˚₊‧꒰ა 愛 ໒꒱ ‧₊˚

      Котори считала, что любви с первого взгляда не существует.       А ещё она знала, что ей нравятся мужчины постарше, но не настолько. И не учителя.       С первых дней апреля всё её понимание о себе перевернулось с ног на голову, потому что Айзава-сенсей отличался от привычных объектов симпатий — те, правда, были всегда краткосрочными и зачастую являлись актёрами или музыкантами. Котори подолгу рассматривала его длинные волосы, сравнивала его то с лохматым псом, то с повидавшим жизнь котом. А потом она поняла, что Айзава-сенсей выглядит в точности, как мужчина с обложки диска из машины её матери. Только Айзава-сенсей порой был грубым, а ещё голос у него низкий и бесцветный. Мужчина с обложки никогда с Котори не разговаривал.       Свою влюблённость Котори долго не признавала, думала, что Айзава-сенсей просто человек хороший, поэтому её тянет к нему. Первое время отчаянно искала кольцо на безымянном пальце или какое-то ещё подтверждение тому, что сердце учителя занято. Она сама не заметила, как начала использовать против него те же уловки, что использовала против мужчин перед тем, как стащить у них несколько тысяч йен. Котори быстро усвоила — если ты красивый, то тебе многое прощают. Сначала ослепить красотой, а потом причудой. Так и накопить хотя бы на первый семестр в геройской академии, чтобы стать человеком. Кем-то отличным, от её отца или матери. Всю среднюю школу Котори вместо занятий в кружках знакомилась с мужчинами, гуляла с ними, изучала их повадки. Некоторые знали, что ей пятнадцать, некоторые думали, что хотя бы восемнадцать есть. Котори никогда не целовалась.       Но очень хотела поцеловать его.       Она часто пересматривала на своём разбитом телефоне фотографии учителя, которые делали Киришима и Каминари, чтобы повеселить девочек «уставшей мордой Айзавы-сенсея». К концу первого семестра скопилась целая коллекция, о которой учитель знал, но никого не ругал. А ещё Котори нравилось смотреть фотографии Айзавы на сайте академии, где он в пиджаке был на каком-нибудь старом мероприятии. Молодой Айзава ей тоже нравился. Он, кажется, почти не изменился за всё время работы учителем. Тот же взгляд чёрных глаз, та же щетина. Разве что волосы стали немного длиннее, а под нижним веком появился шрам.       Увы, уловки не работали. Котори всё делала, как нужно — подходила к его столу, наваливалась, локти складывала и иногда накручивала прядь на палец для пущего эффекта. Айзава-сенсей не реагировал, как другие мужчины. В его глазах ни на секунду не возникал тот же блеск увлечённости. Вскоре Котори перестала замечать за собой, что делает что-то подобное. Мысли занимали экзамены, разговоры с одноклассниками и пьянство отца. Возвращалась она домой в чёрной толстовке, чтобы отец не видел эмблему академии. У него и без того хватало поводов, чтобы поднять руку.       И поднимал он её всё чаще, когда Котори задерживалась в школе, чтобы лишний раз обмолвиться словами с Айзавой-сенсеем. С ним было спокойно. Иногда ворчит, иногда ругается. Взрослый вроде, а в груди будто у него всё ещё не погас огонёк. Видимо, тот поддерживали в нём студенты. Котори не могла точно обозначить, что имела в виду под «огоньком», да и тридцать лет — в какой-то степени молодость, но казалось, что Айзава-сенсей не такой строгий, каким предстаёт в академии. Всё же сорокалетний отец по ощущениям отличался от учителя, едва ли не на полжизни старше его выглядел — алкоголь делал ужасные вещи с людьми. Ещё вчера примерный семьянин и хороший отец, а сегодня заплывший мужик в майке со следами пота и пива.       Котори ненавидела отца. И ненавидела мать. Ненавидела их обоих.       Она всего лишь хотела такую же жизнь, как у всех. Такую же одежду, как у одноклассниц. Красивую. И украшения тоже хотела, косметику и кроссовки получше, чтобы те не рвались на тренировках. Хотела ходить в кафе, вкусно кушать, ни в чём себе не отказывать. Пускай бижутерия, пускай старенький лак, а не салонный маникюр. Зато красиво. Котори нравилось.       Не нравилось, что отец увидел деньги. Один раз ударил (по лицу не бил до определённого момента) и забрал всё накопленное на академию. Больше Котори не прятала деньги под матрасом.       Однажды она возненавидела его настолько, что какое-то время не могла смотреть на мужчин. Даже воровать у них не могла. Они казались ей существами омерзительными и грязными. Самым грязными на свете, хуже животных.       — Нана, где моё блядское пиво?!       Отец привычно орал. Котори отвлеклась от домашнего задания и поплелась в гостиную, сначала не заметила. Достала пиво из холодильника, протянула отцу и заметила. Он сидел на диване, а в ногах у него крутилась неизвестная женщина. Звук телевизора перебивал хлюпанье и чмоканье. Больше Котори не выходила из комнаты в тот день. Даже одноклассники стали ей противны. Девушки тоже не нравились. Никто не нравился.       А потом одноклассник подарил ей шоколад. Без причины, кажется. По крайней мере Котори прослушала его короткое признание, если «чтобы не грустила» означает таковое. Стало почему-то легче. Вновь захотелось избежать этой жизни, в телефоне опять появились переписки с мужчинами. Котори наизусть выучила типаж, у которого стоит красть. Постарше, посостоятельнее, обязательно с завышенным самомнением, чтобы не обратились в полицию, объясняясь, как у них, статусных мужчин, стащила деньги школьница. Ещё лучше, если мужчины были женаты. Скандал с женой хуже неудавшейся встречи с молодой любовницей. До самого поступления в UA Котори думала, что никогда уже не влюбится. Но Айзава-сенсей выглядел так, словно его ничего не волновало. Работа, проверка домашних заданий, разговоры с коллегами и сон в любой подходящий момент — всё. Котори невольно следила, как он общается с другими женщинами. Айзава ни на кого не смотрел так, как обычно смотрят мужчины на девушек. Иногда даже жутким казался, особенно, если улыбался садистски, говоря, что тренировки ждут студентов смертельные. Котори это нравилось.       Она мечтала, что когда-нибудь закончит обучение, устроится преподавателем в академию, будет работать вместе с ним, а потом… А потом, если Айзава-сенсей по-прежнему будет один, то они обязательно станут ближе. Может, даже ремонт вместе сделают (в её понимании то была настоящая любовь). Главное, чтобы никто не узнал секрет Котори до того момента. Иначе всё рухнет.       Рухнуло тогда, когда он вошёл в её квартиру. Котори искренне сгорала от стыда за то, что у неё больше не было сил убирать за отцом. В академии вкусно кормили, а у дома в комбини продавали дешёвую лапшу, там же стоял автомат с кипятком, так что Котори забыла, каково есть дома. Приходила, мылась, спала и снова уходила. Иногда продолжала воровать, когда живот совсем скручивало от голода, а на проезд не хватало. Сил становилось всё меньше, летние каникулы могли бы стать мучением, но лагерь спас. А потом ворвались злодеи и разрушили её маленькое счастье. Ещё и Айзава-сенсей увидел её отца. Котори не надеялась, что после этого с учителем получится хоть когда-нибудь быть вместе. Зачем ему такая? Вокруг полно женщин.       И всё равно написала именно ему. В последний момент инстинкт самосохранения возвращался, страх перерастал в панику, руки холодели, а сознание путалось. Умирать не хотелось. Она так и не призналась ему. Пускай глупо и неуместно, но Котори ничего не могла поделать с собой. Рядом с Айзавой-сенсеем её сердце трепетало от нежности, а не болезненно билось от страха и отчаяния. Она смутно помнила его сильные руки. Его запах. И всё переполняло её настолько, что хотелось рыдать и кричать. Коснуться его снова, оказаться в его объятиях, покататься с ним на машине, слушая музыку. Накрыть пледом, когда он вернулся домой. Потрогать его спящее, умиротворённое лицо. Пах он алкоголем и слегка одеколоном. Выглядел до невообразимого безобидным и беззащитным даже. Пришёл в свою квартиру и собирался уйти, потому что думал, что напугает её своим видом. Котори никогда прежде не видела таких растерянных мужчин.       Ещё он был первым мужчиной, который сам дал ей деньги. Мелочь. Котори почувствовала себя странно, будто какой-то тяжёлый камень, который она тащила, согнувшись, наконец упал с плеч. Больше никакого воровства. Будет стипендия, а вместе с ней, может, получится пижаму получше купить. Жизнь налаживалась. И вот Котори стояла в ванной Тсую и глотала слёзы. Тупая зависть. Так вот каково, когда родители помогают и заботятся. Да, за младшими приходится следить, но дети те очаровательные и весёлые, с ними играть веселее, чем вытирать пол от рвоты отца.       Котори хотела одного — прижаться снова к учителю.       Но пора была переезжать в общежитие.       В комнате по ночам она зашторивала окна, на замок закрывалась и чуть ли не с головой пряталась под одеялом, снова и снова листая фотографии Айзавы-сенсея. Ей нравились его руки, длинные пальцы с выраженными суставами. Она представляла, как он водит ими по её телу, касается шеи, ложбинки грудей, спускается ниже и гладит её сквозь бельё. Котори поняла, что у неё появился ещё один страшный секрет, о котором никто не должен узнать.       Да только воздух замер в груди, когда Айзава этими пальцами заправил ей прядь за ухо на личной тренировке. Её руки заняты были, распутывали ленту, которую она сама же запутала. Всего лишь хотела попробовать, а учитель не отказал. Первая и последняя попытка оказалась до безобразия ужасной, но Айзава-сенсей сказал, что Хитоши вовсе чуть не задушился. Котори рассмеялась.       В сторону общежитий они возвращались вместе, ночь тёмная, а луна по-прежнему очень красивая. И профиль Айзавы-сенсея красивый. Жаль, что волосы у него на лице скрывают лоб и скулы. Котори хотелось запустить в них пальцы, убрать. А потом разум отчаянно кричал, что Айзава-сенсей вдвое старше, а она его ученица. Ещё ей нравились волосы на его руках. Тёмные и не слишком густые, а кожа бледная, где-то проступают вены зелёные, фиолетовые. Котори до безумия мечтала гладить его предплечья дни напролёт, играть с его волосами, смотреть ему в глаза и слушать его уставший голос. Она думала о нём слишком много.       — Только посмей не получить лицензию, — угрожал Айзава-сенсей, когда Котори призналась, что переживает перед экзаменом.       Она уже думала завалить всё, лишь бы узнать, что он с ней сделает. Но стать порядочным человеком хотелось сильнее.       Второй семестр начался, Котори больше не приходилось скрывать ноги и руки. А утром находились лишние пять минут, чтобы нарисовать маленькие стрелки. Она не знала, какие девушки нравятся Айзаве. Вероятно, любые, кто старше её.       Как бы ни старался Айзава держать дистанцию, выходило из рук вон плохо. Дни в его квартире не прошли бесследно. Пускай личное общение вновь свелось к минимуму, к счастью Айзавы, Котори начала больше проводить времени с одноклассницами. Но это чертовски ужасное чувство не уходило, каждый день росло, как снежный ком. Тянуло всё сильнее, Айзава брал больше работы, доводил себя до переутомления. Не помогало ничего. Чем дальше они становились, тем сильнее хотелось сблизиться.       Айзава держался.       — Что будем делать с твоим списыванием? — спрашивает Айзава, когда в классе остаются они вдвоём.       — Ой, — Котори тормозит и к его столу подходит, заглядывает в лист с недавним тестом.       — Если есть время краситься, значит, должно быть время зубрить, — отчитывает Айзава. Он сразу заметил подводку. И та привлекательно подчёркивала её глаза.       — В следующий раз лучше подготовлюсь, — обещает Котори.       — Не думай, что я позволю тебе отсиживаться в середине рейтинга, — сухо изрекает Айзава, — с тебя спрос вдвое больше, помнишь?       — Помню, — кивает Котори. — Но вы себя хотя бы не загоняйте, а то не отдыхаете совсем, — грустно говорит она. — Так и состаритесь рано.       — Вот и постарайся, чтобы я не стал стариком раньше времени, — бросает Айзава и собирает листы в кучу.       — Как скажете, сенсей, — улыбается она и смешок сдерживает, прикрываясь рукой.       Любые слова между ними двусмысленностью повисали в воздухе. Айзава это ощущал, Котори это ощущала. Напряжение росло у обоих.       А потом Айзава не пришёл в один из дней на занятия. Вызвали среди ночи на помощь против злодея, досталось несильно, уроки можно было бы провести, но после лечения в лазарете веки сами сомкнулись. Никто бы и не возражал, что учитель после сражения со злодеем пропустит один день. По крайней мере Хизаши любезно вызвался его заменить. В момент пробуждения Айзава видит его светлую макушку, отворачивается на другой бок и спрашивает:       — Как там ученики?       — Всё нормально, — отвечает женский голос.       — Тори.       Оба на мгновение теряются от нового сокращения её фамилии. То срывается с губ неосознанно.       — Какого чёрта ты не на занятии? — пытается ругаться Айзава и лениво поднимается на локтях.       Тори на краю кровати сидит и смотрит на него, ресницами хлопает.       — Отпросилась вас проведать, — она пожимает плечами.       — Жив, цел, — коротко говорит Айзава, в глаза глядит, проигрывать в эту игру не собирается. — Теперь иди.       — Айзава-сенсей, я люблю вас.       Она отворачивается тут же. Он ушам не верит, её смелости не верит. Ему бы такую же подростковую решимость и беспечность. Будто не знает, что из-за таких простых слов всё ухудшится. Если раньше можно было закрыть глаза, оправдаться недопониманием, то теперь никуда не деться. Тори не выдержала первой. Айзава хотел верить, что собственное самообладание не подведёт его ещё долго.       — Ты же понимаешь, что я не могу ответить тебе взаимностью.       — Я не прошу, — мотает головой Тори, — просто не знаю, что с этим делать.       — Забудь.       — Пыталась.       Айзава садится на кровати удобнее, переносицу потирает и вздыхает, сам не знает, куда их это заведёт. По утрам ловит себя на том, что испытывает лёгкое воодушевление, будто снова очутился в школе, а на уроках его ждёт та самая одноклассница, которая подойдёт и спросит, как дела. Обычный вопрос, а поднимал настроение. Только теперь Айзава был учителем, который ждал улыбки от ученицы. Вероятно, стрелки Тори начала рисовать по той же причине — дрожь на кончиках пальцев от скорой встречи с ним. До чего чувства светлые и тёплые, обволакивающие, как сладкая дымка. И как же люди от них зависимы.       — Сделаем вид, что я этого не говорила? — спрашивает Тори.       — Да.       Вот так просто они решили забыть о растущем между ними недоразумении.       Сработало.       Несколько дней учёба и работа протекали размеренно, Айзава и Котори шли параллельными прямыми и никак не пересекались. Находились рядом, но не близко. Он отдалился, она отдалилась. Правда искренности в том было мало. Личные тренировки прекратились по причине, понятной обоим. Хизаши согласился выделить время, чтобы хотя бы пару раз в неделю Тори тренировалась под чьим-то руководством. Потом она и вовсе ушла на стажировку в агентство. Айзава выдохнул.       А потом снова возненавидел себя.       За окном осенний дождь, а она без пиджака открывает дверь класса, дышит шумно, запыхавшись от бега. На голове махровое полотенце, белая рубашка липнет к груди, розовый бюстгальтер просвечивает, а ослабленный галстук лучше картину не делает.       — Извините за опоздание, — выдыхает Тори, стоя в проёме.       — Приведи себя в порядок, — говорит Айзава, она делает шаг внутрь, — вне кабинета.       — Есть, — слушается Тори и уходит, закрывая за собой дверь.       — Продолжаем, — обращается Айзава к остальному классу.       Иида где-то за партой напрягается, видимо, как староста, не доглядел за тем, что Котори явилась спустя пятнадцать минут урока, ещё и в таком виде. Либо что-то случилось, либо впервые за год проспала. Хотел бы Айзава спросить.       Но он ненавидел себя за то, что после звонка шёл в учительский туалет. Никогда прежде на работе ему не доводилось испытывать жар, какой не унять, если просто отвлечься. И ни разу причиной не становилась ученица. Ни разу. Он ремень расстёгивает, ширинку следом, полувставший член обхватывает и горячо выдыхает, упираясь предплечьем в стену. Тори так и не пришла на первый урок. Если это её глупая шутка, то ему стоило бы наказать шкодливую студентку. Но, если то была проверка, ему нужно не реагировать. Легко сказать. Айзава рукой водит по члену, сухо, механически, лишь бы снять напряжение. Удовольствия мало, физическая потребность. Однако фантазия всё разыгрывается, в памяти всплывают блядские колени и розовое бельё на небольшой груди. Айзава стремительно лишался рассудка, сам на себя не хотел смотреть в зеркало по окончанию. Дыхание сбивается, сердце колотится. В мыслях опять одно слово:       — Блять, — выдыхает Айзава, и голос его смывается в раковину вместе с каплями семени.       Он в эту игру ни за что не проиграет, из принципа дождётся её выпускного и накажет так, что она ходить не сможет несколько дней к ряду. Отшлёпает точно, перейдёт порог — учитель и провинившийся ученик. И окончательно станет зависим.       В классе Котори мило болтает с одноклассницами, на плечах толстовка чёрная. Айзава говорит строгое:       — Котори, останешься после занятий отрабатывать пропуск.       — Да, Айзава-сенсей, — неловко кивает она и рукава натягивает на ладони.       Всё-таки пытка оказалась непреднамеренной.       И вот они снова одни, Айзава стирает с доски, Котори мнётся у его стола, пальчиком виновато рисует круги.       — Объясняйся, — командует Айзава.       — Вчера пиджак замочила, потому что сок пролила, и забыла, только сегодня утром вспомнила, — тихонько оправдывается Котори, — ещё Урарака-чан оказывается мои туфли взяла, пришлось искать кроссовки. Вышла из общежития, а на улице ливень. В общем, утро не задалось.       — Отработка не отменяется, — выслушав, говорит Айзава.       — Виновата, знаю, — не пререкается Тори.       Весь кабинет она отдраила, в учительской цветы полила, отнесла это туда, то сюда. И на том была отпущена. Айзава собирался помучить её подольше, но какая-никакая совесть проснулась. Юная же девица, как ни крути. Пусть идёт пиджак стирает и домашнюю работу делает, пока он продолжит втупую буравить экран монитора глазами. До конца семестра долго, заслуженного отдыха не видать. В одном всё же Тори права — он себя загоняет. Виски трёт, словно это поможет ему избавиться от той грязи, что застряла в голове, пропитала мозг ядом.       И вновь они отдаляются.       Неделя за неделей — проходит месяц. Погода портится, на календаре ноябрь. За всё это неумолимо долго тянущееся время Айзава единожды остался с Тори наедине, чтобы обсудить её ошибки в контрольной. Если не указать на них, то не сдаст экзамен в конце семестра. Первостепенная её задача в академии — учиться быть героем. Хорошо, если её чувства либо проходят, либо придают сил.       Увы, не проходят.       Тори встаёт к нему слишком близко, чтобы посмотреть на правильное решение задачи. Айзава невольно проводит ладонью по её волосам, приглаживает, чтобы те ему подбородок не щекотали. Она глаза большие поднимает, на него глядит так невинно и всем видом просит о том запретном, желанном. Айзава, как в затмении, наклоняется, губами касается её лба, отчего Тори глаза прикрывает. Целует коротко, с нежным волнением в груди, что теплом разливается, как крепкий алкоголь по горлу. Для Тори, вероятно, то сравнимо с тающим мороженым на солнцепёке. И вот между ними всё смешалось воедино, зной и алкоголь — смертельный напиток. Оба хотели испить его до дна.       Но Айзава большего не позволял себе.       А вот Тори ощутила, что руки ей развязали, принесла ему подарок на день рождение, отдала, когда в классе вновь никого не осталось.       Предчувствуя что-то неладное, Айзава ей на плечо ладонь кладёт, но прервать не успевает. Девичьи губы утыкаются в колючую щёку, чмокают тихо, но пылко. Сколько же внутри неё таилось чувств, те переполняли её изо дня в день, но никак не могли выйти, облачиться в слова, в образы и прикосновения. Айзава настойчиво ей на плечо давит, Тори с цыпочек опускается и протягивает ему небольшой конверт, квадратный и толстый.       — С днём рождения, Айзава-сенсей, — робко поздравляет она.       Айзава берёт подарок, по ощущению в пальцах понимает, что это диск.       — Чтобы в машине было что новое послушать, — добавляет Тори.       — Спасибо, — благодарит Айзава, кивает и отворачивается, всем видом пытаясь показать занятость.       Тори понимающе упорхнула из класса. Айзава ладонью по щеке провёл, словно стирая невидимый след её губ, и запустил в волосы, сжал у корней. Второй семестр перешёл середину, ещё летние каникулы были, суммарно — семь месяцев. Неужели Тори не могла влюбиться в кого-нибудь другого? В академии полно учеников, если нравятся постарше — второй и третий курс. На крайний случай какой-нибудь студент из университета. Кто угодно.       И сам же Айзава не мог ничего сделать с собой. Чувства не тонули в алкоголе, не развеивались на ночном ветру, не терялись среди тетрадок, не растворялись в кофе. Не отпускали.       Айзава ненавидел себя за то, что первой отчаянной мыслью заглушить ноющую боль прошлого — уехать вместе с Тори на злосчастное море, где она никогда не была. В начале декабря, когда делать там нечего. Потому что старая рана открылась, из неё вытекала кровь вперемешку со скорбью. Хизаши лежал на диване в гостиной общежития для учителей. Лежал лицом в обивку и разделял всё то, что чувствовал Шота. Как же чертовски больно терять людей. В горе вплелась нить радости — Айзаве хватило человечности не отчислять Котори. Она осталась сиротой при живых родителях, знала, что такое смерть, потому что прощалась с ещё дышащим (к превеликому сожалению Айзавы) отцом. Тот сидел ныне. Далеко, но, увы, ненадолго. Ему дали три года, но за хорошее поведение выйдет через год. Статистика неутешительная — скорее всего продолжит пить в той же квартире, пока не сдохнет. Тогда завещание вступит в силу, Тори получит в наследство бедное состояние и квартиру, где сможет жить, пока не скопит на место получше. На место, которое сможет назвать домом.       — Чтобы ты сделал, если бы прямо сейчас нашёл того, кто это сделал? — спрашивает Шота, запрокинув голову на спинку дивана. Руки безвольно лежат рядом.       — Я б рванул отсюда и забабахал конкурс караоке, — говорит Хизаши, с трудом отдирая лицо от мягкой обивки. Глаза красные, нос морщится в злобе. — А потом взял свою кипящую кровь и замутил из неё гуляш. А ты?..       — Я бы… — обрывается Шота и поднимает телефон, на экране новое сообщение.       21:30 Котори Нана: «Я готова».       Шота цыкает. Здравый смысл — его обязательство. Айзава надеялся, что Тори откажется.       — Пойду проветрюсь, — сообщает Шота и поднимается, доставая из кармана резинку.       — В глаза бы хоть закапал, — вздыхает Хизаши и свешивает руку с дивана.       — Лучше бы ты меня осуждал, — говорит Шота, голову набок склоняет, пальцами собирает волосы и завязывает их.       — Осуждаю, но молча, — хмыкает Хизаши. — Загнанная птичка и за пазуху к человеку забьётся, да? Уж не знаю, кто из вас птичка, но, если ты понимаешь, что делаешь, то действуй. А то я первым женюсь, уйду с головой в семейную жизнь, а ты один одинёшенек тосковать останешься.       — Заведу кошку, — отзывается Шота и берёт с вешалки чёрную куртку.       — Конечно, — посмеивается Хизаши и вновь прячет лицо в обивке дивана.       — Я болен, да? — у двери спрашивает Шота.       — Определённо, — глухо отвечает Хизаши.       У ворот академии Айзава тормозит, телефон проверяет. В свете фонарей появляется Тори, в юбке короткой и куртке кожаной. В майскую жару надевала колготки тёплые, а сейчас решила простыть с голыми ногами. Айзава не настроен ругаться — завтра проснётся с температурой, сама всё поймёт. Она ему улыбается, пристёгивается и на пальцы дышит, чтобы согреться. Автомобиль трогается, бардачок открывается, Тори выбирает, что они будут слушать сегодня, диск вставляет, но громкость не прибавляет. За окном проплывают улицы, засыпающие в закате.       — Айзава… сенсей. Вы расстроены, — констатирует Тори, прислонившись плечом к дверце. — У вас что-то случилось?       — С чего ты взяла? — не спешит признавать Айзава.       — Вас сегодня не было в академии, — начинает Тори, — у вас красные глаза. А ещё мы едем на море посреди декабря, когда через час отбой, — чуть улыбается она, но губы тут же поджимает. — Можете не говорить, если не хотите.       — У меня друг был, — тихо отвечает Айзава, смотрит в боковое зеркало, видит в отражении окна лицо Тори, выражение нечитаемое. — Его тело только недавно нашли, — утаивает подробности Айзава.       — А когда он умер? — спрашивает Тори.       — Я был на год старше тебя.       Тори медленно моргает и поворачивает голову на него. Не верит, что учитель так рано потерял друга. За всё время были лишь единичные случаи, когда погибали студенты. Такие юные создание, не видавшие жизни во всей красе. Тори никогда не представляла, чтобы кто-то из её одноклассников мог погибнуть. Больно, должно быть, и очень.       — Каким вы были студентом? — любопытствует Тори.       — Нас называли «тройкой балбесов А-класса», — роняет Айзава, а Тори прикусывает губу, чтобы сдержать смешок.       — Да ну? — растягивается она в широкой улыбке, когда уголок губ Айзавы поднимается. — Хотя, нет, верю. Ямада-сенсей с вами учился?       — Он был один из «тройки», — кивает Айзава.       — Тогда всё сходится, — щёлкает пальцами Тори и откидывается на спинку сидения, коленки сводит. — Жаль, что так вышло, — тихо говорит она, вновь отворачиваясь к окну. — Вы не похожи на человека, у которого много друзей, так что, наверное, он вам был очень дорог. Я по бабушке до сих пор скучаю. Некоторые вещи меняются безвозвратно. Время не лечит.       — Не лечит.       Тори понимающе головой качает и подпирает голову кулачком с кольцом. Собиралась к нему, как на свидание, но романтики не ждала. Её между ними не существует. Айзаве думается, что с ним в машине на самом деле едет женщина. Маленькая женщина, повидавшая слишком много для своего возраста. Лет пять, и она точно станет той, кого зовут «роковой женщиной» и к чьим ногам припадают мужчины. С ней невозможно и без неё никак.       — Мне нравится, когда вы улыбаетесь, — шепчет она.       — Прекращай, — просит Айзава.       — Извините.       Она прячет тихий смешок в ладони и довольная поворачивается к Айзаве.       — Не представляю, как вас учителя отчитывали, — говорит Тори, щекой прислоняясь к спинке сидения. В её глазах нежность. Тайну и вину им делить на двоих, так пусть никто и никогда не увидит того, что видит машина Айзавы. — Или вас ругали за проделки Ямады-сенсея? Мне кажется, он тем ещё бунтарём был, невероятно шумным.       — Они вдвоём ребячились, а отчитывали нас троих, — не отрицает Айзава. — Но врать не буду, я тоже примерным не был.       — А нас, значит, к порядку приучаете, — качает головой Тори. — Сенсей-сенсей, — театрально вздыхает она.       — Таков процесс обучения и взросления, — он пожимает плечами, держа руль с расправленным указательным пальцем, им же постукивает неслышно под ритм тихой музыки. Тори откровенно любуется им, с убранными волосами Айзава не такой уж нелюдимый отшельник.       — Вы на самурая похожи, — невзначай бросает Тори.       — Одновременно на самурая и рок-музыканта? — Айзава поднимает бровь.       — Сложно объяснить, но да.       Молчание воцаряется, они едут по ночным улицам, влажным от зимней мороси. Самая скверная погода для поездки на море, но Тори коленями трясёт в нетерпении — в машине тепло — и ненавязчиво подпевает. Айзава вздрагивает, когда холодная ладонь касается щеки. Он зубы сжимает, её руку перехватывает, с ней же переключает передачу и отпускает.       — Не стоит, — тускло просит Айзава.       — Мгм, — чуть кивает Тори и переплетает пальцы в замок. Кожа у Айзавы сухая, немного шершавая. Но до одури тёплая. Тори трёт место его прикосновения, ничего с собой сделать не может, губу прикусывает и садится, как примерная девочка.       Машина останавливается. В ночи чернеет море, лунный свет отражается, блестит. Волны пенятся на песчаном береге, крупицы песка мерцают от ярких фар. Айзава их не выключает, отстёгивается и на заднее сидение поворачивается, ищет что-то, но не находит. Тори ресницами хлопает в недоумении, вдыхает поглубже запах его одеколона — свежий и самый обычный мужской, но без лишних нот, какие бывают у тех, кто носит белые пиджаки, узкие брюки и золотые часы. Айзава её глаза встречает неприлично близко, но на дверь кивает:       — Чего сидим?       — А, — Тори оживляется, будто до этого ждала разрешения, и первой выходит из машины.       Солёному и морозному воздуху она подставляет лицо, в куртку укутывается и подбегает к воде, оставляя следы ботинок на мокром песке. Айзава неспеша открывает дверь, встаёт у неё, наваливается и выдыхает клубы пара. В декабрьской прохладе растворяются мысли, незримая тяжесть отпускает в груди. Раньше бы так поступил Оборо — бросил всё и отправился далеко-далеко, если какое-нибудь очередное маленькое безумство долго не давало ему покоя. Он был либо настолько смелым, либо настолько безрассудным. Бросался помогать всем и вся с широкой улыбкой на лице и без единого намёка на колебания.       Ветер облака гнал на бескрайнем небе. В тот день лил дождь. Айзава никогда не понимал, что заставляет людей улыбаться, когда ничего действительно хорошего не происходит. Тори, вероятно, никогда бы не поверила, если бы узнала, каким Айзава был в её возрасте. Никакой уверенности в себе и завтрашнем дне, никакого характера. Только бесчисленные повторения одних и тех же фраз, что герой из него не получится. И причуда у него не такая, и улыбаться он не умеет. У Тори боевого опыта мало, но она уже пример идеального героя — светится в прямом и переносном смысле.       — Айзава-сенсей, смотрите! — зовёт она и раскидывает руки, а за её спиной на небе россыпь звёзд мигает ярко, в водной глади отражается, как тысячи маленьких фейерверков.       Он вытирает влагу с глаз двумя пальцами, уголки губ ползут вверх. Что за девчонка.       Она к нему подбегает, голову набок склоняет и робко берётся за дверь авто, глядит сочувственно, помочь хочет, но не знает как.       — До сих пор болит? — шёпотом спрашивает Тори.       — Да, — не скрывает Айзава.       — Ну, вы же не грустить сюда приехали, верно? — она задорно подталкивает его плечом и вновь убегает к воде, шаг назад делает, когда тихая волна прибывает и пенится.       И с ней не поспорить. Айзава вздыхает, от двери отходит, руки в карманы складывает и плетётся к морю. Не успевает остановить Тори, когда она ботинки вместе с носками снимает и босиком бросается в воду по середину голени. Содрогается и за плечи себя обнимает, крича:       — Леденющая!       — А ты как хотела? — громко спрашивает Айзава, усмехается, а сам не одобряет её озорство. — Выходи, завтра итак с температурой сляжешь.       — Так, если уже сто процентов слягу, то чего мелочиться? — дрожащим голосом говорит Тори, на него оборачивается, обнажая зубы в улыбке. Айзава головой качает, каков актёр. Ругаться на неё бессмысленно. — Не нравится? Можете сами вытащить меня! — кричит Тори. — Но предупреждаю, я буду сопротивляться!       Губы у неё белеют, зуб на зуб не попадает, нос рдеет от холода. У Айзавы сдаёт терпение. Она играется, нарочно его вынуждает быть строгим учителем для непослушной девчонки. Он к ней подходит, чудом успевает схватить, когда она с громким вскриком пугается волны и чуть не летит навзничь. За талию его рука держит, вторая в кармане. Тори поразительно лёгкая. За воротник его куртки она берётся и ноги от земли открывает, виснет на нём, смеётся хитро и довольно. Шалость удалась. Айзава невольно утыкается ей в основание шеи, в тёплую и белую кожу. Тори пищит из-за его холодного носа, мурашками покрывается и ещё сильнее трясётся.       — Ты доигралась. — Сообщает Айзава и закидывает её себе на плечо лицом вперёд.       — А! — восклицает Тори и болтает босыми ногами. — Это нечестно!       — Да-да, — отзывается Айзава, приседает слегка, — бери.       Тори ботинки вместе с носками цепляет и хмурится. Обиделась.       — Злодей, — бурчит она, повиснув в неудобной позе.       — Ни в коем случае, — невозмутимо говорит Айзава.       Он её в машину усаживает, дверь закрывает, обходит спереди и за руль садится, ключ проворачивает и печку включает посильнее. Тори непослушными руками натягивает носки, ботинки и трясётся, по подбородок тонет в куртке. Не говорит ничего. Язык, видимо, тоже замёрз. Айзава взгляд с моря переводит на её белые-белые ноги, кладёт ладонь на голое бедро прежде, чем думает. Тори вздрагивает, удивляется.       — И стоило оно того? — спрашивает Айзава, наклоняясь к её лицу.       — Да, — отвечает она в непристойной близости, обжигая кожу дыханием.       Оба поддаются вперёд. Тори к его губам прижимается неумело, несмело, и жмурится, Айзава отбрасывает последние крупицы здравомыслия, языком заставляет рот приоткрыть и обхватывает нижнюю губу. Целуются впервые по-настоящему, дают выйти наружу болезненному томлению, что мучает их, тенью преследует изо дня в день, от месяца к месяцу. Пальцы Айзавы сжимаются на бедре, Тори только сильнее к нему льнёт, опираясь ладошками на сидение. Целуются, пока не насытятся друг другом. Но насытится невозможно. Тори перед ним, губы её невыносимо желанные. Это отклонение, зависимость. Одержимость. Айзава надеялся, что от решительных действий отпустит, голова отрезвеет, но чудовищно неправильное желание лишь сильнее разжигается, терзает и изводит внутренние органы. Тори, его маленькая птичка, в ответ пытается губами двигать так же, как он. Айзава отстраняется раньше, чем рассудок окончательно тонет во мраке. Это помешательство.       — Теплее?       — Теплее.       Машина с места трогается. Оба молчат. Айзава губы облизывает, словно там ещё остался вкус её блеска, и нижнюю прикусывает. Безрассудство заразительно бывает.       — А вы знали, что синоним любви — безумие? — нарушает молчание Тори.       — Кто сказал?       — Полночь.       Айзава даже не удивляется.       Он паркует машину, они плетутся по территории, каждый в своё общежитие. Незамеченными остаются, Айзава куртку вешает и осознает — этого вечера не должно было существовать. Лучше сгореть внутри, вычеркнуть из сердца. Это всё лишнее. Следующий шаг станет непоправимой ошибкой. Она видит в нём отцовскую фигуру, не мужчину, а он переходит грань дозволенного и себя за шкирку оттуда вытаскивает. Если бы существовало в мире снадобье — чудесное лекарство от болезненной чувственности, то Айзава напоил бы им и себя, и её. Пьян без алкоголя, в эйфории без наркотиков, посреди чёрной, как его грех, гостиной снова губы облизывает, осколки благоразумия собирает воедино. В стёкла хмуро светят фонари, бликами рисуются, в одиночество возвращают.       — Выпить, — коротко просит Шота, заваливаясь в комнату Хизаши.       Тот не спит, за столом сидит и плейлист собирает с наушником на одном ухе. Хизаши отрывается от экрана со списком песен, наклоняется и из шкафчика достаёт открытую бутылку виски. Шота делает жадный глоток, тылом ладони вытирает капли со рта.       — Что на этот раз? — невозмутимо спрашивает Хизаши и опускает наушники на шею.       — Я слабовольный ублюдок, — хрипит Шота, горбя спину.       — Знаешь же, что нет, — вздыхает Хизаши и поворачивается на стуле к нему. — Или пинок мой нужен?       — Я, блять, ненавижу себя.       Хизаши губы вытягивает в сочувствии, а затем подпирает щёку кулаком, готовится слушать душевные излияния.       — Почему нельзя влюбиться в женщину своего возраста и жить спокойно? — сетует Шота, опуская лоб на ладонь. Делает ещё глоток, морщится слегка. Уже и алкоголь поперёк горла. — Что со мной не так?       — Ну, смотри, — начинает рассуждать Хизаши, — ты вроде не западаешь на девушек помладше. Будь она постарше, тебя бы всё ещё тянуло к ней?       — В возрасте и есть вся проблема, — отвечает Шота, — будь ей, например, двадцать, я бы засомневался, но ненадолго.       — Ждать? — предлагает Хизаши.       — Не вариант.       — До конца семестра недолго, возьми больничный до января и езжай домой, отдохни. Я заменю, если некому будет, — советует Хизаши. — Тебе нужно отдалиться, серьёзно. Не знаю, посиди в приложении для знакомств.       — Ни за что, — воротит нос Шота, — но больничный возьму, — решает он, делает ещё один большой глоток и возвращает бутылку.       Синоним любви — безумие.       Взять больничный оказалось просто, но удивления коллег не избежать — строгий учитель Айзава Шота добровольно отказывается выполнять свою работу. Забинтованным вёл занятия, со сломанными руками, ногами вёл. Пропускал редко, всегда по уважительным причинам. В этот раз причина тоже была уважительной — Айзава не хотел навредить Котори. Она молодая, не осознаёт, у неё бабочки порхают, крыльями машут, роняя пыльцу, а вся влюблённость для неё — медовая сласть. Айзава добавит в этот мёд ложку дёгтя. Видит Всевышний, Айзава не хотел всего этого. Порочный круг, которому он положил начало, нужно прервать. Директор попросил его ещё день отработать перед внезапным уходом, чтобы успеть изменить расписание.       И в конце этого дня ждал непосильный, но необходимый разговор. Айзава не хотел быть конченным подонком, который сам целует и молча исчезает, делая вид, что ничего не было. Котори весь день кашляла, рассасывала леденцы, чтобы облегчить боль в горле, и пластырь на лоб клеила от температуры. Как же всё отвратно складывалось.       Он сидит на первой парте, она стоит перед ним, ждёт.       — Нам нужно серьёзно поговорить, — решается Айзава, голос его и намёка на дрожь не даёт. — Это была…       — Ошибка? — перебивает Котори.       — Да, — откровенно соглашается Айзава, глядя куда-то в пол рядом с её туфлями. — Я уезжаю до следующего семестра.       — Сбегаете? — забываясь, роняет Котори, тон её голоска меняется. Айзава такое знает. Подростковое возмущение. В академии запрет на отношения, но тот не мешает ссорится парочкам в коридорах. Слышится обида женская. Так заканчивался его прошлый роман. На той же паршиной ноте. Не трус, не сбегает. Обстоятельства не те.       — Нет, — сухо отвечает Айзава. — Ты сама понимаешь, что так не может продолжаться.       — Почему? — хмурится Котори.       — Тебе шестнадцать, а мне тридцать один, — напоминает Айзава, — чувствуешь разницу? — апатично вопрошает он.       — И что такого? — Котори строит из себя круглую дурочку.       — Поэтому ты и не понимаешь, — давит на самолюбие Айзава. — Мы не можем быть вместе, ясно? Найди кого-нибудь другого, если любви не хватает.       — Но… — Котори осекается, кулаки сжимает, — но вы нужны мне.       — Я всё ещё твой учитель, — невозмутимо говорит он.       Котори стоит, Айзава в её дыхание вслушивается. Она ожидаемо подрывается с места, он её за запястье ловит и усаживает на парту, сам встаёт напротив, нависает с угрозой.       — Без истерик.       Она голову поднимает, взгляд ненавистью сочится, отчаянием. Айзава холоден, спокоен и сдержан. Слёзы на него не подействуют, никакие уговоры тоже. Котори всё понимает, даже не пытается, край парты стискивает до белых костяшек.       — Дело только в возрасте? — тихо спрашивает она с надеждой.       — Нет, — врёт Айзава, но знает, что обман сейчас лучше, чем честность, в которой снова будет замечен оттенок доброты и внимания к ней. Иначе за эту тонкую нить Котори ухватится, жизнь её превратится в бесконечный круговорот скитаний, душевных страданий. Лучше пусть сейчас всё прервётся. Два года станут пыткой для обоих. Какой идиот придумал, что ради любви нужно всего себя извести, наизнанку вывернуть и намучиться так, что сердце пеплом станет? Айзава знает, что один из них не дождётся. Что хуже, не дождётся и зайдёт дальше, а второй сломается и позволит беде случиться.       — Ладно, — хмуро кивает Котори и встаёт. — Как скажете, Айзава-сенсей.       Послушание холодом режет похлеще, чем ругань на повышенных тонах. Он сам сказал, что истерик не нужно, должен был проглотить последствия и идти дальше. Такова плата.       В пустой квартире никто не ждёт, чайник глухо вскипает, за окном слышится зыбкая суета вечернего города. Холодно. Горячий чай не спасает, Айзава плетётся в спальню, заваливается на кровать, видит русый волос. Постельное так и не поменял после неё. Плевать, всё равно ей не пахнет. Она его шампунем мылась, а все духи выветрились давно. Но Айзава уснуть не сможет. На наволочке скорее всего следы её слёз. И сейчас, вероятно, она снова плачет, но на этот раз не из-за семьи, а из-за него. Айзава почти смирился с тем, что он последняя сволочь. Из всех женщин в мире ему хорошо именно с ней. Ученики ему дороги, их чувства тоже. Это забота о ней, попытка уберечь от глупостей. Юность — пора сожалений. Она всё стерпит и простит, а через несколько лет напомнит, в страшном сне явится, ткнёт носом в ошибки. Только настоящие мерзавцы с чистой совестью скажут: «Я сегодняшний не в ответе за себя вчерашнего». Айзава несёт ответственность и за прошлое, и за будущее. А сам лежит на том же постельном лицом вверх и надеется, что ничьё хрупкое сердце он не разбил.       Если разбил, то не ему его собирать.       Она сильная, справится.       На следующий же день Хизаши написал, как идут дела у класса 1-А в отсутствие классного руководителя.       17:52 Мик: «Котори попросила разрешение на использование зала для самостоятельных тренировок».       17:53 Стёрка: «Дал?»       17:54 Мик: «Щас подпишу».       Айзава хмыкает горько. Сам был таким же, хоть и ситуация была несколько другой. Потерял друга и начал тренироваться один, чтобы стать лучше, несмотря ни на что. Пусть Котори занимается. Труд должен помочь и отвлечь. А Айзава прячет лицо в изгибе локтя, лёжа на диване в гостиной, и пытается избавиться от надоедливых мыслей о ней. Переживает. Ночью уснуть не может, идёт на патруль. Раз здоров, то негоже отлынивать хотя бы от работы героя. С крыши открывается вид на город. Небо заволокли туманные облака, укрыв луну и звёзды кучевым одеялом, одни окна засыпали, просыпались другие. Среди дымных улиц шатаются люди, как неприкаянные, Сотриголова сквозь очки ищет злодеев, тем не обмануть его бдительность. Только студентам позволено.       Семестр стремительно подходил к концу, а Котори, преисполненная жгучей обидой, строила планы и металась в них. Со зла пойти и найти какого-нибудь парня, с кем можно будет общаться. Или полностью посвятить себя геройству. Второй цели Котори не могла отдаться всецело, раздражение царапалось и выводило из себя. Слезами она окропила подушку, солью пропитала наволочку и придумала гениальную мысль — объединить. Из одноклассников никто не согласился, Шинсо даже слушать не стал, пришлось искать третьекурсников. Мирио дал совет обратиться к Тамаки, но подступиться к Пожирателю солнца было почти невозможно.       — Зачем тебе тренироваться со мной? — спрашивает Тамаки, опустив глаза в пол, и шаркает ногой.       — Ну, семпа-ай, — тянет Котори, — твои щупальца отлично подойдут.       — У тебя причуда управляет светом, — напоминает Тамаки и мнётся, желая поскорее уйти.       — Я хочу быть полезна в бою и не только в роли поддержки, — заявляет Котори и мотает указательным пальцем, — ленты Айзавы-сенсея слишком сложные, так что нужно кое-что другое.       — Уже придумала? — трёт шею Тамаки, Котори кивает. — Я позже дам ответ, ладно?       — Угу.       На лестнице Котори стала часто сидеть, найдя там пристанище для тех, кто хочет спрятаться от всего мира. Она руки вытягивает, на браслет смотрит и колени обхватывает. Декабрь совсем промозглый и неприятный, будто вобрал в себя всю слякоть из людских сердец. Образ учителя никак из головы уходить не хочет, поселился там, а след его руки до сих пор на коже ноги чешется. Что не так она сделала? Родилась поздно? Возраст — всего лишь цифры.       Сбоку на ступеньку садятся, говорить не спешат, Котори боковым зрением замечает острые уши и готовится слышать отказ. Какое уж там женское очарование, если никто с ней тренироваться не хочет.       — Если ты никого другого не нашла, я согласен, — говорит Тамаки.       Котори медленно поворачивается, давая его словам поглубже улечься в сознании. Она его лучистой улыбкой одаривает и кивает, на что Тамаки чешет висок и прячет лицо.       — Тяжело нам придётся, — вздыхает Котори и щекой ложится на коленки. — Но спасибо, что не отказываешься.       — Когда начать хочешь? — спрашивает Тамаки, а сам словно со стеной разговаривает. — У меня свободные дни во вторник и среду.       — Сегодня среда? — вспоминает Котори, дотрагиваясь пальцем до подбородка по привычке, что невольно переняла у Тсую. — Тогда сегодня и начнём. Чего ждать?       — Ладно, — соглашается Тамаки.       Котори хмурится, когда он не уходит, но предпочитает не узнавать, почему её место для уединение вдруг стало местом для двоих. За окном первый снег закружил, мокрый и неприятный.       — Погода совсем испортилась, — вздыхает Котори и ёжится, под пиджаком бегут мурашки, волоски поднимают.       — Кофту надо? — вполголоса предлагает Тамаки. На него косятся, подняв бровь. — У меня в классе, могу принести.       — Давай, — в сомнении тянет Котори и провожает его глазами.       Нет никого страннее Тамаки. С этой мыслью Котори достаёт из кармана пиджака леденец, обёртку срывает и гневно кладёт в рот, зубами стискивает, оставляя вмятины на палочке. На плечи вскоре опускается плотная толстовка, Котори голову запрокидывает и ему конфету протягивает:       — Будешь?       — Нет, спасибо, — отказывается Тамаки и вновь садится к ней на ступеньку.       — Как хочешь, — пожимает плечами Котори и убирает леденец в карман его толстовки.       — Почему не обедаешь с классом? — интересуется Тамаки, изучая собственные кроссовки.       — А ты?       — Я первый спросил.       — Не знаю.       Котори глазами рыскала по лестничному пролёту, будто искала тему для разговора, но смогла лишь сосчитать количество ступенек. Так они и просидели до конца обеденного перерыва. На уроке английского суровая реальность вновь напомнила о себе. Ямада-сенсей весело рассказывал про времена и грамматику, Котори смотрела в окно, развалившись на парте. Лысые деревья неприветливо махали ей тощими ветвями. От кофты Тамаки пахло чем-то еле уловимым и немного сладким. Котори скучала по Айзаве-сенсею.       13:54 Котори Нана: «С рождеством».       Сообщение осталось без ответа. Как же тяжела разлука. Хандра обрела полные права и властвовала, не давала открыть шторы и переодеть пижаму — новую, в горошек. В безделии Котори проколола уши, попросив у Момо швейную иглу. Пыхтя от боли, Котори вставляла серёжку в истекающий кровью хрящ и шмыгала носом. Праздновать не хотелось. Каникулы протекали блекло, Тамаки не уехал, с горем пополам справлялся с обязанностями семпая, но порой отходил и лбом подпирал стену, когда Котори слишком оживлённо радовалась успехам. А потом она возвращалась в комнату и бездумно листала новости в телефоне, круг замыкался.       00:54 Котори Нана: «С новым годом, Айзава-сенсей».       01:05 Айзава-сенсей: «С новым годом, Тори».       Экран расплывался от пелены из слёз, тепло вернулось в сердце, сделало его снова живым и трепещущим. Вероятно, Айзава-сенсей всего лишь пьян.       01:06 Котори Нана: «С коллегами отмечаете?»       01:07 Айзава-сенсей: «Ты не ошибаешься».       Прошлым вечером — даже уже прошлогодним — Айзава стоял у зеркала, тщательно выискивал в отражении причины, из-за которых школьница может влюбиться в него. Находил только усталость, небритость, морщины, мешки под глазами и неухоженные волосы, чистые, но отросшие так, что видно всё наплевательское отношение ко внешнему виду. Ничего из этого не делало его привлекательным. В доброте дело? Спасать людей и помогать ученикам — его работа. Он весь лагерь, пока на тот не напали, им продохнуть не давал. Тренировки заканчивал не раньше, чем с них семь потов сойдёт. И её не щадил тоже. Не позволял довольствоваться «удовлетворительно», требовал от неё большего, потому что знал, что она может, если постарается. И в очередной раз видел в ней себя. Сам не отличался успехами в учёбе, на многое забивал, потому что знал, как лучше. Знал, потому что на его глазах умер друг. Она знала о жизни из необходимости выживать. Для таких людей оценки не важны так, как результат, скрывавшийся за ними.       И поэтому Айзава снова ненавидел себя за то, что не может быть для неё учителем.