˚₊‧꒰ა 恋愛 ໒꒱ ‧₊˚

      Он сидит на краю кровати.       Она стоит перед ним, в его рубашке, и медленно расстёгивает пуговицы. Жёлтый свет лампы жарко целует её нежную кожу. Айзава не верит, что пошёл на это.       Третий семестр начинался размеренно, ничего вокруг не предвещало беды, словно планеты наконец соизволили встать в правильное положение. На больничном Айзава не мог сидеть без дела, из дома проверял работы, составлял тесты для подготовки к экзаменам, а потом с гордостью смотрел на результаты студентов. Все сдали. Даже худший результат был удовлетворительным. На его занятиях Котори совсем перестала учиться — сидела и глядела в окно, иногда лежала на парте, порой плела косы, словно так и говорила: «Смотрите, Айзава-сенсей, мне плевать на вас и ваши уроки». Он ей замечаний не делал, лишь ловил себя на мысли, что находит в этом особое очарование — безвинный подростковый бунт во всей красе. Пускай бунтует. Сама ведь ухо проколола, стрелки начала рисовать на миллиметр толще и длиннее, блеск стал на полтона ярче. Айзава всё подмечал с той же дотошностью, с какой Котори подходила к утренним сборам. Она превращалась в маленькую мерзавку, противную ученицу, которая всеми силами действовала на нервы Айзаве-сенсею.       На все его просьбы реагировала с одинакомым бесцветным: «М». На практических занятиях его замечания мимо ушей пускала, волосами взмахивала и уходила, мол, сама знаю, где ошиблась.       С кипучей ревностью пришлось побороться, когда в коридорах Айзава видел Котори и Тамаки с третьего курса. Она ему что-то рассказывала, а он слушал, потупив глаза в пол. Хизаши сообщил, что те тренируются вместе. Но в апреле Тамаки не будет в академии — выпустится и станет полноправным про-героем. Если там всё же что-то есть (Айзава на это надеялся, ведь это означало бы для него долгожданное облегчение), то придётся Котори с выпускником видеться реже и за пределами академии.       На тренировке к выпускному экзамену с первого курса Айзава лентой словил Котори — та летела с пятиэтажного здания от взрывов ослеплённого Бакуго. Чем больше он использовал причуду, тем сильнее страдала его сетчатка. Айзава подхватил рукой Котори и остановился на соседнем здании, ожидая, когда Бакуго разлепит глаза.       — Чья это вина? — громко спрашивает Айзава, отпуская Котори самой выпутываться из ленты, конец которой он держит в руке.       — Её! — раздражённо кричит Бакуго и указывает на одноклассницу пальцем. — Нахер лезешь, если от взрывов уйти не можешь?!       Котори цыкает и неловко пытается выбраться из оков унизительной ситуации.       — Бакуго прав, — говорит Айзава, обращаясь к ней.       — У меня план был, — ворчит Котори, хмурясь, — вы помешали.       — Если собиралась использовать квотерстафф, то использовала бы его раньше. Был подходящий момент, когда Бакуго открылся, — указывает Айзава. — Так и какой план, если ты испугалась одноклассника?       Котори щёки дует от злости, ёрзает в лентах, но сдаётся, когда они лишь сильнее стягиваются от её движений. Айзава замечает, как неприлично обтянута девичья грудь, и дёргает за конец ленты, освобождая Котори. Она на ноги поднимается, не говорит ничего и уходит, не поднимая на него глаз. Волосы колышутся, открывая вид на выпирающие лопатки и ряд позвонков.       Это будет гораздо труднее, чем он думал.       Став руководителем класса 2-А, Айзава встречал апрель с цветущей сакурой и шёл на работу. Котори теперь второкурсница. Незаметно прошёл год, всё стихло, общежитие стало необязательным, но часть студентов осталась жить на территории академии, потому что это дешевле и ближе. Котори осталась, потому что ей некуда больше идти. Она не хотела возвращаться в квартиру, что снилась ей в кошмарах. Один и тот же сон — бесконечно длинный коридор, а в конце свет телевизора и отец с размытым лицом. Мать даже не звонила. Тамаки закончил академию. Котори поняла, что никому не нужна. Хоть семпай и помогал с тренировками, иногда осмеливался на общение «между делом», но в его редкой заботе Котори не видела ничего глубже. Даже если бы и увидела, то всё равно не смогла проститься с чувствами к Айзаве-сенсею. Они испепеляли её изнутри, сводили желудок и тихонько выли где-то глубоко-глубоко.       Котори перестала посещать его занятия.       Айзава отреагировал не сразу, попросил Урараку передать ей его просьбу.       И вот после занятий второкурсница Котори сидит перед ним на первой парте и выглядит мрачнее тучи. Айзава хочет верить, что дело в Тамаки, но подсознательно уже всё понимает. Время не лечит.       — Почему прогуливаешь? — спрашивает Айзава, а Котори молчит. — Я мог закрыть глаза на раз, два… но это происходит регулярно.       — Простите, — вновь извиняется она с опущенной головой, — мне сложно.       — Что сложного в посещении занятий? — давит Айзава.       — Я… — Котори осекается, набирается храбрости, — я не могу разлюбить вас.       Сердце Айзавы пропускает удар и ухает, будто он оступился и полетел вниз. Единственным выходом было отдалиться. И тот не помогал. Ни ей, ни ему. Не счесть, сколько бессонных ночей провёл Айзава в квартире с тех пор, как академия дала послабления касаемо проживания на территории. В общежитии для учителей он сходил с ума, зная, что Котори живёт в жалких паре домов от него. Дважды чуть не предложил встретиться. И дважды напился перед этим — сначала на Новый год, потом на выпускной первого курса. Отмечал с Хизаши и остальными учителями. Ничего не помогало отвлечься. Собственная квартира напоминала о ней, пусть там и ничего от неё не осталось. Замкнутый круг, где Айзава выпускал пар, ненавидел себя, а затем снова пытался заставить тело не реагировать, не чувствовать. Не хотеть.       Он перед ней на корточки садится, груз вины давит на плечи. Ещё никогда его влюблённость не граничила с таким страданием. Раньше исцеление наступало быстрее.       — Учёба должна быть на первом месте, — тихо говорит он.       — Знаю, — кивает Котори и глотает настигающую грусть вместе со слезами. — Я не могу без вас. И с вами не могу. Что мне делать, сенсей?       Айзава никак не мог дать слабину, но так хотел положить голову к ней на колени, успокоить, утешить. Уберечь.       — Мы можем общаться, как раньше? — с надеждой спрашивает Котори, но на деле просит, чуть ли не умоляет. — Не нужно касаться. Только будьте рядом.       — Я рядом, Тори, — вздыхает Айзава и поднимает голову. Он сам бессилен.       — Рядом, но не так, — прикусывает губу Тори и вытирает слезу со щеки. — Если бы я была старше, то мы бы могли быть вместе?       — Да, — признаётся Айзава низким голосом. В горле застревают все неозвученные слова. И ведь он с первых дней распознал этот злостный сорняк, проросший в сердце. Пытался его выдернуть с корнем, но тот сцепил плющом колючим и ядовитым, отравленные иглы впивались в плоть, цеплялись крючками. И нестерпимой болью отзывались на любые попытки освободиться.       Он устало поднимается, её руки несмело обхватывают его, кулачки сжимают ткань на спине. Айзава медлит, разрывается надвое, делится на четверо и заново собирается воедино, чтобы обнять Тори за плечи. Даёт ей выплакать всё, что наболело. В тёплые локоны запускает пальцы. Сдаётся.       С того дня Тори вернулась на его занятия, включилась в работу, даже руку тянуть начала. И наконец заулыбалась. После урока стирала с доски, носила чай-кофе в учительскую или прямиком ему в спальный мешок. Айзава перестал бороться, принимал всё с напускным раздражением и иногда задерживался после занятий в кабинете, чтобы поговорить с ней. Она рассказывала о том, как жила, как воровала. Радовалась, что стипендии хватает на всё, но откладывать не получается. В квартире отца не мешал бы ремонт, а до тех пор придётся жить на съёмных и работать много. Айзава слушал, в очередной раз убеждался, что Тори взрослая не по годам. Знает, что положиться может только на себя.       — Я много мужчин видела, но они все какие-то отвратительные. Вы другой, — говорит Тори, развалившись на парте и глядя в окно. «Отвратительные» звучит с её губ слишком уж взросло, будто женщина сетует на очередного ухажёра, что оказался козлом. — Вы даже, когда выпьете, выглядите не опаснее котёнка, — смеётся она.       — Серьёзно? — хмыкает Айзава, сидя за соседней партой со сложенными руками на груди.       — Я знаю, о чём говорю, — заявляет Тори и пальцем стучит по виску.       — Ладно, всезнайка, — начинает Айзава, проверяя время на наручных часах. — Иди отдыхай.       Никаких отношений в академии. Это стало основным правилом, все другие брались во внимание лениво и нехотя. Потому что Айзава из раза в раз наступал на одни и те же грабли. Вот Тори просит её свозить в город, чтобы прикупить пару вещей, а он ведётся, как неопытный школьник, будто не знает, как коварны женщины. В его машине она ногу на ногу закидывает, козырёк опускает и в зеркальце глядит, блеск поправляет и туфелькой качает под музыку. Когда сил противиться не осталось, он начал позволять ей слишком много, а затем плавно отпускал ситуацию, как педаль сцепления, и наслаждался моментом. Тори больше не пыталась перейти грань, не трогала его даже невзначай, разве что пару раз касалась пальцами его пальцев, когда передавала кружку. Айзава познал всю прелесть платонических отношений ровно на три минуты. На четвёртую он поцеловал её снова, когда она, преисполненная нежностью, засмотрелась на него.       От её губ оторваться было ещё сложнее, чем в первый раз. Он щетиной прижимался к её ласковой ладони, дышал запахом её сладких духов и снова сжимал пальцы на белом бедре. Сам стал не лучше подростка, что ныкался по углам с объектом воздыхания, безвольно отдаваясь чарам любви. Прав был Мик, молодостью подпитываешься и сам молодеешь. Не старик, в каком-то отношении тридцать один год — это всего лишь тридцать один год. Но не в отношении шестнадцатилетней ученицы. Её возраст, как проклятье, выжжен у него на подкорке сознания и жжёт всякий раз, когда Айзава смеет спустить монстра — себя с поводка. К нему все вопросы, а не к девчонке, что до беспамятства влюбилась в учителя, который искренне считал, что становится самым настоящим злодеем рядом с ней.       — Всё купила? — отстранившись, спрашивает Айзава, глаз не уводит.       — Да, — довольно кивает Тори и отворачивается к окну, голос его бархатный, вибрирующий в голове крутит.       Никаких слов не требовалось, никто из них не собирался раскрывать тайну. В академии примерная ученица и добросовестный учитель. Тори ни разу не угрожала, что расскажет кому-то или пожалуется директору, чтобы добиться увольнения Сотриголовы. Даже в тот день не угрожала, когда Айзава-сенсей попытался выстроить дистанцию, которой хватило всего на три месяца с хвостиком. Их неодолимо тянуло друг к другу, как неисправного злодея тянуло к преступлениям, и их любовь была неисправна, но преступала не закон, а мораль. У людских мозгов бывают передышки, моменты звенящей пустоты, Айзава этот механизм сломал ещё в школе. Думал постоянно, но рядом с Тори отчаянно хватался за ничтожные мгновения тишины в голове. Не мог опустошить разум насовсем, такая роскошь позволительна ей в её годы, а не ему.       За ежегодным спортивным фестивалем стажировка, после стажировки лето, каникулы. Новость омрачила солнечный день — отец Тори вышел гораздо раньше срока. Его дело пересмотрели: побои незначительные, продавца пакетика нашли, в тюрьме порядок не нарушался. Вышел примерным гражданином по мнению служителей правопорядка, но Айзава знал, что Хирасава-подобные меняются крайне редко. Зато он не имел больше права вмешиваться в жизнь дочери. Но сам факт Тори расстроил.       Она сидит на пассажирском сидении в шляпке, книгу читает, пока лучи солнца ласкают ей открытые плечи с тонкими лямками и завязками. Юбка лёгкого платья от ветерка дрожит, норовит оголить то, что не следует. Айзава целую неделю отказывался везти Тори на море, говорил, что работы много, патрулировать ещё, мужчина он занятой, деловой и деловитый. Она им восхитилась и руки на груди скрестила: «Мне одной на метро ехать?» Съездила бы, не сломалась. А лучше бы с кем-то из одноклассников и их родителей отправилась на пляж, если уж ни в какую желание покоя не даёт.       — Вам не жарко? — спрашивает Тори и ладонь кладёт на юбку, не давая той задраться.       — Нет, — отвечает Айзава, поехавший в привычной чёрной кофте, разве что рукава закатал. И Тори от его запястий с трудом могла отвести взгляд. Никто не должен знать, что она представляла с его пальцами.       — М, — отзывается она. — «Лишь бы вам было хорошо, а жена пусть ходит как самое последнее чучело», — читает Тори из книги. — Это прям вы, только наоборот, — лукаво хихикает она.       — Намекаешь, что я выгляжу как чучело? — включается Айзава, не отводя глаз от дороги.       — Чего? — удивляется Тори, захлопнув книгу. — Никогда бы вас чучелом не назвала. Да вас даже неопрятным не назовёшь!       — Нет, ты сказала, что я последнее чучело, — невозмутимо продолжает Айзава.       — Вы меня не так поняли, — тянет Тори и хмурится, — не похожи вы на чучело, у вас просто стиль одежды… однообразный, — она пожимает плечами.       — Прям как у чучела? — хмыкает Айзава.       Тори смеётся и его книжной по груди хлопает.       — Дурак-сенсей, — говорит она и смущённо вжимается в спинку сиденья. — Красивый вы. Очень, — шёпчет Тори себе под нос, натягивая соломенную шляпку на глаза, и прикусывает губу.       Такое откровение в его планы не входило. От ученицы слышать такое не доводилось, но ученицей была Тори. И ей Айзава скрепя сердце разрешал многое. Если постараться, то их поездку на море можно с трудом притянуть ко внеклассному мероприятию, где учитель и наставник в одном лице везёт подопечную из неблагополучной семьи погреться на солнышке.       Только эта подопечная берётся за ремень, ёрзает и на заднее сидение тянется. Айзава вздыхает и поправляет ей платье, закрывая выглянувшую ягодицу. Тори ойкает и садится обратно, с щелчком открывая защитный крем. Мажет им руки, плечи, ключицы. Вновь смотрится в зеркальце козырька и поднимает его.       — Вам тоже стоит, — говорит она, — шрамам лучше на солнце не будет, а ещё медленнее состаритесь, — Тори выдавливает горошинку крема на палец. — Сами же сказали, постараться, чтобы вы не стали стариком раньше времени.       — Мои слова не перекручивай, — строго замечает Айзава и шумно выдыхает через нос, когда пальчики Тори касаются его лица.       — Да я ж о вас забочусь, — дует губы она, а сама от счастья светится, по его прямому носу проводит пальцем и выглядит, как нашкодивший, но довольный-довольный ребёнок.       Оба их поцелуя она не раз вспоминала, особенно, когда лежала в комнате под одеялом и прикусывала большой палец, двигала губами, представляя, каково это. Перечитала бесчисленное количество статей о том, как научиться всему, но теория каждый раз оказывалась далека от практики. Урарака и Тсую быстро заметили, что одноклассница по всем признакам влюблена: красится, светится, у зеркала крутится и по вечерам сидит с маской на лице (иногда бросается диванными подушками и кричит на Киришиму с Каминари за их попытку подшутить и смазать сладко пахнущий крем с комочками). Они расспрашивали, кто счастливчик, Котори выдумывала какого-то студента университета, которого никто не знает, а потом переводила тему на Мидорию, чтобы Урарака засмущалась и забыла попросить фотографию. Когда Котори ходила пасмурнее зябкой зимы, все поняли — рассталась. Тсую сразу заявила: «Спрашивать не буду, если захочешь расскажешь, но я тебе приготовила твой любимый салат, ква». Котори, хоть и была уверена, что никакой салат ей не нужен, заботу подруги не могла не ценить.       Столько статей Котори перечитала на тему «Как разлюбить?», но ни один из горе-психологов не мог дать горе-совет, как же справиться с горе-любовью. У подруг не спрашивала, знала, что такие сердечные тяжбы им ещё чужды. Однажды в порыве острой печали задала этот вопрос Тамаки, а тот сказал, что влюбляется и тотчас остывает, потому что «никому он никогда не понравится». Сложный. Котори видела, как за ним, по крайней мере, двое девочек со второго курса бегают и к ней ревнуют. Слепой, глухой и недогадливый, но парень неплохой. Бакуго крикнул, что ни за что не влюбится в «какую-то там тупую девчонку». Котори на свою бедовую голову пошутила, что тот скорее влюбится в парня, а потом забегала от него по всей гостиной, пытаясь увернуться от летящих в неё апельсинов, которые лентой ловил Серо и посмеивался. Серо сказал, что у него море опыта в делах любовных, но Котори ему не поверила.       Так шли дни. И вот Тори едет на море с Айзавой-сенсеем и подставляет нос тёплому ветерку из открытого окна. Сердцу если и прикажешь, оно не услышит.       — So take me somewhere, — напевает Тори, сливаясь голос с музыкой и летом в ушах. — Preferably off the phone screen.       «Я хочу чувствовать себя живым», — повисает в пыльном и знойном воздухе.       На тихом пляже тормозит чёрный автомобиль, вечер душный, небо оранжевое розовеет на горизонте. Шляпку придерживая, Тори выбегает из машины навстречу солёному бризу, пока Айзава лениво вываливается и снимает кофту, оставаясь в футболке. Если бы курил, вероятно, сейчас бы с удовольствием затянулся сигаретой после долгой поездки. Мог бы — отвёз бы ближе. Но перспектива делить пляж со всем населением города душу не грела. Сотриголову знают, а за ним Айзаву-сенсея, который преподаёт у студентов UA. Лишаться работы не хочется, ученики без него пропадут. Айзава лишь хмыкает мыслям. Оглядываясь на дни своей юности, ускользающей в искажённой памяти воспалённого разума, он бы никогда не подумал, что решение преподавать приведёт к тому, что жизнь свяжет его со студенткой.       Та его рукой зовёт, кричит что-то неразборчивое и задорное. Айзава вздыхает, руки в карманы убирает и лениво плетётся к воде.       — Там ракушка! — радуется она, указывая пальцем куда-то, но вдруг хмурится и подходит ближе невесомо касается локтя Айзавы, шрама от первой встречи с Шигараки. — Я так за вас испугалась в тот день, — тихо говорит Тори.       — В первую очередь спасаешь беззащитных и раненных, — усталым голосом учит Айзава, — а потом, если остаются силы и время, то всех остальных.       — И себя в последнюю очередь, — горько хмыкает Тори.       Она губы облизывается, сомневается, но всё же встаёт на носочки, к нему тянется. Айзава, окончательно наплевав на принципы, наклоняется и целует её, кладя ладонь на узкую спину. Клялся не раз, что оборвёт всё, прокручивал в голове те же избитые фразы, проходящие сквозь времена. Уйти казалось немыслимым. Жизнь неумолимо несла его вперёд навстречу к ней, чтобы он мог касаться её губ, тёплых и мягких. Глаза её полным-полны нежностью к нему одному. В ней он тонет.       — Ты приехала на меня смотреть? — спрашивает Айзава с призрачным раздражением.       — В том числе, — лукаво бросает Тори и, как птица, летит к воде и руки раскидывает.       Сдавшись уговорам, Айзава вскоре закатывает штанины и заходит в воду, всё вздыхает недовольно, будто ему не нравится происходящее. Тори признаётся, что плавать не умеет, и в тот же миг осознаёт, что лучше бы научиться, мало ли куда героев заносит их путь. Ещё юбку платья бесстыдно поднимает и говорит, что вообще-то она в купальнике. Айзава разницы не видит, но чувствует, как один червячок начинает ему подъедать мозг. Между её худых бёдер выглядывает луч закатного солнца, завязки болтаются, а на губах всё та же хитрая улыбка. Тори без зазрения совести играет на струнах его терпения, а те жалобно вибрируют, вот-вот порвутся.       Айзава ненавидел себя за слабовольную идею дать им обоим то, что неизбежно хочется. Цель проста — доказать и ей, и себе, что всё не так распрекрасно, чтобы не тратить ещё полтора года на ожидания. Те ведь и не оправдаться могут, верно?       — Айзава-сенсей, — тихонько зовёт Тори, скошенная жарой и усталостью, — можно к вам? — спрашивает она, а в голосе снова надежда. — Не хочу в общежитие.       Айзава ненавидел себя за то, что божественно-тупая мысль стала идеей-фикс.       Он не отвечает.       Попутчица уснула, в машине воцарилась тишина, рушимая лишь размеренным гулом дороги и редких проезжающих авто. Айзава тоже не хочет ехать в академию.       В квартиру Тори ковыляла за ним, потирала сонные глаза и мелко подрагивала от ночной прохлады. Лента на шляпке становилась единственным свидетелем очередной слабости Айзавы-сенсея. Умывшись от пыли, он освободил ванную и с тяжёлым вздохом завалился на заправленную кровать. Как часто люди, ослёплённые красотой «сегодня», забывают о «завтра». С этой мыслью Айзава задремал, а проснулся от того, как пальцами водят по лицу, подбородку с щетиной. Тори лежит на боку рядом, в кошачьей непосредственности её ноги сложены, отчего бёдра кажутся ещё шире, а талия уже. Ведомый остатками неглубокого сна Айзава сгребает её и притягивает ближе к себе, утыкаясь носом куда-то в ключицу. Пахнет солнцем, но на вкус, вероятно, солёно. Айзава не пробует, но догадывается.       — Устали? — спрашивает ласково.       — Да, — глухо признаёт Айзава, дыханием вызывая мурашки.       — Можно полотенце возьму?       — Бери.       Она ускользает из его рук, к шкафу подходит, с робостью полки оглядывает. Айзава лениво глазами следит, мажет по коленным ямкам и выдыхает влажно, переваливается на живот, на какой-то вопрос рукой махает, мол, делай, что хочешь. Чего делать вид, что её тут никогда не было? Год прошёл, а квартира ни капли не изменилась. Хозяин, как самый настоящий подонок, временами пропадал у любовницы под именем — академия. Так и жил, разрываясь на два фронта: работа и дом. На последнюю встречу выпускников сознательно не пришёл, те поголовно женаты и замужем, распеваются о жизни семейной. «О, как хорошо, когда она меня дома ждёт». Айзава всегда считал, что хотелки ему эти чужды. К чему обременять и без того бренное существование?       Но вот странное чувство, когда есть кому пользоваться ванной, кроме него. Замечал и раньше его, пока стоял на кухне, пил омерзительный кофе и думал о жизни под шум воды в ванной. Думал, что лучшие годы ушли, раз чувства спокойные и поверхностные. Будучи подростком, порою проблемным, переживал пубертат остро, но все те скитания обращал внутрь, на самого же себя. Вырос в большого ребёнка, как и большинство взрослых. Не опаснее котёнка и не умнее рёбенка, раз сразу не раскусил план студентки подобраться к нему. Залезла и в квартиру, и в сердце, навела там свой порядок. И после ванной ложилась к нему под бок, щекоча подбородок мокрыми волосами.       — Я футболку у вас взяла, — сообщает Тори, будто ей запретил кто.       — Взяла и взяла, — откликается Айзава, не находя в вялом сознании причин отчитывать. Не на уроке, не в академии. Всё ещё учитель, но кто станет его слушать, если воспитывать уже поздно.       Дыхание выровнялась. Тори вновь уснула, расслабившись от прикосновений пальцев, что медленно перебирали влажные пряди у затылка. В искажённом видении действительности она хваталась за проблески нормальности, где она — такой же человек, как и все. Но даже любовь её была ненормальной. Светлой и чистой, как пишут в романах, но ненормальной, потому что учитель. Не осознавала, но понимала, что понадобится хотя бы пару лет, чтобы сверстники перестали казаться ей пустыми болванами, гонящимися за амбициями и оставляющими позади всё, что хоть немного может помешать их целям. С ними никогда не будет стабильно, а всё чего хотела Тори — понятную жизнь. Бесчисленные вопросы из ряда: «Почему люди изменяют, если брак по любви?» или «Зачем заводят детей, если так легко отказываются от них?» Она думала много, непомерно много о том, как устроены люди, будто думы могли хоть как-то унять боль от несправедливости. Обида копилась, но с приходом в UA начала отпускать, растворяясь между обыденностью школьных дней, расплываясь в тени парт, ускользая в сквозняке и занавесках. Какой из неё герой, если спасать никого, впрочем-то, не хочется? У каждого человека свои тараканы, грязные секреты в телефоне и в бумажнике хотя бы один точно найдётся. Но приходило странное излечение, когда удавалось кого-то спасти на практике. Эгоистичное подтверждение, что она может быть достойным человеком. Спасать людей не ради них, а ради себя.       Тепло рядом сменяется холодом и пустотой, Тори нехотя открывает глаза, когда на неё накидывают тонкое одеяло.       — Вы куда? — лепечет она в сумраке спальни.       — В душ, — отвечает Айзава.       — Придёте?       — Приду.       Тори расплывается в бредовой улыбке и вновь закрывает веки, растягиваясь под одеялом, как кошка на мартовском солнце. Спи-спи, кошка. Настали спокойные времена, когда не нужно больше лазить по заборам и переулкам в поисках пропитания, когда не нужно мяукать, заискивая перед первым встречным. Придёт Айзава-сенсей, который если и назовёт её «противной девчонкой», то чересчур ласково, спрятав нежность под видом строгого учителя, коим всё ещё является. Даже тогда, когда идёт спать на кровать, а не на диван, как изначально хотел.       Просыпается он раньше и вспоминает историю, как одна принцесса обрезала себе часть дорогущего кимоно, чтобы не потревожить чуткий сон кота. По аналогии, вероятно, Айзава должен был отрубить себе руку, на которой спала Тори. День начинается лениво. Тори ложится удобнее, голову кладёт ему на плечо, вслушивается в биение сердца и вновь смотрит, смотрит, смотрит… Тянется, чтобы его тонких губ коснуться. Он целует коротко и ложится на бок, закидывая на неё руку. Решает, что идея-фикс обязана обрести исполнение, чтобы оба поскорее разочаровались друг в друге, перестав жить настоящим, сотканным из ожиданий. Червячок проел огромную дырку в отравленном мозге, сожрав остатки логики и рациональности.       На стуле Тори сидит с поднятыми коленками, ложечкой копается в омлете с рисом, который сама же приготовила, отвоевав у учителя право на кухню. Айзава потягивает ненавистный кофе и думает о чём-то вроде: «Надо будет заехать в кофейню, пора переставать пить растворимый». Как бы Тори смеялась и называла его ворчащим стариком, если б узнала. Не старик, просто мысли приземлённые.       — А мы куда сегодня? — спрашивает Тори, слегка качая коленками, будто бы в нетерпении съездить куда-нибудь ещё.       — В академию, — спокойно отвечает Айзава, зная, что рушит все девичьи мечты на день.       — У вас так много работы? — расстраивается Тори, клоня голову набок. — Может, не стоит мне учителем становится, а то совсем времени свободного не будет.       — Ты учителем стать хочешь?       — Думала, — кивает Тори, — Полночь совсем не похожа на преподавательницу, но с ней весело.       — Ты её в пример не бери, — просит Айзава, — она в твои годы людей спасала в чём мать родила.       — Охо! — радуется Тори, кладя кулачки на стол. — Из-за неё запрет на открытые костюмы ввели?       — Не только из-за неё, — говорит Айзава, но замечает в её глазах размышления о том, чтобы стать такой же, как Каяма. — Даже не думай.       — Но учителем-то я могу стать? — хмурится Тори. — Других учить?       — Сама сначала выучись, — бросает Айзава.       Месяц лета протекал плавно, Хизаши то и дело подбивал уйти наконец в отпуск, чтобы слетать в Окинаву учительским составом. Шота к нему с недовольным лицом поворачивался, так и говоря, что никуда неохота. Нелюдимый затворник. На деле не знал, чем ещё себя занять в отпуске, а какое-то дело ему необходимо, чтобы меньше вспоминать о Тори. Немногочисленные одноклассники, оставшиеся на лето в общежитии, устроили ей небольшой праздник. Айзава от приглашения отказался, сказал, чтобы веселились без него. Подарок решил не дарить, не придумал. Все варианты отмёл, потому что двусмысленно, написал обычное: «С днём рождения», — и был таков. Хизаши всегда говорил, что от него романтики ни одна женщина не дождётся, а Шота искренне не понимал, кому и зачем Хизаши дарит огромные букеты роз на западный манер. «Everything for love», — отвечал Хизаши. И вот они снова пили за упокой на похоронах его очередных неудавшихся отношений. Женится раньше него. Как же. Шота только и хмыкал его словам. Будут вдвоём до скончания века пить, провожая бурную и одинокую молодость бокал за бокалом. Оборо, наверное, был бы успешнее их на любовном фронте. Если б стал про-героем, то точно пользовался бы популярностью среди женщин. Всё могло быть иначе.       — Я вызываю такси? — спрашивает Хизаши, растекаясь пьяной лужицей по барной стойке. — Или ещё по одной?       — Нет, хватит, — противится Шота, — пора домой.       — Годы не те? — смеётся Хизаши. — Помнится мне, как мы могли до утра пить, а потом поспать часик и свеженькие на патруль, — он ладонью в воздухе проводит и голову кладёт, не в силах держать её. — Как же хуёво завтра будет, — мычит он, — это всё моя горячая кровь виновата, алкоголь в ней так и кипит, а испарения нехорошо влияют на желудок.       — Ты просто перепил, — отзывается Шота, — иди в туалет, чтобы таксисту салон не удобрять.       — Дельная мысль, — Хизаши поднимает указательный палец и, шатаясь, с трудом поднимается на ноги. — Ты хранитель моего кошелька, — бросает он и сворачивает в уборную.       Шота небрежно махает рукой и прикрывает глаза, пьяное сознание с ним прощается, как щелчком выключается. Не помня себя, Шота тащится на своих двоих к такси, ладонью прикрывает голову Хизаши от удара об крышу машины и заваливается следом на заднее сидение. Дорога до дома смывается из памяти, обрывки бессмысленных разговоров остаются где-то там же, в баре. На Хизаши вроде опять тоска накатывает, он у какого-то полуночного соседа «Айзавы-сана» стреляет сигарету. Стоят они вдвоём, слушают трель сверчков, светает.       — Ты чё со мной вышел? — спрашивает Шота.       — Бля, — Хизаши пошире открывает прищуренные глаза и осматривается, сигаретой затягивается поглубже и выдыхает, — не помню.       — Давай домой, пьяное чудище, — вздыхает Шота и друга по плечу хлопает, — с тебя достаточно.       — Одолжи на такси, — с улыбкой просит Хизаши, сжимая пальцами дрожащий огонёк.       — Ты всё пропил? — ворчит Шота, нашаривает в кармане помятые купюры и отдаёт ему. — На, едь, проспись.       И самому бы проспаться.       Забив на всё и всех.       Хорошо, что не на работу. Плохо, что в дверь звонят. Айзава смутно помнил соседа ночью, может, они с Хизаши помешали кому-то, пока пытались разойтись, а теперь ему пришли жаловаться. «Айзава-сан, вы же преподаватель, какой пример подаёте студентам?» — вопрошала как-то раз соседка, когда Хизаши отказался поехать домой под предлогом, что там ему одному слишком много места. Это было ещё одно расставание. Тогда Хизаши остался у него, не справился с управлением собственного тела и распластался в ванной, попутно уронив шторку, за которую зацепился. Вместе с ней полетела перекладина, зацепила железную полку. Звук раздался громкий, пришёлся по ушам соседей среди ночи, разбудив жителей этажей сверху и снизу. Больше никаких железных полочек в ванной. С этим справиться было легче, чем с «больше никакого алкоголя».       Сегодня Айзава не понимал, в чём причина, выслушивать ничего не хотел, голова гудела и раскалывалась, будто её набили осколками. Перебирая ногами, отпинывая кофту в сторону, Айзава дошёл до коридора, не посмотрел в глазок, провернул замок, открыл дверь и уставился.       — Здравствуйте, Айзава-сенсей, — лучезарно улыбается Тори.       — Ты почему здесь? — хрипит он.       — Вы мне сами написали, — она хмурится, телефон достаёт, что-то ищет, а затем к нему экраном поворачивает.       Айзава прищуривается, сухие губы облизывает и понимает, что не до конца протрезвел.       02:43 Айзава-сенсей: «Приедь».       Как хорошо, что в три часа ночи она спала и никуда не поехала. Айзава себе бы в рот ружьё вставил и застрелился, выпотрошив наружу все мозги за то, что ему, пьяному, пришла в голову мысль написать ей. Ладно мысль. Он ведь написал, он ведь попросил. Совсем тронулся умом. В край. Напился так, что себя не контролировал. Кончилось бы всё ужасно. Говорила Тори, что он не страшнее котёнка, когда напьётся. Айзава радовался, что слишком хорошо скрывал грязные пристрастия от других.       — Заходи, — приглашает он и плетётся в спальню, попутно осознаёт, что даже футболку не надел. Алкоголь — чудовищное зло. Клялся не пить больше, как клялся не целовать больше Тори. По всем фронтам проебался.       — Пили? — спрашивает она с кухни.       — Пил, — приходя, не отрицает Айзава, тянется через неё за стаканом и наливает себе воды, чтобы избавиться от сухости в горле.       — Обедать будете? — Тори поднимает на него большие-большие глаза.       Что сказать, сам не знает.       — Будете, — за него отвечает Тори и хитро улыбается.       За окном вновь закат, Айзава сидит на диване, запрокинув голову и откинув руку, чтобы Тори рядом с ним устроилась. Она щекой чешется о ткань его кофты, пока рассказывает что-то, наполняет его словами, а ему всё мимо. Не потому что всё равно, а потому что похмелье отпустило, его сменило желание размякнуть и полноправно нежиться в лучах уходящего солнца и забвенного безделья. Тори хмурится, на его бедро пересаживается. Белая рубашка не по размеру складками ложится на его ногу. Тори ему в глаза заглянуть пытается. Айзава плавно опускает голову, взглядом говорит, что недоволен её поведением, но рукой спускается к пояснице, ждёт, что его начнут упрекать в том, что он всё прослушал. Вместо этого Тори зачёсывает его непослушные волосы за уши, лицо обхватывает, в нетерпении ёрзает. Хочет что-то. Айзава проклинает себя за то, что упустил из памяти нить её последних слов, но вперёд поддаётся и утыкается носом в шею, ближе не притягивает, чувствует, как в паху ощутимо тяжелеет.       — По правде говоря, — начинает она и закидывает руки на спинку дивана, — в тот раз, когда мы просыпались вместе, я искренне желала, чтобы утро никогда не заканчивалось.       — Всему рано или поздно приходит конец, — отвечает Айзава и чувствует, как её коленка опасно прижимается к выпуклости на его штанах.       Он со сдавленным рычанием перехватывает её за бёдра и усаживает к себе на ноги, смотрит снизу вверх, как она губу прикусывает.       — Чего ты хочешь? — спрашивает он.       — Не дать вам закончиться, Айзава-сенсей.       Айзава хмыкает тихо, по прядям медовым проводит, надавливает между лопаток. Тори охотно к нему прижимается грудью, руками обхватывает и по-свойски зарывается в волосы пальцами, обнимает крепче.       — Благодаря вам я не ненавижу этот город, — шепчет она, нарочно садится тесно, сквозь ткань чувствует его жар, возле уха выдыхает, хочет распалить его ещё сильнее.       — Необязательно проверять мою выдержку, чтобы говорить это, — отзывается Айзава с бледной усмешкой. Игры маленькой мерзавки ещё не кончились.       — Мм, — по-плутовски тянет Тори, касается губами его мочки, на что Айзава облизывает губы. Думал он, что здравое насилие над студентами идёт им на пользу, но эту девчонку не мешало бы выпороть, желательно ремнём, чтобы она не осмеливалась больше тянуть его в преступный омут.       — Я отвезу тебя в общежитие, — сообщает Айзава, сжимая её бёдра.       — Лучше накажите меня, Айзава-сенсей, — просит она, ведёт ладонью от его шеи к груди, там же замирает, его сбившийся пульс приятно бьёт в руку в унисон с её сердцем.       — Посмотри на меня, — серьёзно командует он низким голосом.       Тори чуть отстраняется, украдкой в его глаза глядит и тянется за поцелуем, но Айзава лишь ей в губы хмыкает.       — Наказать, говоришь? — переспрашивает Айзава, получает лёгкий кивок и роняет её на диван, поворачивает ягодицами вверх и задирает свою рубашку на ней, открывая вид на белую кожу и розовое бельё с невинной каймой.       Тори ничего сказать не успевает, как звонкий шлепок раздаётся в гостиной. Возмущённое и удивлённое «ах» срывается с её губ, воздух резко покидает лёгкие, мучительный узел стягивается внизу живота. Айзава поглаживает ладонью кожу, где расцветает розовый след его руки, и понимает, что ни в какое общежитие он её не повезёт сегодня, если она продолжит упрашивать его тем же голосом с придыханиями. Его терпению позавидует кто угодно, но сейчас оно подводит также, как Айзава подводит свой принцип: «Не трахать ученицу». Он пошёл работать преподавателем, считал, что может позаботиться о мелких засранцах. Тори злит и влечёт его одновременно, выталкивает из точки душевного равновесия, забирает на себя всё внимание и лишает любой возможности мыслить здраво.       Ещё один шлепок остаётся звоном в ушах Айзавы, Тори вздрагивает на его ногах, покрывается мурашками, когда он пальцем касается подколенной ямки, всё ещё пытается отыскать где-то на её коже контроль над собой. Нет его больше. Последние частички стихают в её негромком мычании, Айзава не властен над вскипающей похотью. Тори ёрзает, тяжело дышит, пытается убрать мешающиеся волосы с лица, но Айзава шлёпает снова. Несильно, ощутимо, хлёстко.       — Айзава… сенсей… — тихонько зовёт Тори, — сильнее… я провинилась сильнее… — бессвязно говорит она, путаясь в желаниях и словах.       — И в чём же ты провинилась? — с опасной вкрадчивостью спрашивает он, указательным пальцем поглаживая ягодицу под краешком белья.       — В том, что я хочу своего учителя, — признаётся она в жарком бреду, что плотнее окутывает её от каждого прикосновения его рук.       — А ты за словом в карман не лезешь, да?       Он шлёпает её размашисто, вырывая ещё один стон, и сминает пальцами розовеющую кожу. Проблесков трезвости хватает на то, чтобы рассчитывать силу и не оставлять синяки. Не хочет делать ей больно, хочет показать, как бывает, если очень долго изводить любимого учителя, считая, что Айзава-сенсей всё стерпит. Тори демонстративно ягодицами крутит, губу прикусывает отчаянно и вновь вздрагивает, когда хлопок раздаётся в гостиной. Кожа горит, жжётся, покалывает. Тори щиколотки скрещивает, сжимается и едва не хныкает от нарастающего желания. Она приподняться пытается на локтях, но голос Айзавы прерывает:       — Нет, — говорит он, — я ещё не закончил.       Она повинуется, в сладостном послушании ему отдаётся безвозвратно.       — Да, сенсей, — выпаливает Тори, за что получает ещё один шлепок. Сильнее всех предыдущих. «Сенсей» его злит, по ушам режет и возбуждает ещё больше, оседая неудовлетворением в чреве. — Ещё, — жарко просит она, отчего прядь волос поднимается и опускается.       Айзава пальцами водит под бельём, чувствует влагу и гладкость. Беззвучный смешок вырывается откуда-то из груди. Тори готовилась ко встрече с ним. Неудивительно, что проверяла прочность его нервов. Сдали. И она вскрикивает от неожиданно крепкого шлепка, мычит в истоме, в спине выгибается, выпячивая округлую задницу. Айзава хочет закончить, кончиком языка проводит по верхнему ряду зубов, катает эту мысль, глядя на красные ягодицы с блеклым очертанием его пальцев. Он заходит слишком далеко.       — Пожалуйста, — Тори наконец выглядывает одним глазом, оборачиваясь на него.       — Ты будешь жалеть об этом, — выдыхает Айзава.       — А вы будете?       — Уже жалею.       Он честен в признании, которое Тори никак непонятно. Она млеет от его пальцев, что нежно поглаживают кожу, словно подтверждают, что Айзава её не обидит, но всё катится к непоправимым последствиям для них обоих. Айзава не должен перекладывать решение на неё, обязан взять всё на себя, зная, что подростки редко отдают себе отчёт в желаниях.       — Я не буду, — отвечает Тори, — не буду жалеть.       — Через год?       — Нет.       — Если уйду?       Тори медлит, хмурится снова. Ножом по сердцу двумя словами. Не понимает, как люди могут уйти друг от друга или возненавидеть, когда между ними зарождается столько личного, что душа оказывается нагой. Тори не нашла в сердце место ненависти, когда Айзава-сенсей, по её мнению, пытался сбежать от неё. Оно, переполненное любовью, не могло вместить в себя что-то ещё.       — Не буду, — твёрдо заявляет она, — назло вам не буду жалеть.       Айзава вновь хмыкает и головой качает от искренности в её словах. Назло ему она и ухо проколола, и юбки покороче начала носить. Назло ему в его машине красилась, чтобы он на её губы смотрел. Сколько ума, да весь не в оценках. Прекрасно знает, чего хочет и какой нужно быть, чтобы заполучить желаемое. Будь то новый браслет, геройство или Айзава-сенсей. И во всём, что удивительно, она органична и искусна, будто её призвание оборачивать жизнь всегда в свою пользу. Айзава спас этот росток и помог зацвести бутону. Сам того не ведая, подписал себе приговор.       Он на плече несёт её в спальню, на ноги ставит и сам на край кровати садится, исподлобья смотрит, словно предупреждает, что сдерживаться не будет и явит себя перед ней во всей своей извращённой красе. Она медленно рубашку расстёгивает, обнажая всё больше себя, розовый лиф прикрывает небольшую грудь, над ложбинкой родинка. Айзава руки вытягивает, приглашая в объятия, Тори меж его ног встаёт, наклоняется, холодными пальцами касается щёк. Она целует неспешно, будто заново пробует, его щетина нежную кожу над губой щекочет, царапает слегка.       — Мне стоило побриться? — спрашивает Айзава, поднимая глаза.       — Нет, — Тори мотает головой, — вовсе нет.       Ей в нём нравится всё. Уши, кадык, брови, ключицы и особенно волосы. Рубашка повисает на предплечьях, Айзава гладит спину сухой ладонью, скользит под застёжку бюстгальтера, позвонки пальцем описывает. Тори в его губы впивается, рот покорно приоткрывает, с его горячим языком встречается и мычит от того, что низ живота сводит. Рубашка падает на пол. Похоть переполняет разум, Айзава заваливает Тори на кровать, нависает сверху и губами по шее мажет. Она жмурится от щекотки, выдыхает пылко и ладонями собирает его кофту на спине. До невообразимого хочется снять, прижаться, расцарапать, сделать своим и ничьим больше. Тори рукой забирается под чёрную ткань, ведёт по сильной груди, рёбрам, очертаниям мышц и замирает внизу живота, касаясь коротких волос. Она в спине выгибается, в чудовищном томлении сходит с ума. Жаждет, умоляет:       — Снимите…       Айзава на мгновение отстраняется, цепляет кофту у лопаток и одним лёгким движением стягивает, бросая куда-то на кровать. Тори запускает руку в его волосы, требовательно опускает к себе, оставляет влажный след языком от ключицы до подбородка. Айзава её собой прижимает к постели, утягивает в поцелуй жадный, порывистый, лиф поднимает, грудь сминает так резко, что Тори ему в губы стонет. В болезненном исступлении он ей губы кусает, сосок стискивает. Она к нему выгибается, голову откидывает назад, разметав волосы по одеялу. Айзава выпрямляется, из кармана штанов достаёт резинку, перехватывает зубами, собирает пряди, что лезут в лицо и мешают. Смотрит на Тори, ухмыляется бледно. Она такая маленькая на его двуспальной кровати, с губами опухшими, смятым бюстгальтером и поволокой в глазах. Его телом любуется, шрамами и рельефом.       — Красивый, — шепчет она.       — Уже говорила, — отвечает он и наклоняется, рукой скользит ей под спину и легко расстёгивает лиф.       — Вы… Ах! — бесстыдно вырывается из груди, Айзава кусает за сосок, зализывает и только затем избавляет от белья.       — Я? — переспрашивает Айзава.       — Невыносимы, сенсей, — выдыхает Тори.       Айзава облизывает губу, прикусывает, смотрит, будто даёт понять, что она доиграется. Тори усмехается, только его шею обвивает, как он от её рук отряхивается и припадает к груди, блестящий след от слюны оставляет. Он всё ещё ведущий в этой игре, где они проиграли оба. Приукрашивать не будет, отдастся желанию полностью, словно завтрашний день не настанет. Он слишком долго хотел, слишком долго мучился и страдал, пытаясь унять порочное влечение. Его чаша переполнена, он не железный. Тори придётся принять его полностью, раз так жаждет именно его рядом.       Он бельё стаскивает, открывая её совершенно нагой перед ним. Стыд ещё не нагнал Тори, только смущение лёгкое и маленький страх от предвкушения неизведанного. Айзава пальцем проводит от пупка к лобку, чуть ниже, едва касается клитора, дразнит. Тори мычит в нетерпении, доказывая, что она полностью в его власти. Он спускается, бёдра ей поднимает, под коленкой коротко облизывает и закидывает её ноги себе на плечи. От влажных ласк Тори теряется, цепляется за одеяло и замирает, прислушиваясь к ощущениям в теле. Кончик языка Айзавы заставляет её тело сжаться, содрогнуться коротко с тихим жалобным всхлипом.       Нет никаких, совершенно никаких оправданий нет действиям Айзавы. Сказать: «Она соблазнила», — крайне низко. И кто он такой, чтобы соблазняться? До ужаса ленивый мужчина, который без хорошего пинка не начнёт стараться. И до чёртиков возбуждённый учитель, который опрометчиво придаётся греху. Вину всецело берёт на себя и даже притормозить не пытается. Хватит. Он устал и больше не может. Хочет любви, хочет Тори. Забыться, провалиться и насладиться. Вкусить всю без остатка, вдыхая её терпкий и слегка мускусный естественный запах. С ней не так, как с другими. С ней легко, а потому сложно.       Его палец проникает внутрь, мычание отдаёт вибрацией в губы Айзавы, Тори его спину ноготками царапает до полос белых, что вскоре порозовеют. Она целует отчаянно, любит преждевременно. Она в нём нуждается. Он пальцами двигает, чувствуя, как горячие стенки его обволакивают, вены на его руке проступают. Он признаёт, что ничтожен в своей ненасытности. Ему мало, мало, мало. Сдерживаться нет сил, жар внизу граничит с болью. Айзава знает, он — сумасшедший. Семнадцатилетняя студентка в его постели, под ним, с придыханием она смотрит на него сквозь ресницы и без слов изъясняется в обожании. Айзава на сердце клянётся, что это первый и последний раз в его жизни, когда он ввязывается в это дерьмо. Тори ему в глаза заглядывает, пальцем проводит по бляшке ремня, хватается, чтобы расстегнуть, будто знает, о чём думает Айзава. Она не отпустит, не даст уйти, заберётся так глубоко, как сможет, отравит ему кровь сладким ядом, растечётся по венам, наполнит каждую клеточку тела. По одиночке — зависимость, вдвоём — любовь.       — Медленнее, — командует Айзава, когда Тори ласкает его член рукой почти насухую, размазывая капельки смазки по тонкой коже. Она прикусывает губу и отчего-то робко отводит взгляд, растеряв всю смелость. — Боишься?       — Нет, — заявляет Тори.       — Врунья из тебя никакая, — вздыхает Айзава и вновь склоняется к ней, ладонью талию гладит, целует в ключицу. — Я не обижу.       — Знаю, — лепечет она, обнимая его за плечи, — вы первый…       — Больно не будет, — вполголоса говорит он и бережно целует в лоб.       И Тори ему верит, прижимается к его разгорячённой и взмокшей груди. В солнечном сплетении растекается тепло, скручивается в лёгкий трепет от страха. Айзава отвлекает, кожу на шее кусает мягко, зализывает, щетиной царапает. Тори к нему льнёт, в его объятиях она чувствует себя спокойно и под защитой. Остатки одежды свисают с кровати, одна жёлтая лампа на тумбочке светит и молчит, не смеет дрожать. Айзава смазывает поцелуй о её губы и отстраняется, выпрямляет широкую спину. Тори в тот же миг забывается, завороженно скользит глазами по дорожке из чёрных волос, видит его налитый кровью член. На мгновение теряется, не понимает, как он сможет войти в неё. Она представляла его пальцы, двигала своими, знала, что ей нравится, а что нет. Порой думала обо всём, воображала в мельчайших деталях, как всё произойдёт. Реальность была другой. Настоящей, осязаемой и немного пугающей. Айзава её голень гладит и наклоняется к тумбе, вытаскивает из ящика презерватив, чёрная прядь предательски падает на лицо, когда он зубами вскрывает упаковку. Тори дышит едва, в ушах бьётся пульс, разливается.       С таким мужчиной не о чём жалеть.       Думает она, привстаёт, и её обратно валят на кровать, небрежно, по-хозяйски, указывая. Тори и не противится, доверяет его рукам безоговорочно. Учитель знает, как лучше. Он тихо цыкает чему-то, смешивает слюну со смазкой, проводит по члену, обтянутому презервативом, и подхватывает её ногу под коленкой, второй рукой приставляет головку к узкому входу. Тори невольно сжимается, пальцы впиваются сильнее в её кожу.       — Расслабься, — выдыхает Айзава, поднимая глаза.       Тори чуть кивает, но руки к нему тянет. Он опускается, даёт себя обнять и поцеловать. Она тихо мычит, когда его член растягивает её и медленно входит, плавно и гладко. Ногти сильнее царапают его спину и плечи.       — Тише, — убаюкивающе шепчет он в самое ухо и проникает глубже, чувствуя, как Тори млеет и тает от его голоса.       Айзава хмурится, когда ощущает, что дальше войти не может, с силой толкается, и Тори стонет, выгибаясь в спине.       — Больно? — спрашивает, подхватывая за спину над постелью.       — Нет, — удивлённо роняет она.       Он почти хмыкает. Ничего удивительного, она вся влагой сочится в его руках, едва собирая осколки сознания воедино. Ей слишком хорошо, чтобы действительность была правдой. Айзава с ней ложится, входит до основания и прикрывает веки. Узко до искр из глаз, горячо невообразимо. Каждый миллиметр его тела перегружен, желание грубое, необузданное рвётся наружу. Приходится сдерживать. Его хладнокровия хватает на один мягкий толчок. Стон удовольствия заполняет уши, низкое рычание застревает в горле, Айзава упирается рукой в кровать, почти выходит и толкается снова, размашисто, с грязным шлепком. Тори всхлипывает, закатывает глаза и в кулаках мнёт одеяло, когда Айзава начинает двигаться быстрее, настойчивее.       — Айзава… сенсей…       Слова остаются в подсознании, сквозь дымку собственных ресниц Тори смотрит на него, бесконечно красивого и желанного. Он тяжело дышит, оставляет на ягодице след от коротких ногтей. Вечер жаркий, душное марево, влажные шлепки, смазанные поцелуи, в царстве разврата и похоти, что станет могилой для их порочности.       Он и она.       Сводя брови, Тори сжимает его внутри, ногами обхватывает неосознанно, заставляя притормозить. Айзава всем телом чувствует, как она содрогается, как её разум темнеет, как она всё глубже тонет в вязком и зыбком наслаждении. Он касается искусанных и солёных губ, на щеку кладёт ладонь. Её лицо кукольное, слишком юное и фарфоровое пленяет его, подчиняет себе.       В сиянии его бездонных глаз она видит желание, почти зверское вожделение, но то исчезает быстро, снова ускользает от неё. Айзава толкается всё быстрее и грубее, теряя всякий контроль из-за неё, нежной и влажной. Он уже никогда не искупит вину, так хотя бы сейчас целиком забудется здесь, когда все мысли давно испарились в сумраке эфемерной ночи. Его пальцы почти смыкаются на её шее, когда он входит до основания и кончает, растягивая момент до невозможного. Жизни не хватит, чтобы насытиться. Кажется, он всегда будет голоден. Но сейчас его отпускает, облегчение накатывает волной, смывая напряжение и сменяя его приятной истомой. Тори обмякает рядом, почти засыпает.       И уже спит, когда Айзава возвращается в спальню. Так он думает, пока голосок не говорит ехидное:       — Вы обязаны на мне жениться после такого.       Айзава роняет тихий смешок и заваливается на кровать, сердце колотится, из грудной клетки вырывается.       — Спи, глупая.       — Мм, — тянет Тори и укрывается одеялом до подбородка, разглядывает его профиль, освещённый лампой, — отвезёте завтра в город?       — Что хочешь? — спрашивает Айзава, закинув руку на лоб.       — Свидание, — довольно заявляет она.       — Ты паршивая девчонка, — бросает он, — ты знаешь?       — Знаю, Айзава-сенсей, — задорно улыбается она и поворачивается к нему спиной.       Свет гаснет, сон забирает сразу.       А утром Айзава просыпается один. Вторая половина постели остывшая, солнце неприятно приветствует лучиком. Больная фантазия, яркий сон. Всё, что угодно. Айзава натягивает штаны, плетётся на кухню. Пахнет блинчиками. Он почти не против, что она снова хозяйничает.       — Я всё никак не пойму, ты меня впечатлить пытаешься или на самом деле готовить любишь? — спрашивает он с утренней хрипотцой в голосе.       — На вашей кухне мне нравится готовить, — Тори пожимает плечами.       — Она… пустая, — замечает Айзава.       — Чистая, — поправляет Тори.       Он с невнятным бормотанием её со спины обнимает, носом зарывается в волосы. Она пахнет его шампунем, его постелью, его домом.       Айзава ненавидит себя.       Но любит её.