˚₊‧꒰ა 恋 ໒꒱ ‧₊˚

      Айзава ненавидел себя.       Она выглядела старше своих пятнадцати, думала не на свой возраст, вела себя как взрослая.       Айзава ненавидел себя за эти мысли, потому что ни к чему хорошему они не приводили. Жалкие оправдания тех, кто заглядывается на подростков, будучи тридцатилетним мужчиной. Одиноким, неженатым, ещё и учителем. В первый же день он подметил, как она щебетала, точно маленькая птичка, с новыми одноклассницами. Она любила хмурить лоб, когда думала или была недовольна. А ещё у неё были длинные светлые волосы. Ему не нравились блондинки. Не нравилась она. И её выпирающие позвонки в геройском костюме с открытой спиной ему тоже не нравились.       Айзава ненавидел себя.       Потому что искал очередной повод отчислить её, как отчислил сто пятьдесят студентов до неё. Тогда никакая совесть не грызла, ведь отчислял и большую часть зачислял обратно, чтобы разогреть кровь адреналином и воспитать желание трудиться. Одну, правда, отчислил, но так и не вернул. Был моложе, в груди дотлевал мятежный, бунтарский костёр. Позволил раз перейти черту. Не выступил инициатором, но и не смог сковать себе руки, будь они прокляты. Пресёк быстро, на следующий же день нашёл причину для отчисления, никак не связанную с тем, что его кисти опустились на узкую талию ученицы. Порекомендовал её в Шикецу, чтобы в стенах UA не видеть. Ему казалось, что она тоже вела себя старше своего возраста. Но Айзава людским грехам отчаянно не поддавался. Это был единственный раз, когда он дал слабину. Никогда больше он не видел в учениках её.       До этого года. Среди поступивших она.       — Котори-чан, идёшь в столовую? — зовёт Урарака, остановившись в дверном проёме класса, и дружелюбно машет рукой.       — Да, сейчас! — отзывается она, и на её лице засияет светлая улыбка.       Айзава проводит их взглядом и выдыхает, глаза трёт, чтобы не видеть, как школьная юбка колыхается. Он привык считать себя человеком сдержанным и порой отстранённым. Работа-работа-работа. Ничего кроме. Короткий роман на свадьбе бывшего однокурсника, закончившийся недопониманием, не в счёт. Напился — не оправдание, но в тот день было совсем гадко на душе. Потому что не то. Ничего ему не подходит. Отшельником хотел быть, затворником, сидеть себе на уме и стучать по клавиатуре, заполняя очередные отчёты. Понятная жизнь, размеренная и до ужаса предсказуемая. То, что нужно.       Айзава ненавидел обращать внимание на неё.       Котори влюбчивая. Что не так удивительно для её возраста. Либо очень уж общительная, но Айзаве казалось, что её чрезмерная тактильность не играла ей на руку. Всех по плечам хлопала на тренировках, часто на парты садилась к мальчикам, ногу на ногу закидывала и вновь щебетала. Не его дело. Пусть общается. Но одну слабость он понял — ему нравятся женские колени и подколенные ямки. Котори будто прознала о его порочном пристрастии и начала носить колготки. Апрель отцветал, температура стремительно повышалась. А она надевала колготки.       Айзава ненавидел то, что причин исключать её не было.       Она старается, что называется, костьми ляжет, но героем станет, даже если весь мир встанет против неё.       Айзава ненавидел себя за то, что не заметил проблемы в её колготках.       Те были чересчур плотными, отчего совсем не проглядывали румяные коленки. Тогда взгляд невольно опускался на выпирающую косточку на щиколотке. Айзава решил отдалиться. Он пытался сделать это и раньше, когда на студентов напали злодеи в самом начале года. Оставили шрам на щеке и локте. Ещё легко отделался. Но помнил её слова: «Ой, Айзава-сенсей, классный пластырь у вас». Мелочь. Глупая мелочь. Асуи тоже много чего говорила, но то ещё можно отнести к разряду обычной заботы, коя присуща студентке-лягушке.       — А у вас шрамы не болят в плохую погоду? — спрашивает Котори, облокотившись на учительский стол.       И рассматривает его лицо с таким интересом, неподдельным и чистым. А он небритый, скупой на эмоции, вечно недовольный и уставший в ответ смотрит на неё. Внешний вид его волновал мало, честнее сказать — не заботил совсем. Котори за собой следила, ухаживала. Волосы приглажены, ничего не торчит, на губах блеск розовый, на ресницах тушь чёрная. Она красилась в академию, но слишком невинно, чтобы кто-то её за это ругал. На запястьях нет-нет есть браслет, на тонких пальцах иногда кольца. И маникюр аккуратный, бежевый. В её возрасте так тщательно за внешностью следят редко. Разве мало им задаёт, если время есть прихорашиваться?       — А должны? — сухо парирует Айзава, продолжая играть в гляделки.       Чёрные глаза с воспалёнными белками против её светлых, как рассветное небо зимним утром, глаз. Она красавица. Это не из личных предпочтений Айзавы, это признанный факт. Она дарила всем внимание и охотно получала в ответ. Ей несложно. А ему всё тяжелее. Мимолётная ошибка прошлого учтена, лишь скребётся в груди всякий раз, когда Котори подходит к нему, чтобы спросить о чём-то бессмысленном. Видимо, он и впрямь задаёт им мало.       — Не знаю, — Котори пожимает плечами, — мне так бабушка говорила.       И уходит, оставляя в воздухе флёр из сладких духов. Айзава болен.       Лечение у недуга одно — продолжать быть строгим и закрытым учителем, в особенности для неё. И как можно реже смотреть. Всё само пройдёт.       Айзава ненавидел себя за то, что в попытке отстраниться не заметил её проблем.       Почему-то Котори нарочно задерживалась в классе после урока, если последний был у Айзавы. А ещё она зачем-то начала выполнять работу старосты, носила ему тетради в учительскую, спрашивала не сильно ли он устал. Вроде всего пару дней походил забинтованный полностью, а она всё переживает за него.       — Займись чем-то полезным, — как заведённый повторяет он снова, не желая принимать заботу студентки.       — Это, то есть, вам чай принести? — улыбается Котори, руки за спину заводит и наклоняется к его столу в учительской.       — Иди, над причудой поработай лучше, — Айзава игнорирует её заигрывания, ищет слова достаточно грубые, но не жестокие. — Контроль всё ещё хромает, отстаёшь от остальных.       — Даже Мидория контролирует причуду лучше меня? — Котори удивляется.       — Да, — врёт внаглую Айзава и бровью не ведёт. А как ещё? Лишь бы поскорее с глаз скрылась.       — Бесстыдник-сенсей, — в шутку роняет Котори, — извините уж, но врушка из вас никакая, — смеётся она.       — Если не считать Мидорию, то ты худшая, — ровно выдаёт Айзава и кончиком карандаша показывает на экран монитора с результатами последнего теста. — Поменьше болтай и побольше учись, если на самом деле хочешь стать героем.       Он знает, что мечта её сильная. Она хочет. И на теоретических занятиях выступает пока лучше, чем на практике. Совершенно никаких причин её отчислять нет, успеваемость пусть и низкая, но всё ещё выше, чем у тех, кого Айзава не сразу принял в ряды студентов.       — Хорошо-хорошо, — отступает Котори и выпрямляется, вновь лоб хмурит, но вскоре возвращает улыбку.       Дверь открывается, Эктоплазм входит с кипой тестов по математике. Пришёл проверять работы. И Котори наконец понимает, что пора ей идти.       — До свидания! — на выходе кланяется она и скрывается в коридоре.       — Что-то они все слишком активные, — вздыхает Экстоплазм и садится за соседний стол.       — Слишком, — соглашается Айзава.       На занятии они придумывали геройские имена, когда прошёл Спортивный фестиваль UA. Полночь откровенно критиковала, а порой не выбирала слова, когда выдуманная кличка ей очень уж не нравилось. Котори с её «Светлячок» она сказала, что наивно. Кто же будет бояться букашку-светлячка? Точно не злодеи. Посмеются, подразнят. Тогда родилась «Винк». Айзава, увы, запомнил первый вариант.       Светлячок.       В самом деле ей подходило. Причуда — фотокинез. Не создание света, а управление им. Ослепить датчики роботов на вступительном экзамене, подтолкнуть, насколько физических сил хватит. Сдала ведь, к каждой практике придумывала что-то новое. И совершенно беззащитной была в кромешной тьме. Айзава знал, как помочь. Готовил и для неё программу подготовки в летнем лагере. Хотя бы из звёзд и луны в ночи она должна высекать максимум света. Не все герои универсальны, но все стремятся. Может, пойдёт преподавательницей после обучения.       Айзава ненавидел себя за то, что слишком много думал о ней.       И думал не так, как должен был, потому что летнюю рубашку с коротким рукавом она надевала поверх телесного цвета водолазки. Как нельзя кстати на горизонте появился студент из общеобразовательного — Хитоши. У Котори пропал смысл задерживаться после занятий, потому что Айзава шёл тренировать другого ученика. Он начал остывать и был тому безмерно рад.       Летний лагерь начался с очередной тренировки, в лучах закатного солнца уставшие студенты валились с ног и умирали с голоду. На еду налетели, будто с голодного края прибыли. Котори покачивалась, когда еда — очень вкусная — казалась ещё вкуснее после долгого сражения в лесу.       — В тебя куда лезет столько? — беззлобно удивляется Киришима.       — М? — Котори хмурится и глядит на него возмущённо. — Я по-твоему обжорка? Толстушка? Ты как смеешь такое говорить женщине?! — она машет рукой с палочками, желая пристыдить одноклассника за необдуманные слова.       Женщине. Айзава хмыкает незаметно. Девушка же, юная очень. А потому ему стоит держать себя в рукавицах ежовых, из головы вытряхнуть грязные мысли о ней. Их и не было почти. Разве что её коленки вспомнились в мучительной полудрёме, когда он свалился в кровать от переутомления. Переработки сказывались плохо. Особенно плохо, когда реальность мешалась со сном, а под завесой ресниц возникал её светлый лик. Айзава болезненно надеялся, что все его метания не просачиваются наружу, а Котори просто так много смотрит на него в последнее время. Если вдруг он оказался — не дай Всевышний такую награду — её типажом мужчин, то отвязаться будет гораздо сложнее. А есть ли у старшеклассниц типаж? Он подобных Котори видел, в UA редко, но среди обычных школьников такие кадры встречаются часто. Ярлыков не навешивал, всё же не его дело, сколько за спиной у студенток симпатий. Но про таких говорили, что они всё попробовали ещё в средней школе. Нет, не шлюха. Даже не распутная девица. Всего лишь влюбчивая и любвеобильная.       Будь Айзава ещё старше и более отвратительнее (таковым он себя считал из-за неподобающих мыслях о девичьих коленках), то, вероятно, назвал бы её нимфой в самом кошмарном значении слова. Прибавить наивность и вот — объект для использования и удовлетворения плотских утех готов. Но в UA все грезили о геройстве и дружбе, пускай и пора первых влюблённостей всё же достигала пика в их возрасте, полном перемен и ошибок. Айзава молился, что первая влюблённость Котори его не касается.       — Нужно позаниматься ночью, — сообщает Айзава, зная, как двусмысленно это звучит. — Тёмное помещение не подойдёт, в городе другие условия.       — О, Токоями-кун тоже тренируется, когда стемнеет, — беззаботно говорит Котори. — После ужина, сенсей?       — Да, — коротко отвечает Айзава.       Поставить Токоями к ней в пару? Пусть друг друга мучают, лишь бы не его.       План хороший. Нет, отличный. Токоями и Котори сработались, его участие не понадобилось. Только Токоями к отбою вернулся один, сказал, что Котори ещё на улице. А другие так и ждали конца тяжёлого тренировочного дня, чтобы поскорее лечь спать. Неужели опять мало ей заданий даёт?       Недолго Айзава искал её. Она стояла во дворе и смотрела на небо, где звёзды мигали ей и ему. Ветер тихий ночной листвой играл, волосы развевал. Пижама у Котори мешковатая, совсем неподходящая ей, потрёпанная и старая, фигуру скрывает. Айзава закрылся, и она закрылась. Каждый по-своему.       — Почему не спим? — отчитывая, нарушает безмолвную ночь Айзава.       — Луна сегодня красивая, правда? — роняет Котори, переводя взгляд на него.       — Такая же, как всегда, — отвечает Айзава, встречаясь с её глазами. — Марш спать, — командует он, — или завтра тебе увеличить нагрузку, чтобы на ногах стоять не могла? — грозит он.       — Да я, если честно, уже, — с улыбкой говорит Котори и махает ладонью у лица. — Спокойной ночи, Айзава-сенсей, — желает она и уходит.       А у самой ноги дрожат после интенсивных тренировок.       Странная. Ещё и на кошку похожа. На игривую кошку. В каждой её фразе всегда был тот лёгкий оттенок — флирт. У неё он разве что детский и безобидный. Природное очарование, ни дать ни взять. Есть такие девушки, у которых получается обычные действия выполнять с особой женственностью и утончённостью — закинуть ногу на ногу, покачать туфелькой, глазками обвести, по шее невзначай пройтись пальцами, на свои тонкие запястья нарочно обратить внимание. Айзава никогда не понимал, это гены, воспитание или дело случая. Но привык видеть эти черты у взрослых женщин, не у студенток первых двух курсов.       Не по годам взрослая.       Чертовски ужасные мысли.       И её глаза, полные волнения за него, в момент нападения злодеев. Она прибежала с остальными к зданию, где Айзаву чуть не сожгли заживо синим огнём.       — Айзава-сенсей, вы в порядке? — беспокоится она, хоть и за её спиной сейчас одноклассники в ещё большей опасности.       — Идите внутрь, — приказывает Айзава, — я скоро вернусь.       В одном злодей был прав. Ему дороги ученики. Котори не выделялась, но и не была исключением. И всё же хорошо, что оказалась в безопасности. Потому что к утру герои поняли, что проиграли.       Айзава ненавидел себя и ненавидел СМИ. Но в тот день он побрился, причесался и надел костюм. На него смотрели в зале, смотрели дома и на улицах, родители задерживали дыхание у экранов. Прямая конференция. Директор говорил, что они следят за психическим состоянием учеников. Люди в зале Айзаву провоцировали, нарочно ставили под сомнение его компетентность, выводили из себя. На его плечах огромная ответственность за студентов.       Айзава ненавидел себя за то, что не справился с ней.       После первого же визита к родителям студентов Айзава хотел напиться. После второго визита Тошинори сам предложил угостить. А потом в один из визитов от алкоголя начало воротить.       Сверившись с адресом в документах, Айзава постучал в квартиру двадцать два в одном из старых жилых домов. Район не такой уж благоприятный, но в целом обычный. И в нём жила Котори. Она и открыла дверь, растерялась, когда увидела Айзаву с лёгкой щетиной, верхняя половина его волос убрана в пучок на затылке. Галстук, рубашка — всё, как полагается. А вот на Котори старая одежда слишком большого размера, где-то дырки. На коже рук синяки, как от крепкой хватки. Она растрёпанная, на дне светлых глаз страх.       В тот момент Айзава понял, как сильно он проебался.       — Здравствуйте, Всемогущий… — приветствует она тихим голосом, совсем чужим для неё, — и Айзава-сенсей?       — Привет, Котори, — здоровается Тошинори, пока Айзава медлит. — Мы по поводу твоего обучения в UA. Родители дома?       — Нет. — Выпаливает она нервно и прикусывает губу.       Из недр тёмной квартиры слышится громкий и грубый голос:       — Кто там, блять, припёрся, Нана?!       Котори опускает глаза.       — Это твой отец? — спрашивает Айзава, на что ему вяло кивают. — Мы можем зайти?       — Да, — шепчет она и отходит от двери, пропуская учителей внутрь, — простите, у нас не прибрано, не разувайтесь.       Айзава стискивает зубы, когда видит, что ей стыдно. В углу маленькой прихожей пакет, из которого валятся пивные жестянки. Где-то на паркете след чёрный от оставленной сигареты. Пожар мог быть. Котори ведёт их по коридору в гостиную, где на диване, развалившись, чешет волосатое брюхо мужчина. Её отец. По документам у него другая фамилия, нежели у его дочери и жены. Айзава видел данные об их семье, но значения не придавал. Значилось, что жили втроём в одной квартире, никаких судимостей и жалоб от соседей не поступало. Котори сама приносила ему в учительскую заполненные бланки с опросом, где у студентов узнавали про их отношения с родителями. У всех всё в пределах нормы, даже у Тодороки.       Айзава ненавидел себя за то, что должен был заметить раньше.       Шарканье тапочек прекращается, когда Котори встаёт рядом с отцом и больше не поднимает глаза. Айзава осматривается. И чем дольше он находится в их квартире, тем сильнее убеждается, что внутри всё ещё хуже. Спёртый запах алкоголя и сигарет впивается в нос, с кухни веет чем-то протухшим. В гостиной шторы закрыты, солнце едва проникает в комнату, из телевизора шум спортивного матча. Хирасава сжимает железную банку, когда Тошинори присаживается в кресло и натягивает улыбку.       — Здравствуйте, господин Хирасава. Извините за беспокойство и внезапный визит… — начинает Тошинори.       Айзава проходит мимо Котори и замечает, как она сжимается и до боли трёт кожу ладони ногтём. Не ей должно быть стыдно, а её отцу и классному руководителю, последний как раз обязан был явиться раньше.       — Вы кто вообще? — спрашивает Хирасава и рот оставляет открытым, с презрением мерит гостей мутным взором.       — Я классный руководитель вашей дочери, — ровно отвечает Айзава.       — UA? — поднимает бровь мужчина и злобно косится на дочь. — В комнату. Живо. — Цедит сквозь зубы.       — Да, пап, — мямлит Котори и уходит, опустив голову.       Она не вздрагивает от его холодного тона, значит, привыкла. Это давно. Айзаве следовало быть внимательнее.       — Академия переходит в формат интерната, поэтому…       Вежливость Тошинори прерывается громким стуком стекла о деревянный столик. Хирасава ставит новую бутылку пива, дыхание его громкое раздувает ноздри и означает нарастающую ярость. Он не глупец, чтобы бить дочь при посторонних. Казаться хорошим отцом не будет, но не даст им основания для задержания. Айзава проклинает всю эту систему за то, что потребуются дни, чтобы несовершеннолетнего ребёнка вытащить из кошмара. Будь у героев больше прав, то давно бы разбил её отцу лицо в кровь. Котори запугана в собственном доме.       — Чё вам надо-то, геройские выродки?! — рявкает Хирасава. — Я свою шавку в вашу академию не отдавал.       — Где ваша жена? — невозмутимо спрашивает Айзава.       — Я за каждой шлюхой следить должен? — брызжет ядом Хирасава и кивает в коридор, куда ушла Котори. — Одной хватает.       — Мы здесь, чтобы попросить вашего разрешения проживать Котори в общежитии, — продолжает Тошинори.       — Нет, — обрывает Хирасава. — Проваливайте из моего дома.       Больше, чем себя, Айзава ненавидел его.       — Это мечта вашей дочери…       — Вы смеете приходить ко мне домой, — вновь Хирасава перебивает Тошинори и с угрозой сжимает горлышко стеклянной бутылки, — и учить меня, как обращаться с дочерью?!       — Простите, — вкрадчиво извиняется Айзава и откланивается, — мы уходим.       Любые слова сделают только хуже. Хирасава по какой-то причине не знал, где учится его дочь. Ненавистник героев, а вместе с ними UA. Они не в том положении, чтобы действовать бездумно. Но времени мало. Айзава выходит из квартиры и сжимает кулаки в тупой ярости на самого себя. Он же герой и учитель, тот, к кому обращаются за помощью. Если бы Котори сказала раньше, он бы давно её спас. А теперь они пришли и подвергли её ещё большей опасности.       — А кто подписывал документы на поступление? — спрашивает Тошинори, спускаясь по лестнице к машине.       — Её мать, — отвечает Айзава, следуя за ним, — но счета за обучение оплачивает отец.       — Запутанное дело, — встаёт у машины Тошинори, берётся за ручку, но медлит. — Не вини себя за то, что не заметил раньше. Никто из учителей не знал, что среди учеников есть кто-то с такими проблемами в семье.       — Я не просто учитель, — напоминает Айзава с тенью бесцельного презрения на лице, — я классный руководитель.       В автомобиле повисло молчание, Айзава в сотый раз проверял информацию на планшете. Как так вышло, что они упустили домашнее насилие в семье студента? Не вламываться же в квартиру, общественность и без того считает, что UA теряет доверие. Мало того, что не спасли студента вовремя, так ещё и устроили драку с родителем. Так не годится.       Айзава молил о том, чтобы Котори хотя бы сейчас, когда всё запущено, дала ему шанс на исправление. Он её спасёт, обязательно, только бы она попросила. Будет героем, каким должен быть.       Он сидит в кабинете своей квартиры, битый час трёт виски, снова читает её ответы в опросе. Единственной зацепкой была одежда, но он не спросил. Одноклассницы могли видеть синяки, могли рассказать ему. Никто ничего не сделал. Котори слишком тщательно скрывала от всех, что происходит с ней вне стен академии. Ей нужен был отец или хотя бы наставник. Айзава слишком поздно понял, что в нём она видела того, за кого можно ухватиться, чтобы выбраться. Он обязан всё исправить.       23:33 Котори Нана «Спасите».       Одного сообщения достаточно, чтобы он подорвался с места, захватывая ленту с собой. По пути вызвать полицию, чтобы всё было сделано по закону. И выбить дверь в эту чёртову квартиру, когда на счету секунды. Предчувствие не подвело.       — Грязная шлюха! — в ванной орёт Хирасава, окуная дочь головой в воду.       Она захлёбывается, сопротивляется обессиленно, пока отец пытается её утопить. Айзава стискивает его руку и шею лентой, едва сдерживается, чтобы не задушить его. Дёргает тушу на себя, швыряет в коридор. У полицейских все основания для ареста.       — Какого хуя вы тут забыли?! — рычит Хирасава, борясь в руках двух офицеров.       Он слишком пьян. И от Котори пахнет не лучше, когда она оседает на холодную плитку. Айзава убирает прилипшую прядь с её лица, заглядывает в глаза стеклянные. На щеке огромный синяк, губы белые, вся шея пестрит попытками задушить её. Котори ничего сказать не может, на учителя даже не смотрит, но на его руках делает судорожный вдох и к его груди прижимается.       Долгая ночь протекает в больнице, где Айзава сидит и сверлит стену в ожидании медицинского заключения. Пальцы мелко дрожат, руки до сих пор ощущают, как держат лёгкое и хрупкое тело его ученицы. В груди тяжелеет ком там, где помята кофта. Котори её в кулачок сжимала, хватаясь за учителя, как за спасение. Необходимое и долгожданное.       Айзава поглубже вдыхает, пока слушает голос врача. В крови алкоголь, отец её спаивал, чтобы ослабить причуду. По всему телу синяки от ударов тупыми предметами. Кулаками бил. Лёгкое сотрясение мозга. Айзава выдыхает, когда врач говорит, что следов спермы и сексуального насилия нет. Настолько её отец не опустился. Пусть и возможность домогательств нельзя исключать.       Квартира пустовала. Айзава до утра просидел в больнице, глядя в одну точку. Врач сказал, что состояние Котори стабильно, но он хотел узреть сам. И увидев её спящее лицо, он наконец смог успокоиться. Хирасава задержан в отделении полиции, с его женой связались, но она не явилась ни к мужу, ни к дочери. Один Айзава стоял у её палаты и перебивал в мыслях бесчисленные варианты, как следовало поступить. Всё уже не имеет значения.       Айзава ненавидел себя.       Общежития до сих пор строились, у студентов продолжались каникулы. Отпуск Айзавы начался с решением бюрократических проблем. У Котори на днях день рождения, она станет шестнадцатилетней. Пусть и отметит в больнице, пока её дальнейшая судьба зависит от других. Как выяснилось, её мать живёт с другим мужчиной, но подпишет бумаги, лишь бы дело дочери её не касалось. UA заберут ребёнка под опеку, а с неё снимутся все обязательства. Дальше совершеннолетие, и госпожа Котори вовсе забудет о существовании дочери.       Айзава не понимал, как так вышло, что Хирасава не развёлся с женой. Ещё больше не понимал, как родители так могут обращаться с ребёнком. Одной плевать, второй гнев за мать вымещает.       — Я должен задать тебе несколько вопросов, — сообщает Айзава, садясь на стул возле больничной кровати. — Ты не против?       — М, — Котори перебирает складки на одеяле, повесив нос. — Только не говорите ребятам обо всём.       — Не скажу, — обещает Айзава. — Когда это началось?       — Когда папа узнал, что мама изменяет ему с героем, — Котори неловко проводит пальцем по бинту на запястье. — Они поссорились, и мама ушла.       — Как давно? — Айзава хмурится. Голос Котори совсем пустой и тусклый. Оно и ясно. Отец пытался утопить её в ванной.       — Лет пять назад, — она вяло пожимает плечами. — Отец говорит, что я на мать очень похожа.       — А твоя бабушка? — продолжает спрашивать Айзава.       — Нет её, — роняет Котори и вытирает нос, — не помню, когда умерла.       Айзава выдыхает сквозь зубы, по щетине проводит и свешивает руки меж бёдер, горбится. Блядский галстук душит.       — Прости за вопрос, — заранее извиняется он, — отец трогал тебя там, где не следовало?       — Нет, он других женщин водил, — чересчур легко отвечает Котори. Айзава догадывается, что она всё и слышала, и видела. Квартира маленькая. Омерзительно.       — Как так вышло, что он оплачивает счета за обучение, но не знает, что ты учишься в UA? — Айзава поднимает глаза, а Котори передёргивает.       Вопрос вроде проще, чем предыдущий, а она бледнеет от страха, сжимает одеяло и напрягается.       — Я… воровала, — признаётся Котори, — с помощью причуды, — добавляет она и прикусывает губу, сгибаясь. — Простите, Айзава-сенсей.       — Почему именно на геройский поступила? — он не спешит ругать её. Так долго искал причину для отчисления, а когда нашёл, то передумал. Проблемный ребёнок, которому нужна его помощь. Айзава не может отвернуться. — Любая другая старшая школа обошлась бы дешевле.       — Я давно ворую, — говорит Котори, — думала, что смогу стать достойным человеком и использовать причуду не во зло другим. Я не хочу так жить, — жалобно тянет она. — Меня исключат, да?       — Твоя мать подписала разрешение на проживании в общежитии, — отвечает Айзава, — причин нет.       Котори вздрагивает и глядит на него с затаившейся надеждой на лучшее. Айзава может закрыть глаза на признание в преступлении, как закрывал глаза раньше на её проблемы. Просто так с рук не спустит, заставит работать усерднее, но потом, когда она поправится. Загонит тренировками и сделает всё, чтобы её совесть осталась чиста, чтобы желание стать порядочным человеком исполнилось. Трудиться ей, как он видел, не в тягость. И он постарается впредь не доводить ситуацию до такого.       — А что с оплатой? — осторожно спрашивает Котори.       — После суда над твоим отцом, тебя переведут на программу помощи студентам, попавших в тяжёлую жизненную ситуацию, — отвечает Айзава. — Все расходы покроют, не переживай.       Котори слегка оживляется, и слабая улыбка наконец озаряет её лицо. Айзава чувствует, как напряжение медленно оставляет его плечи в покое.       — Но не расслабляйся, — добавляет Айзава, — работать придётся вдвое больше.       — Я готова, — улыбается Котори, и солнечные лучи выглядывают из-за облаков, разливаются по палате.       Наверное, Айзава не такой плохой учитель. Возможно, Котори боялась ему рассказать, потому что нарушала закон, будучи студенткой геройской академии. Директору стоит побольше говорить о программах помощи студентам. Чтобы никто не боролся один, считая, что справится сам. Они все готовы протянуть ей руку.       — Мы не можем держать её в больнице больше, — через пару дней с вежливой улыбкой сообщает медсестра, — ей пора возвращаться домой.       Домой.       — Вы издеваетесь? — не выбирает выражения Айзава.       Медсестра лишь продолжает давить улыбку. За короткую неделю Котори привели в порядок, ещё и Исцеляющая девочка её проведала. Синяки до сих пор сходили, но больше ничего серьёзного. Хирасава под арестом, в квартире никого нет. Отец её чуть не убил, а она должна за ним убираться, попутно вспоминая, сколько всего случилось с ней в тех стенах. Вариант был один. Айзава прекрасно понимал, что неправильный. И дал право выбора Котори.       — Ты хочешь возвращаться домой? — спрашивает он, сидя в палате.       — Нет, — мотает она головой.       — Общежития ещё строятся, поэтому придётся пожить у меня пару дней, — уведомляет Айзава, упуская, что допускает огромную вольность в отношении своей ученицы.       — М, — чуть кивает Котори и отворачивается к окну.       Из больницы он её забирал на машине, вёз в квартиру, чтобы захватить её вещи. Всё равно переезжать в общежитие будет. Айзава на пороге стоял, ждал, пока Котори внутри шуршала. Он не видел квартиру с того дня. Полицейские провели обыск, ко всему прочему нашли пакетик с двумя граммами. Хирасава ни в чём себе не отказывал. И в стене коридора красовалась вмятина повыше, вторая пониже. Их не было до визита учителей. Айзава не хотел знать подробностей. Его преподавательское сердце бы не выдержало, сжалось бы до невообразимого и лопнуло от гнева.       Переодевшись во всё чёрное, из комнаты Котори выходит с одной спортивной сумкой.       — Это всё? — коротко спрашивает Айзава, сомневаясь, что у девушек бывает так мало вещей.       — Да, — кивает Котори.       Он кладёт её сумку на заднее сидение, садится за руль, вздыхает, будто устал, и заводит машину, проворачивая ключ. Котори пристёгивается, сначала в окно смотрит, а потом неловко тянется к кнопке, чтобы включить радио.       — В бардачке диски, — говорит Айзава, а по сути даёт ей полное разрешение лазить в его машине, и наполовину опускает окна, чтобы не задохнуться в летней духоте.       — Вы на дисках музыку слушаете? — удивляется Котори, растягивается в невинной улыбке и прикрывает рот ладонью, пуская тихий смешок. — Я думала, так только старики делают.       Айзава чувствует лёгкий укол в груди. Вот уж разница в возрасте, без малого пятнадцать лет.       — Я старик по-твоему? — напрямую спрашивает Айзава, выруливая на главную дорогу.       — Нет-нет, — отмахивается Котори и с интересом перебирает пластиковые коробочки с дисками и картинками альбомов. — Вы просто взрослый.       Он предпочитает не отвечать, за дорогой следит, пока Котори не наклоняется, чтобы вставить диск. Айзава косится невольно, как она прядь за ухо заправляет и губы облизывает от любопытства. Он ловит её взгляд что-то просящий и прибавляет громкость. Котори улыбается и вновь к двери припадает, пальцами только постукивает в такт музыке.       — Hear me your heartbeat, — тихо напевает она, глядя в окно, пока лёгкий ветер ласково играет её волосами, — hear me your heartbeat.       Айзава не замечает, как сам постукивает пальцем по рулю.       — Хороший у вас вкус, — говорит Котори, — мама тоже часто включала всякое инди в машине, — рассказывает она. — Вы, кстати, на рок-музыканта похожи.       — Разве? — Айзава переключает передачу, замечая, что Котори следит за движением его руки и вновь отворачивается.       — Ага, — Котори кивает, — особенно, если волосы не собираете и не бреетесь, — она робко улыбается, когда он хмыкает. — Если бы вы не стали учителем, то, наверное, сейчас бы в группе играли.       — Может быть, — спокойно отзывается Айзава. — У тебя имя, как у солистки…       — Да, — перебивает Котори и откидывается на спинку сидения, — это мамина любимая группа. Она хотела, чтобы я стала звездой.       Котори вдруг затихает и хмуро ведёт пальцем по стеклу. Айзава думает, что это из-за воспоминаний о матери, которая бросила её. Никто из родителей отказ от ребёнка не писал, чтобы не портить себе репутацию. И развода решили избежать, видимо, потому что так проще. Не придётся судиться за опеку, вырастет — сама уйдёт, а два взрослых человека продолжат жить как ни в чём не бывало. Поразительная безответственность.       — Простите, что болтаю много, — тихо извиняется Котори.       Так она из-за этого замолчала.       — Мы не на уроке, — говорит Айзава.       — А вы на море были? — помедлив, интересуется Котори.       — Да, — отвечает он, мысленно задаваясь вопросом, кто в Японии ещё не был на море. — Ты живёшь в Сидзуоке и ни разу не была на море?       — Ага.       Видимо, Айзаве на самом деле стоит почаще разговаривать с учениками не только об учёбе и геройстве. Котори нравится та же музыка, что и ему. Хотя его вкусы не особо поменялись со студенческих лет. Хизаши его предпочтения тоже разделял, но жизнь с музыкой, в отличие от него, связал, открыв своё радио. Всего раз в неделю — в пятницу вечером. Для души, что называется.       Идея поселить Котори в своей квартире Айзаву не напрягала так сильно, пока они не вошли внутрь. Скудно, зато чисто. Как раз две комнаты — спальня и кабинет, не считая гостиную. Он поживёт пару дней в кабинете, а лучше в учительской. Давно, конечно, эта квартира не видела женщин. Но Котори не женщина. Если он видит в ученицах девушек, то всё чрезвычайно плохо. Айзава уверен, что все недоразумения потухли и не думают разгораться снова. Взрослый мужчина со стабильной работой, с квартирой и машиной. Не нужно ему очередных ошибок.       Он возненавидит себя ещё сильнее, если воспользуется ситуацией.       — С прошедшим, — коротко бросает Айзава, проходя мимо кухонного стола с небольшим праздничным тортом.       Самый обычный подарок, без свечей даже и интересных рисунков. С орехами и шоколадом, потому что в летнем лагере Котори обсуждала с одноклассницами сладости. Он запомнил. Много что помнил о своих учениках. Всё же так проще подобраться к детским сердцам.       Айзава никак не ждал услышать за спиной всхлип. Котори стояла и роняла большие горячие слёзы, безуспешно вытирая щёки. За всё это время он ни разу не видел, как она плачет. Держится, но не плачет. А сейчас рыдает у него на кухне. Айзава думал, порадует, раз ей столько пережить пришлось, но никак не думал, что Котори начнёт судорожно задыхаться в слезах.       — С-Спасибо, Айзава-сенсей, — тоненьким голоском благодарит она, не в силах совладать с чувствами. — Мне… мне последний раз бабушка… подарки делала.       Айзава ненавидит себя за то, что не находит слов и утешает её объятиями. По спине поглаживает, подбородок положив ей на макушку. Она не заслуживает своих родителей, а её родители не заслуживают такую дочь. Котори трясётся, хныкает в его руках и лицо мокрое закрывает. Айзава знает — перешёл грань дозволенного. Но сейчас это решение кажется ему правильным.       — Простите… — шепчет Котори, отстраняясь.       — Хватит извиняться за всё подряд, — строго прерывает Айзава.       — Пр… мгм, — она качает головой и переводит взгляд на торт, складывая ладони на край стола. — Мы чай пить будем?       — Ты будешь, — отвечает Айзава и достаёт из настенного шкафчика бумажную упаковку с чаем. — Я уезжаю в академию до позднего вечера, так что квартира в твоём распоряжении.       — Смелый вы, — вдруг говорит Котори, робко улыбаясь уголком губ. — Воровку в дом пускаете и одну оставляете.       — И что ты украдёшь? — Айзава косится на неё. — Этот старый чайник?       — Да вы сам, как старый чайник, — бросает Котори и рот прикрывает рукой, пряча довольную усмешку.       Айзава её нарочно взглядом сверлит, намекая, что одной шутки про его возраст за сегодня было достаточно. Плюс в этом всё же есть — Котори понимает, что он гораздо старше её. Только его строгость игривой кошкой пропускалась мимо. Айзава не знал, радоваться этому или нет. Хорошо, что улыбается. Плохо, что он учитель, она его ученица, а ему с ней легко и в груди светло. Тепло.       Поэтому Айзава сидел в учительской до последнего, проверяя и перепроверяя всё, что можно. Расписание на второй семестр, программа подготовки к сдаче экзамена на временную лицензию, отчёты по делу Котори. Голова вскипала, а глаза болели. Это лучше, чем если бы он остался дома и мешал Котори привыкнуть к новому месту. Написал вечером, спросил, всё ли в порядке, получил положительный ответ, успокоился и продолжил создавать видимость работы. Вот и отпуск. Теперь же Айзава не знал, как появиться дома. Войти, умыться и лечь спать. Всё. Ничего сложного, даже комнаты невозможно перепутать в процессе. Айзава не доверял сам себе, стоял на пороге очередной ужасной беды. В горле пересыхало от мысли, что сейчас, в его квартире, на его кровати, спит белокурая Котори. Или не спит, а ждёт его.       — Так и знал, что ты всё ещё здесь, — смеётся Хизаши, прерывая поток бессвязных мыслей и ощущений. — Хватит отпуск просиживать, поехали в бар.       — Я на машине, — уведомляет Шота, откидывается на спинке стула и запрокидывает голову, — не поеду домой.       — Я и предлагаю в бар, — Хизаши сводит брови в недоумении, — не будешь же в спальном мешке здесь ворочаться.       — Буду, — упрямится Шота.       — Потом на такси ко мне поедем, — говорит Хизаши, — одно условие: ты пьёшь со мной.       — Что за повод? — вздыхает Шота и лениво встаёт со стула, разминает затёкшую шею.       — Веский, — невозмутимо отвечает Хизаши и выходит из учительской.       Звучит убедительно.       На барной стойке они занимают места, первый стакан с пивом пролетает незаметно, следом бокал виски тянется долго. Хизаши без устали трещит о своём, о наболевшем, о работе, геройстве, преподавании, а затем очки приспускает и косится на друга, что усмехается его не самой удачной шутке. Не так много и выпили, чтобы Шоту так расслабило. Хизаши щурится, чешет затылок, растрёпывая собранные в пучок волосы, и залпом опрокидывает бокал вслед за Шотой.       — Ты из тех, кто находит помоложе, в ком жизнь так и плещет, чтобы питаться этим? — бросает Хизаши и жестом просит бармена повторить.       — А? — поперхнувшись, выдавливает из себя Шота.       — Шучу-шучу, — махает рукой Хизаши и поворачивается к нему, кладя локоть на стойку. — До сих пор удивлён, что ты Котори к себе перевёз.       — Она не хотела домой, — сообщает Шота.       — А ты ответственность с себя перекладываешь? — парирует Хизаши, но видит, что дела идут паршиво. — Только не говори, что это случилось опять.       — В тот раз не так было, — отвечает Шота и отпивает из бокала, сложив руки на стойку. Голову подпирает, взгляд тупит в ряды бутылок с алкоголем. — Я схожу с ума.       — Ну, чисто теоретически, два раза — это скорее случайность, чем отклонение, — пожимает плечами Хизаши. — Правда, у меня такого не было, но всё-таки… Может, тебе женщину найти?       — Не выйдет, — отрезает Шота, — мне это всё не нужно.       — Поэтому ты сейчас здесь глушишь второй бокал, чтобы не ехать домой, — констатирует Хизаши, а затем вздыхает и спиной прислоняется к стойке, окидывая бар глазами. — Дождёшься её выпускного?       — Да. — Роняет Шота и цыкает. — Блять.       — Может, чувства твои безответные, — продолжает перебирать Хизаши, — влюбится в одноклассника или… в другого парня, в общем. А там и ты забудешь. Подростки они же такие. Сегодня одно нравится, завтра другое. Естественный процесс, поиск себя. Понимаешь, к чему я? — жестикулирует Хизаши и через плечо глядит на Шоту, которому снова наливает бармен. — Оставьте нам бутылку.       Бармен кивает и ставит виски на стойку.       — Поревнуешь, успокоишься, — всё пытается ободрить Хизаши, — а потом разойдётесь, как в море корабли, — он ладони у груди разводит. — И совесть будет чиста, что ты не поддался мимолётному порыву.       — Я домой поеду, — ставит перед фактом Шота.       — Чего, блять? — у Хизаши улыбка ломается.       — Не могу её одну оставить, она плакала сегодня, — говорит Шота и встречается с глазами друга. — Я ничего не сделаю.       — Да я не об этом даже, — Хизаши в сочувствии вытягивает губы. — Чем ты лучше её отца тогда будешь?       — Тем, что я её не трону? — Шота поднимает бровь.       — Так, — Хизаши ладонью накрывает его бокал, не давая сделать глоток, кубики льда глухо гремят о стеклянные стенки. — Пока ты ещё не слишком пьян. Ты серьёзно влюбился?       Шота медлит с ответом, катает вязкую слюну на языке, вместе с тем перебирает слова.       — Это просто жалость.       Хизаши хочет сказать, что это ещё хуже, но сдерживается, понимает, что Шота и без того копает себя изнутри, до крови уже всё себе расцарапал под кожей. Бокал за бокалом, следом снова пиво, и вот Хизаши уже тащит Шоту в такси, диктует водителю свой адрес, но Шота всё равно решается ехать домой. С каждым новым глотком метался от одного решения к другому, считал, что Котори достаточно взрослая, чтобы побыть одна. И всё равно не смог. Побоялся, что она что-то сделает с собой. За улыбкой прячется большое горе, Айзава себе не простит, если что-то плохое снова случится.       В квартире сонная тишина и непроглядная темень. Айзава разувается, наощупь пытается пройти вглубь, но спотыкается о порог.       — Блять.       Шипит, прислушивается. Слышит шаги и понимает, что план никого не разбудить провален. В гостиной загорается бедная лампочка. Котори жмурится и в одном носке появляется в коридоре, себя за плечи обнимает, дрожа от холода после резкого пробуждения. Айзава проклинает себя, разворачивается к двери, чтобы уйти. Убедился, что всё в порядке, можно ехать к Хизаши — а там проспаться и снова в академию.       — Вы куда? — сонно лепечет Котори.       Какой пиздец.       Айзава пьяный, к счастью, не до беспамятства, но перед ученицей. После того, как забрал её у пьющего отца, который до кучи спаивал дочь.       Это бесповоротный пиздец.       — Извини, что разбудил, — хрипит Айзава в тени прихожей. — Иди спи дальше.       — Вы пришли, чтобы уйти? — недоумевает Котори.       — Нет, — отвечает Айзава, путаясь в мыслях. — Просто иди спать, — командует он.       — Доброй ночи, сенсей, — уходит она.       Айзава ковыляет в гостиную, свет выключает и заваливается на диван — ноги не держат. Пролетает последняя мысль, что он опять проебался, и сознание пропадает.       Чудится, что ласковые руки его лицо обхватывают, щетинистый подбородок гладят, по мешкам под глазами проводят, по шраму. Айзава просыпается резко, хмурится от утреннего солнца, с трудом глаза разлепляет и проверяет время на наручных часах — ровно пять. Не сразу приходит осознание, что он укрыт пледом из спальни. Котори постаралась. Айзава надеется, что ему приснилось, как она изучает его лицо подушечками пальцев. Как же всё неправильно.       Он дверь спальни приоткрывает, Котори спит мирным сном. Пускай спит. Айзава в ванной задерживается, пытается смыть с себя презрение и алкоголь. Голова до сих пор кружится, начинает раскалываться. Он никогда больше не будет пить. Ни за что в жизни. Глаз цепляется за золотой волос на плитке. Делит ванную с ученицей. Как же докатился до жизни такой.       Голова гудит, когда он выходит из душа. С кухни веет чем-то жареным, на омлет похоже. Там же доносятся голоса из маленького телевизора. Айзава поправляет бесформенную кофту на плечах и заходит на кухню. Котори рано проснулась.       — Доброе утро, — бесцветно бросает Айзава.       — Угу… то есть, здравствуйте, — растеряно кивает Котори, — завтрак как раз готов.       Она садится напротив, одну из тарелок к себе пододвигает и поднимает голову, глядит в телевизор. Ноги к себе подтягивает, утыкаясь острым подбородком в коленки. Штаны пижамные широкие, из-под такой же широкой кофты выглядывает лямка бюстгальтера. Айзава тут же взгляд переводит на вторую тарелку, рядом стакан воды и блистер с таблетками.       — Подумала, вам с похмелья нехорошо будет, — спокойно говорит Котори, не смотря на учителя. — Ничего другого, что лучше помогает, я не нашла.       Айзава проходит к столу, прокручивает события вчерашнего вечера. Настолько очевидно, что он напился. Был бы повод хоть. Хизаши сказал, веский. Куда там.       — Опусти ноги, — просит Айзава.       Опомнившись, Котори ойкает и садится прилично, листая каналы кнопкой на пульте.       — Сегодня снова работаете допоздна? — спрашивает невзначай будто, а Айзава ощущает намёк, что его пытаются уличить во вранье. Работа у него такая, что он пьяный среди ночи приходит.       — Нет, сегодня дома, — отвечает он.       — А вчера у вас корпоратив был? — зачем-то продолжает Котори. — Или свидание? — в том же невозмутимом тоне спрашивает она, глядя в экран телевизора.       — Не забывайся, — сухо говорит Айзава, — я твой учитель, а не подружка.       — Да, простите, — извиняется Котори и наконец берёт палочки. — Корпоратив, значит, — тихо бросает она.       Айзава решает не спрашивать, как она такое умозаключение сделала. Неудобный вопрос, видимо, месть за то, что её учитель забылся.       — А ты что делаешь сегодня? — Айзава поднимает глаза, Котори сидит, нос повесив, острые плечи сквозь ткань выпирают.       — К Тсую в гости иду, — она ёрзает на стуле, словно пытаясь найти удобное положение, — помогу ей присмотреть за братом и сестрой.       — Нужны деньги на проезд?       Котори хмурится:       — Нет.       — Пешком пойдёшь?       — Да.       — Через весь город?       — Да.       Айзава вздыхает. При другом раскладе дел решил бы, что это тренировка на выносливость такая, но до Асуи придётся идти долго, а потом возвращаться тем же длинным путём.       — Это гордость или глупость?       — Мне неудобно у вас что-то брать, — признаётся Котори, — вы же мой учитель.       Звучит не с иронией, а с теплотой и нежеланием выглядеть слабой.       — Заработаешь, вернёшь, — спокойно говорит Айзава.       — Под какой процент долг? — улыбается Котори, глядя в тарелку.       — А тебе всё смешно, — хмыкает Айзава и качает головой.       Котори на него смотрит украдкой и молчит. Щёки бледные розовеют. Неужто смущение? А от чего? Айзава руку в волосы запускает, вспоминает, что они мокрые и назад зачёсанные. Это она так из-за него краснеет? Сидят за одним столом, в его квартире. Почти уютно, почти по-семейному. Слишком сблизились за эту неделю лета. Стена, которую Айзава строил весь первый семестр, рушилась по его же вине. Они оба стремительно летели в пропасть, откуда не выбраться. Котори ещё можно понять и простить — юная, неопытная, гормоны рядом с мужчиной играют и сводят с ума. Себя же Айзава никоим образом оправдать не мог. Точно не Котори виновата в том, что её учитель ублюдок.       Айзава наливал кофе, Котори прихорашивалась в ванной, у единственного зеркала в доме. Расчёсывала длинные волосы, что начали пушиться после шампуня учителя, красила ресницы, приоткрыв рот. Айзава проходил в кабинет, когда она завязывала шнурки на кроссовках. Юбка короткая, колготок нет — синяков нет — и вновь румяные коленки сводят Айзаву с ума. Он не просто больной, он сумасшедший, требующий принудительного лечения. Но ничего не говорит, протягивает ей смятую купюру из кармана. Отец ей ни йены не оставил, а до стипендии ещё далеко. Пусть лучше так, чем продолжает воровать.       — С-Спасибо, — благодарит Котори и кивает, забирая купюру двумя руками. — Я потом всё верну. Честно.       — Только не со стипендии, — бросает Айзава и идёт обратно, невольно косится на подколенные ямки, когда она выходит на улицу.       Начинает думать, что просто смотреть законом и уставом не запрещено. Пускай и плод этот запретный, а он, как Адам, не может разделить его с Евой — будет изгнан. Человеческая ли природа такая, что тянет к тому, что нельзя. Будто тогда и жизнь не мила, если не попробовать. Айзава откидывается на спинку стула, на мониторе незаконченный тест для студентов. В штанах тесно. Лучше бы ученица его отчитывала за пьянство, а не заботилась. Может, не так Айзаве было бы омерзительно от самого себя.       Чем дальше, тем меньше контролю поддавались реакции тела. Кто угодно, но не она. Айзава отчаянно не признавал, что ему не хватает прикосновений к ней. Не мог вспомнить, когда в последний раз был настолько одержим. До горячки, до лихорадки. Другие бы обстоятельства, на пару лет постарше… и, возможно, эта участь бы их избежала вовсе. Ждать до выпускного, в очередной раз молиться, что исцеление явится само собой.       Айзава полностью принял лишь то, что вся ответственность лежит на нём. Студентка из неблагополучной семьи, лишённая должного внимания отца. Нездорово, но почти естественно её желание быть ближе к учителю. Тем более, тот её спас. Никаких знаков внимания, никаких гляделок, никакого больше алкоголя. Это нужно прекращать.       В тот же вечер Котори вернулась и просидела в спальне, не появляясь на глаза. Айзава до последнего считал, что сама справится, но ужинал один. На часах ночь поздняя, а Котори так и не вышла. Лежит на кровати, спрятавшись под одеялом, и смотрит в одну точку, носом шмыгает. Айзава заходит и садится на край постели спиной к ней.       — У Тсую такие родители хорошие, — говорит Котори, — предлагали остаться на ужин, но я не смогла, боялась, что при них расплачусь и всё испорчу. Мне так завидно. И стыдно за то, что завидно.       Айзава открывает рот, чтобы что-то сказать, но Котори, завернувшись в одеяло, прислоняется к его спине.       — Ты же знаешь, что так нельзя, — напоминает Айзава, но не отталкивает.       — Знаю.       Она ёрзает за его спиной и всё равно прижимается.       — У меня никого нет, кроме вас.       — Почему одноклассникам не расскажешь? — спрашивает Айзава. — Можешь не говорить, но не отстраняйся от них. Друзья лучше, чем одиночество, — говорит он, надеясь, что Котори не закроется снова от ребят, а там и про него вскоре забудет. — Завтра в общежитие, помнишь?       — Помню.