предположил Майкл. — Камра, если правильно помню, у тебя ведь тоже...? — Да, правильно помнишь. У меня тоже когда-то был лабрадор. — Папочка, а ты научишь нас играть в шахматы? — напомнил Принс. — Конечно! — Майкл заметно оживился — Давайте ребята, идем...— он помчался в гостиную, попутно распаковывая коробку. Чудесным образом его лицо просияло, будто бы подарок предназначался ему. Он сел на ковёр, по-турецки скрестив ноги, и пододвинул к себе с шахматы. Дети сели полукругом, с любопытством разглядывая фигурки. Чарли присоединился к ним. — Смотрите, — Майкл поднял пешку, повертел её в пальцах, и в его голосе появилась та самая, знакомая Камре учительская нотка, которая иногда проскальзывала, когда он объяснял детям что-то важное. — Это солдаты. Их много, и они самые слабые, но именно они начинают бой. Ходят только вперёд, на одну клетку, а бьют — наискосок. — А кто самый сильный? — спросил Принс, уже примериваясь к доске. — Ферзь, — Майкл взял чёрную фигуру с короной. — Он ходит и по прямым, и по диагоналям, куда захочет. Как танк. Но его легко потерять, если зевать. Поэтому берегите ферзя! — А это что за башенка? — уточнила Пэрис, протягивая отцу фигуру. — Ладья. Она ходит прямо, как по коридору. А это слон...Он ходит только по диагонали, но своих цветов. Слон, который на белых клетках, ходит только по белым, а тот, что на черных клетках по черным. Конь ходит буквой «Г», может перепрыгивать через другие фигуры. Он самый хитрый. А король, — он поднял фигуру, — ходит только на одну клетку, медленно, как черепаха. И его нельзя оставлять под боем. Если королю мат — игра кончена. — А мат — это когда его съели? — уточнила Пэрис. — Нет, — Майкл покачал головой. — Короля никогда не съедают, это было бы невежливо. Мат — это когда ему некуда убежать, и он сдаётся. Как я, когда вы меня щекочете...       Мы с Ари вернулись на кухню, я разлила нам ромашковый чай. Я все никак не могла подобрать в голове слов, чтобы сказать дочери о намерении покинуть страну. Захочет ли она поехать с нами или предпочтет остаться? Конечно, у нее своя жизнь сейчас с Чарли, и глупо дёргать ее на другой конец земли в полную неизвестность, а с другой стороны, я не найду себе покоя, если оставлю ее здесь одну. Боже! Пощади мой разум! — Ты печальна — подметила вдруг дочь. Да, у меня, вероятно, все на лице написано. — Мыслей много — попыталась оправдаться я. О том, сколько видела истерик Майкла, я не говорила Ари, и молчала о том, как сама задыхалась от боли и ревела в подушку от собственного бессилия. — Он так и не спит по ночам, да? — задала она вопрос, и мое молчание стало ей ответом. — Он звонит мне иногда ночью... — Правда? — удивилась я. — Он не рассказывал — Он, бывает, спрашивает, верю ли я ему — по щекам Ариадны потекли слёзы. — Я говорю, что никогда не сомневалась в его невиновности, я ведь столько лет прожила с ним бок о бок. Он меня растил, воспитывал и я видела его отношение к детям...— дочь сделала глоток чая — А еще он хотел, чтобы мы жили с вами. Боится. Что журналисты атакуют наш дом или что его недруги как-то навредят. Он даже настаивал на том, чтобы нанять телохранителей. Я отказалась. — Зря. Его опасения не безосновательны, Ари — Нет...Нет, я не хочу так жить! К тому же, чем больше охраны, тем сильнее ко мне будут прикованы взгляды вокруг. — Ты дочь Майкла Джексона — обреченно констатировала факт я, пожав плечами. Да, и этим всё сказано, этим фактом предрешена судьба — всю жизнь скрываться и осторожничать в любых отношениях с людьми. Ари очень редко показывается на публике и старается скрывать свою личность, находясь в общественных местах, а интервью, и то краткое, давала лишь раз: когда Майкла снова обвинили в растлении. Тогда он заявила: я знаю своего отца, и родись я тысячу раз, выбирала бы своим отцом только его. — Ари, послушай...Скоро наступит день, когда вынесут приговор. — Его оправдают — добавила она, без тени сомнения в глазах. — Конечно. Да, оправдают. Но боюсь, в покое его не оставят. Мы должны спасти его...— Я взглянула на моего Маэстро, лежащего на полу в гостиной. Он продолжал объяснять детям правила игры. Мои глаза снова заслезились. — Как? Увезти его в другую страну? — предложение Ариадны прозвучало как шутка, хотя это была единственная спасительная правда. Я промолчала и внимательно посмотрела на дочь. — Подожди...ты серьезно сейчас? — Знаю, Ари, это дико звучит и нелепо...— я не успела договорить, как Ариадна соскочила со стула, и, прижав ладонь ко лбу, начала метать взгляд по сторонам. По глазам я видела, что за эти секунды в ее голове пронеслась не одна стая мыслей, разных сценариев и выводов. — Ари, я больше не могу смотреть на то, как его мучают. — Ты права — ответила она, выдержав долгую паузу. — Совершенно права. Если он останется здесь, на него снова начнут нападать. Да и смена обстановки ему пойдет на пользу. Нужно решить, куда вы поедете. — Мы? А… ты? Не с нами? — сердце у меня вдруг словно рухнуло в бездну. — Я не хочу, чтобы это выглядело, как предательство...— она виновато склонила голову и зажмурила глаза. — Но я не могу все бросить... — Что ты говоришь такое? — развела я руками. — Дело вовсе не в предательстве...Я переживаю, что ты здесь останешься совсем одна... — Как же одна? Со мной бабушка Кэтрин и Джозеф. Мы неплохо ладим с Джанет. К тому же, у меня есть Чарли — дочь посмотрела на своего молодого человека, разыгрывающего сейчас с Майклом шахматную партию, чтобы показать детям наглядный пример. Чарли и правда славный парень, искренний и добрый, на него можно положиться. И всё же, сердце...противится тому, чтобы Ари осталась в США. — К тому же, я постараюсь немного присматривать здесь за Неверлендом. Знаю, отец не может туда сейчас вернуться, слишком это больно. Но я лелею надежду, что может быть, когда-нибудь... — Я понимаю, Ари — я взяла дочь за руку, смиренно соглашаясь с ее выбором. — У тебя своя жизнь сейчас. Но я не представляю, как буду жить, зная, что ты от меня за тысячи километров. — Ты должна спасти отца, мама...Это главное — сказала дочь. Её губы задрожали — Спаси того, кто всю жизнь спасал этот никчемный мир. Если не ты, этого никто больше не сделает. — Дочка...— я бросилась ее обнимать, и мы вместе тихо расплакались. — Прошу, и себя береги — сказала она. — Ты давно была у врача? Что с твоим сахаром? Ты сильно похудела. — Ничего. Я справлюсь. Это всё из-за стресса. — Тебе ведь нельзя нервничать...— я почувствовала, как Ариадна сжала меня крепче. — Я не прощу никогда этот мир...за то, что он сделал с самыми близкими мне людьми! — Мы всё переживем, Ари — я погладила ее по спине. — Обязательно переживем!       Сегодня Камра обрушила на меня полную неожиданность.       После суда нам желательно покинуть страну.       Я остался один в комнате, когда Камра вышла, услышав телефонный звонок, и в этой тишине мои мысли вдруг обрели ясность, которая приходит только в минуты полного одиночества, когда не на кого смотреть и не с кем спорить, кроме самого себя.       Отъезд, о котором она говорила так мягко и так твёрдо одновременно, являлся не просто сменой географической точки на карте, а окончательным признанием того, что война, которую я вёл с этой страной всю свою сознательную жизнь, была проиграна, потому что невозможно победить систему, которая не сражается по правилам, а просто перемалывает тебя в своих жерновах, даже когда ты не виноват. Особенно когда ты не виноват.       Я помню, как гордился тем, что весь мир лежит у моих ног, и эта страна была готова носить меня на руках за мою музыку и ту радость, которую я дарил миллионам, но теперь с горечью осознаю, что эта же страна не просто отвернулась, а активно пыталась стереть мое имя из истории.       Как странно устроена человеческая память. Она способна забыть все добрые дела и сконцентрироваться на одной грязной лжи, которую повторяли так часто и так громко, что она стала казаться правдой.       Что значит потерять Родину? Какого жить на чужбине? Бесспорно, это не только лишиться права жить на определённой территории, но и потерять ту невидимую связь, которая делает воздух родным, а небо — своим, когда даже запах дождя напоминает о детстве, проведённом в Гэри, где я, бывало, бегал по лужам, не задумываясь над тем, что такое предательство.       Погруженный в эти мысли, я стою у окна и смотрю вдаль. Где-то там, за стенами этого чужого нам дома, находится Неверленд. Моя страна детства, мой рай, который осквернили люди и из которого я изгнал себя сам. Так что пожалуй, мне не впервой становиться изгнанником. Уверен, меня и с этой планеты изгонят когда-нибудь…       Иду прочь из комнаты, сам не зная, куда. В последнее время я часто брожу по дому, наматываю круги по саду, изучая кусты и деревья, и не знаю, куда деваться. Мне тесно здесь. Но смею ли я жаловаться? Выхожу на веранду, и вижу перед собой женщину, которая держит на руках нашего младшего сына, в то время как двое других возятся в песочнице, пытаясь построить замок, и вдруг с такой ошеломляющей ясностью понимаю, что она и есть моя Родина. Возможно ли, что Родиной может стать не территория, отмеченная на картах границами и столицами, а человек, чье сердце бьется в унисон с моим? Наверное, это звучит слишком поэтично, но мне по душе эти мысли. Рядом с Камрой я перестаю быть изгнанником, потому что изгнание заканчивается там, где начинается её прикосновение.       В подтверждение истинности своих рассуждений могу заявить о том, что уже давно не задаю себе вопрос о том, какие стены меня окружают — свои или чужие, потому что каждый дом, где я ощущаю аромат сандала, становится для меня таким же родным, как Неверленд в его лучшие годы, когда карусели крутились под детский смех. С появлением в Неверленде Камры много лет назад мое сердце стало иначе биться. Её загадка, её пугливость, присущая лани, магия, влекомая от восточных танцев притягивали меня подобно тому, как подсолнухи тянутся в сторону солнца. И наша разлука, пропитанная ароматом вечности и несбыточных надежд, сделала Камру неким трофеем, за которым сколько бы я ни тянулся, получить долгое время не мог, и это сделало ее особенной, бесценной.       Прошло два дня. Мы с Камрой рассматривали несколько вариантов, куда могли бы отправиться после исхода судебного разбирательства. Положительного, разумеется. Все вокруг мыслили позитивно, но мне почему-то легче не становилось. Я твердо внушил себе, что обязательно что-то пойдет не так. Ночные кошмары стали донимать значительно чаще. Страх приобретал вселенские масштабы, заставляя меня каждый вечер перепроверять окна и двери. Смогу ли я успокоиться, если покину Америку?       Звонок от Джермейна застал меня в ту самую удачную минуту, когда я покинул детскую комнату после прочтения сказки, успев лишь захлопнуть тихонько дверь. Я быстро нашарил в кармане домашнего халата мобильный и принял вызов. — Вечер добрый, Майк — Джермейн, рад слышать тебя — я попытался добавить в свой голос нотки радости, но, кажется, прозвучало не очень убедительно. — Как твое здоровье? — Я в порядке. — Аллах с тобой, брат. Я молюсь за тебя каждый день. Майкл, вы говорили с Камрой? Приняли какое-то решение? — Если ты про отъезд...То пока еще нет. — Послушай меня, брат — интонация его голоса изменилась, стала более настороженной — Ты ведь помнишь шейха Абдуллу? — Конечно. Я никогда не забуду его помощь. — У него есть для тебя весьма интересное предложение. Полагаю, ты должен очень хорошо подумать над ним. — Я готов выслушать — Для тебя не секрет, что он твой большой поклонник и мечтает работать с тобой. По этой причине он приглашает тебя и твою семью к себе в Бахрейн. Все расходы он берет на себя. Взамен он хотел бы сотрудничества, надеется, что вы сможете выпустить совместный альбом. — Джермейн...— Идея звучала весьма заманчиво, да только я еще не оправдан, и моё вдохновение на создание новых песен, сомневаюсь, что вернется. — Это любезный жест со стороны шейха, но пока я ничего не обещаю. — Несомненно, тебе нужно подумать. Не торопись.       Страны Ближнего востока вызывали во мне смешанные чувства. С одной стороны они манили загадкой, представляли собой мир, сотканный из песка, редких живительных оазисов, ярких звёзд посреди ночного неба и притягательных танцев. Но вместе с чарующей красотой восток разделял мою жизнь, воскрешал в памяти одну из самых глубоких ран: он долго держал вдали от меня любимую женщину. До сих пор помню, как я, ошарашенный, стоял в стороне и наблюдал за тем, как ту, ради которой я прилетел на другой континент, целует другой мужчина. Моя надежда увяла в ту минуту столь стремительно, как увядает хрупкий цветок посреди знойной пустыни.       Бахрейн, Катар или ОАЭ — всё одно. Теперь терзаю свой бедный разум предположениями о той жизни, которая ждала Камру, не вырви я её из Катара. Вспомнила ли бы она меня, захотела бы вернуться? А если нет, то чьей бы женой сейчас была? Смею напророчить — Аджмаля. Вот, кто с вероятностью в девяносто девять процентов сделал бы ее счастливой и свободной. Осыпанная золотом и бриллиантами, она бы и знать не знала, что такое долги. Я стал причиной большинства её мыслимых и немыслимых страданий, и теперь, рискуя сесть за решетку, вдогонку обрекаю на гордое одиночество до конца дней, потому что сомневаюсь, что смогу дожить до тех времен, когда снова увижу свободу. Какой же я глупец, непростительный безумец, не сумевший отказаться от собственного каприза! Вот, если бы я мог всё вернуть…       Капли дождя умиротворенно стучали по крышам, мягко и приглушенно окропляли собой деревья и кусты, делая их своими музыкальными инструментами. Вместе они издавали неразборчивый, убаюкивающий шепот. Ветер — этот вечный неуловимый странник, не имеющий ни формы, ни цвета, дарил на удивление ласковые прикосновения. Майкл сидел на веранде в плетёном кресле, уставившись в одну точку. Рядом на столике лежало печенье с шоколадной начинкой, приготовленное супругой еще утром. Дети полностью расправились бы с лакомством за пять минут, если бы она не попросила оставить немного для отца. Но Майкл не притронулся к нему, потому что его желудок, как и всё его существо, был сжат в такой тугой, болезненный комок, что даже мысль о еде вызывала тошноту.       Камра, вернувшаяся из фонда, вышла на веранду и замерла, увидев его одного — столь усталого и беззащитного, несмотря на все его миллионы и мировую славу. Все её сегодняшние разговоры с финансовыми аналитиками, отчёты о спонсорах, все звонки от встревоженных сотрудников фонда утратили какое бы то ни было значение, потому что единственное, что не даёт покоя и даже пугает — это состояние человека, чья судьба окончательно решится меньше, чем через сутки. — Ты не ужинал? — спросила она, прекрасно зная ответ. Майкл молчал, и его молчание было тяжелее любых слов, потому что в нём слышалось всё — и страх, и усталость, и та глухая, безысходная тоска, которая поселяется в душе человека, когда он перестаёт верить в справедливость, даже когда все доказательства говорят в его пользу. — Я ничего не хочу, — наконец произнёс он, понимая, что его жизнь уже никогда не будет прежней, даже если его оправдают. Камра опустилась на колени рядом с креслом, взяла его холодную, безвольную руку в свои ладони и, глядя в глаза, попыталась улыбнуться. — Завтра решающий день, тебе нужны силы — сказала она. — Завтра всё закончится... Он слушал, но его взгляд оставался пустым, устремлённым куда-то в темноту сада, где ветер играл с листьями, но казалось, что он смотрит в ту самую бездну, которая ждёт его завтра, если присяжные вдруг решат, что его вина доказана, несмотря на отсутствие улик, несмотря на лживых свидетелей, несмотря на всё то, что казалось таким очевидным для тех, кто верил в его невиновность. — Они могут признать меня виновным — прошептал он, наконец, переведя взгляд на неё. — Системе нужна жертва, Камра. И я слишком долго был этой мишенью, чтобы отпустить просто потому, что я не совершал того, в чём меня обвиняют.       Жена хотела возразить, заново повторить аргументы, к которым они приходили самостоятельно много раз, напомнить о тех титанических усилиях, что приложили мистер Мезеро и его команда, борясь с обвинениями, но неожиданно и сама почувствовала дикий страх. Очевидное в ходе десятков слушаний давно всплыло на поверхность, но никто не может дать гарантию, что правосудие в решающий момент не будет куплено. — Станцуй для меня. Пожалуйста...— он сжал ее ладонь. Карие глаза мгновенно наполнились слезами, отчаяние и пустота смешались в них, не оставив места надежде. Он желал сохранить в памяти прекрасный момент, и отказать ему сейчас — значит предать ту любовь, которая держала их на плаву все эти годы. — Прошу...— добавил он слабым голосом, боясь отказа. — Возможно, я больше никогда не увижу, как ты танцуешь... — Майкл — Камра противилась его негативному настрою — Не говори так... — Она поднялась на ноги и резко отвернулась, отпустив его руку. Зачем он раньше срока загоняет себя в заточение? — Мой лунный свет, — проговорил тихо Майкл и снова взял ее за руку — Пожалуйста, станцуй...       Она закрыла глаза, сделала глубокий вдох, чувствуя, как воздух, наполненный вечерней прохладой и свежестью, наполняет её лёгкие, и медленно, почти нехотя, обернулась. — Поднимись в нашу спальню через десять минут...— сказала она, вытирая слёзы, и покинула веранду.       Когда он открыл дверь, мир перед глазами преобразился яркими огнями десятка свечей. Перед ним стояла женщина — чистое воплощение знаменитой Шехерезады, сошедшее с персидских миниатюр. Казалось, он сейчас моргнет и мгновенно окажется среди просторных гаремных комнат, где наложницы танцуют для султанов под звон цимбал и шорох шёлковых шаровар. На ней был костюм белого цвета с золотистой вышивкой: лиф, расшитый мелкими стразами, отражающими пламя свечей, расставленных по комнате, и струящаяся юбка из тончайшего шёлка, украшенная на талии широким поясом, с которого свисали нити из бисера и камней. Три золотые нити, ниспадая на лоб, были вплетены в ее густые, окрашенные в каштановый цвет волосы. Вуаль из тонких цепочек со стразами закрывала нижнюю часть лица, открывая только яркие глаза, подведенные черными, двойными стрелками.       Негромкая тягучая музыка растекалась по стенам, окутывала его разум и сердце подобно шёлковому одеялу, а ударные сплетались с ритмом сердца, то бешено бьющегося, то замирающего. Она подошла к нему, протянула руку, и он, заворожённый, вложил в её ладонь свои дрожащие пальцы. Сопроводив его к кровати, застеленной белым покрывалом, она усадила его на край и ласково провела руками по его волосам и скулам. Майкл ощутил в этом жесте столько нежности и власти, что он почувствовал себя одновременно и королём, которому преподносят дары, и ребёнком, которого укладывают спать.       Её руки, украшенные широкими золотистыми браслетами, поднимались медленно, как крылья уставшей птицы, которая всё ещё пытается лететь, извивались подобно змеям, ищущим солнце. Бёдра описывали в воздухе плавные, завораживающие восьмёрки, а затем, неуловимо изменив ритм, перетекали в каракатицу, а бесчисленные нити, свисавшие с пояса, переливались на свету, будто струи дождя в солнечных лучах в тот самый миг, когда ноги, дрожали на мелкой тряске.Когда танец закончился, Майкл подошел к жене и, выдержав на ней долгий, пристальный взгляд, обнял. Она обняла его в ответ. — Что бы завтра ни случилось, я запомню это...— прошептал он ей на ухо. — Завтра твои крылья расправятся, Майкл — ответила Камра. — Ты взлетишь...Взлетишь, отряхнув со своих крыльев грязь...Ты будешь свободен...