it’s my party and i’ll cry if i want to

Мой папа – самый лучший, или история о том, как мой одиннадцатый день рождения оказался худшим днём в моей жизни.  Верьте-не верьте, а я на этот день не возлагал больших надежд. То есть, конечно, я заказал у папы торт с майнкрафтом, скейтборд, айпод и старинные проводные наушники, но это так – чтоб он отвязался с вопросами и ни в коем случае не дарил мне трастовый фонд. На самом деле я хотел лишь закрыться в мастерской и никуда – никуда! – не выходить. У мамы на этот счёт имелись свои планы, разумеется.  — Happy birthday to you… — слышатся тихие шаги, я просыпаюсь, но не хочется открывать глаза, — Happy birthday to you, — тяжелая рука ложится на мой затылок и ласково треплет волосы. Приходится всё же открыть и натянуть подобие улыбки. — Happy birthday, dear… — Peter. — Morgan. Родители напряженно переглядываются, я морщусь, но они допевают в унисон. — Happy birthday to yooou! Мама держит в руках огромный торт в виде алмазного блока, на котором ровно одиннадцать горящих свечек (я не пересчитывал, но всё же в этом уверен).  Папа улыбается во все тридцать два, крепко меня обнимает.  — С днём рождения, карапуз! Ты когда такой большой вымахал? С ума сойти можно. Его руки тянутся под мою футболку, чтобы пощекотать, я резко их перехватываю. Папа смотрит удивлённо и слегка расстроенно. Стыдно. Я стараюсь выглядеть счастливым. — С днём рождения, малышка. Мы тебя любим. Кажется, улыбка всё-таки сползает с моего лица, потому что папа целует меня в макушку. Он всегда так делает, когда я чем-то расстроен – такие у нас ритуалы утешения.  — Спасибо. Я тоже вас люблю. Торт зачётный. — Ну ещё бы, я сам готовил, — невозмутимо заявляет папа, вальяжно раскинувшись на моей кровати.  Я вскидываю брови, смотрю на него с подозрением. — Серьезно? — Нет конечно, за кого ты меня принимаешь?  Он смеётся. Я смеюсь тоже.  — Давай, Мор, надо загадать желание и задуть свечи, — мама усаживается на корточки, подносит торт ближе к моему лицу. — Чур кабриолет не загадывать, я уже его купил. Шутка! Выдыхай.  Мы с мамой закатываем глаза одновременно. Мне не надо долго думать, я набираю побольше воздуха и задуваю разом все свечи. Папа хлопает и кричит победное «ура». Я ловлю себя на мысли, что он полный идиот, но чувствую, как в груди приятно разливается тепло. — Щас захлебнусь слюнями. У тебя три минуты чтобы дойти до кухни, иначе мне придется нести тебя на руках, — он театрально вздыхает, будто его это сильно тяготит. — Забились, — я поднимаюсь с кровати и иду в ванную.  Отражение в зеркале оглядываю с отвращением. Как можно смотреть на это больше двух минут и не блевать? Выдавливаю пасту на зубную щетку, не прекращая смотреть в зеркало, как последний мазохист.  Из кухни слышатся неразборчивые крики. Как всегда. Башня – давно одно сплошное поле боя, только стреляют тут с глушителями. Конечно, я ведь маленький, глупенький, а заодно ещё и глухой.  Когда я вхожу, мама уже куда-то делась, а папа говорит по телефону с ледяным выражением лица. Становится некомфортно – я редко становлюсь свидетелем таких эмоций. Это лицо для прессы, для скользких сенаторов и стервятников из совета директоров. Лицо для тех, кого он собирается стереть в пух и прах.  — Серьезно? – цедит он в трубку, сжимая телефон до побелевших костяшек. — Ты это сейчас вслух сказал, Фьюри? Из динамика доносится приглушенный жесткий голос. Я замираю в дверях, не решаясь дать знать о своём присутствии.  — Гениально! Просто аплодирую стоя. — папа выдаёт короткий, злой смешок, в котором нет ни капли веселья. — Вы проебали инопланетную батарейку, ваш сверхсекретный бункер сложился как карточный домик, и теперь ты чего-то от меня требуешь? Я думал, для этого у тебя есть бойс-бэнд в трико.  Собеседник что-то рявкает в ответ. Желваки на папином лице ходят ходуном.  — Да мне абсолютно поебать на ваш уровень угрозы, — папа резко повышает голос, почти переходя на рык. Я вздрагиваю. — У моего сына сегодня день рождения. Так что засунь свою инициативу себе в… Он осекается. Человек на том конце произносит буквально пару фраз. Я не могу разобрать слов, но вижу, как папин взгляд меняется. — Если эта рогатая тварь хоть на милю приблизится к Нью-Йорку… — тон папы падает до абсолютного нуля. — Ладно. Отправь файлы на сервер Пятницы. Если это окажется ложной тревогой, я лично сброшу тебя с твоего летающего корыта. Без парашюта. Он отбрасывает телефон на стол и с силой трет лицо руками. А потом поднимает глаза и замечает меня – плечи расслабляются, взгляд теплеет, хотя я вижу, как напряжена его челюсть. Он встаёт из-за стола, кладёт руку мне на плечо. Мягко сжимает. — Давно подслушиваешь?  Я честно киваю, не привык ему врать. — Что случилось? Папа тяжело вздыхает и притягивает меня в объятия. Сжимает даже через чур сильно, но я не против - подслушанный диалог нагнал немало жути.  — Малыш, прости, но мне придётся уехать. Какая-то заварушка с суперзлодеями, ничего интересного, но лучше перестраховаться. Обещаю вернуться как можно скорее. Он мягко отстраняет меня за плечи, чтобы заглянуть в глаза. — Мне очень жаль, Пит. Отметим ещё завтра, хорошо? Только вдвоём, — в его глазах вина, в моих – страх. Стыдно признавать, но «только вдвоем» греет душу. Наверно я отвратительный сын. Или дочь, как там маме больше нравится.  — Ладно, но ты ведь скоро вернешься? Ты будешь в порядке?  Замечаю, как дрожит голос. — Конечно, котёнок, — папа улыбается виновато, ласково, но абсолютно уверенно. Идиотское прозвище бесит: подозреваю, на то и был расчет.  — Тогда буду тебя ждать, щеночек, — я улыбаюсь ответ и снова его обнимаю. Папа смеётся. — Люблю тебя, Пит. Маму не обижай, на маму не обижайся. Дубина спрятал твои подарки в мастерской, можешь открыть сам, если терпение лопнет. Он целует меня в макушку и, мягко отстраняясь, снова хватает телефон. Я сажусь за стол, притягиваю к себе тарелку с тортом, пытаюсь отогнать мрачные мысли.  Папа тяжело вздыхает, гладит меня по волосам и складывает телефон в карман брюк. — Ладно, я побежал. Не скучай.  — Пока, пап.  Как только двери лифта закрываются, воздух становится тяжелым, как перед грозой. Тишина давит на уши. Я ковыряю вилкой свой идеальный майнкрафтовый торт, внезапно потерявший всякий вкус, и искоса смотрю на маму. Она стоит у панорамного окна, скрестив руки на груди, и смотрит на серый город. Я знаю эту позу. Папа улетел спасать мир, и она ненавидит это каждой клеточкой своего тела, но никогда не признается.  Вместо этого она, конечно, делает то, что умеет лучше всего – берет всё под абсолютный контроль. Проходит не больше двух часов моего созерцания в мастерской, прежде чем я слышу строгий стук каблуков по кафельному полу. — Так. Планы меняются, — ровным тоном объявляет она. — Никакой мастерской, это не праздник. Я забронировала столик в «Per Se» на час дня. Пообедаем как нормальные люди. Мой желудок скручивается в тугой узел. — Но мы с папой договорились… — Папы здесь нет, Морган, — отрезает она. Не со зла, а просто констатируя факт, но бьет это наотмашь. — И его вечного потакания твоим капризам тоже нет. Сегодня твой день рождения, и мы проведем его достойно. Она подходит к кухонному острову и ставит передо мной большую плоскую коробку, перевязанную персиковой лентой. — Я хотела подарить это вечером, но раз уж мы идем в ресторан… Открывай. Смотрю на коробку как на бомбу замедленного действия. Внутри всё сжимается от плохого предчувствия, но я послушно тяну за ленту. Тик-так. Под шуршащей оберточной бумагой лежит платье. Нежно-голубое, из струящегося шелка, с каким-то дурацким кружевом на воротнике. Очевидно, безумно дорогое. Очевидно, совершенно девчачье. Меня начинает тошнить. — Я это не надену, — голос звучит тихо, почти жалко, и я ненавижу себя за это. — Наденешь, — тон мамы не терпит возражений. Она даже не смотрит на меня, убирая тарелки со стола. — Это итальянский шелк, оно прекрасно подчеркнет твои глаза. Иди умойся и переодевайся, машина будет через сорок минут. Я вскакиваю со стула так резко, что он с грохотом падает на пол. — Я сказал, что не надену это! Мама замирает. Медленно поворачивается ко мне. В ее глазах нет ни капли тепла – только ледяная усталость и раздражение, которое копилось годами. — Прекрати этот спектакль. Немедленно. — Это не спектакль! — я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Предательские слёзы подступают к горлу, но я держусь. — Я не девочка! Зачем ты постоянно пытаешься сделать из меня ту, кем я не являюсь?! — Потому что ты и есть девочка! Хватит вести себя как ненормальная! — срывается мама. Ее иллюзия идеальности трещит по швам. Она делает шаг в мою сторону, тыча пальцем в сторону ебучей коробки. — Тебе одиннадцать лет! Ты понятия не имеешь, кто ты и чего хочешь! Твой отец позволяет тебе играть в эти больные игры из-за своего комплекса спасателя, но я не позволю тебе разрушить свою жизнь! — Вы с ним только и делаете, что ругаетесь из-за меня! — я кричу так громко, что срываю голос. Внутри всё горит от боли и несправедливости. — Я ненавижу этот день! Меня зовут Питер! Пи-тер! И я лучше сдохну, чем надену это чертово платье! Лицо мамы белеет. Она дышит тяжело, открывает рот. Я вижу, как на ее языке вертятся слова – жестокие, окончательные слова, которые никто из нас больше никогда не сможет забыть. Она набирает в грудь воздух, чтобы ответить. По ушам оглушительным воем бьет тревога. Не метафорически, вполне реально.  — Мисс Поттс, сэр просил передать, немедленно спускайтесь в бункер, — Пятница. Розовое платье оседает на пол. Мама смотрит куда-то наверх потерянным взглядом, я тоже в ступоре. Страшно.  — Пятница, что происходит?  — Мисс Поттс, это срочно, вам нужно…  Пол под ногами резко уходит в сторону. Меня отбрасывает к кровати. Панорамные окна гостиной – папина гордость и лучший вид на Нью-Йорк – жалобно звенят. Я поднимаю голову и вижу то, чего не может быть. Небо над городом раскололось надвое. Огромная, пульсирующая синим светом дыра разверзлась прямо над башней, и из нее, как рой металлических ос, вываливались... монстры. — Морган! Мама вскакивает первой. Ее лицо белое как мел, а в глазах плещется чистый ужас. Она хватает меня за руку с такой силой, что, кажется, останутся синяки, и рывком ставит на ноги. Коробка с платьем отлетает куда-то в сторону, сметаясь потоком ветра из разбитого окна. — В коридор! Живо! — кричит она, перекрывая гул. — Пятница, открой лестницу в бункер. Мы несемся по коридорам пентхауса, пол ходит ходуном. С потолка сыплется штукатурка, искрит проводка. Башня, всегда казавшаяся мне самой безопасной крепостью в мире, сейчас напоминает картонную коробку, которую кто-то яростно трясет. Мы почти добегаем до бронированной двери, ведущей на подземные уровни, когда стена справа от нас просто взрывается. Меня отбрасывает к противоположной стене. В ушах звенит. Сквозь пыль и дым я вижу, как из пролома медленно поднимается нечто. Высокое, тощее существо в странной золотистой броне, с лицом, похожим на ночной кошмар. В руках оно держит энергетическую винтовку и наводит ее прямо на маму. Я чувствую, что должен ей помочь – так сделал бы папа, так сделал бы любой уважающий себя мужчина, но тело меня не слушается. Чувствую, как по шее стекает струйка крови, неприятно щекочет за ухом. Смотрю на маму – она не кричит, не пытается убежать, вообще не двигается. Жалко всхлипываю, но вкладываю все силы чтобы подняться на ноги.  Существо издает гортанный рык. В дуле его винтовки начинает скапливаться синеватое свечение. Я автоматически делаю несколько шагов вперед, заслоняя её собой, зажмуриваюсь. — Морган! Просто супер, это последнее, что она решила мне сказать.  Яркая вспышка обжигает сквозь закрытые веки. Раздается оглушительный грохот, и звук чего-то тяжелого, впечатавшегося в бетон. Я открываю глаза. Монстра нет – от него осталась только дымящаяся лужа на стене и искореженный металл. Перед нами, тяжело дыша, стоит Железный Человек. (папочка папочка папочка папочка) Лицевая панель со щелчком откидывается назад. Папа бледный, потный, а глаза горят таким бешенством, какого я никогда в жизни ещё не видел. — Какого хера, Пеппер?! — его голос срывается на рык, эхом отражаясь от стен коридора. — Я передал код эвакуации пять минут назад! Вы должны были быть под землей! — Тони, мы только что... — мама задыхается, пытаясь прийти в себя. — Я не хочу ничего слышать! — рявкает он, перебивая ее, зло размахивает бронированной рукой. — Если бы я опоздал на секунду... Если бы я... Он замолкает, сглатывая, и я вижу, как под этой яростью скрывается дикая, всепоглощающая паника. Папа переводит взгляд на меня. Вся его злость испаряется в одну секунду, словно выключили рубильник. Громыхая металлом, он хватает меня за плечи. — Ты просто ненормальный, — он быстро, лихорадочно осматривает меня, проверяя на наличие серьезных ран. Его голос звучит до боли напуганно, но впечатляюще мягко, контрастируя с тем, как он только что орал. — Нигде не болит? Цел? Я киваю, чувствуя, как по щекам снова текут слезы, теперь уже от страха пережитого. Папа дергает меня на себя, вжимая в жесткую нагрудную пластину брони. От костюма пахнет озоном и гарью, но его руки, обхватившие меня, горячие и дрожащие. — Всё хорошо, я здесь. Я с тобой, — быстро шепчет он мне в макушку. — Это было тупо, но ты... ты молодец, пацан. Умница. Он резко отстраняется, и его лицо снова становится сосредоточенным. Папа подаёт маме руку, помогая подняться, и подхватывает меня на руки, как пушинку. Кивает на дверь. — Вниз. Бегом. Пока спускаемся в бункер, гробовое молчание нарушают только мои жалкие всхлипы. Как только тяжелые створки гермодвери распознают нас и отъезжают в сторону, папа опускает меня на пол. — Заблокировать двери. Уровень допуска – только я, — командует он Пятнице. — Пап... ты куда? — я цепляюсь за его металлическую перчатку. — Кто-то же должен вынести мусор, — он криво усмехается, хотя в глазах всё еще стоит тревога. — Сиди тихо. Я разберусь с этими уродами и вернусь, ладно? Не двигайтесь отсюда. Маска с лязгом закрывается, скрывая его лицо, и Железный Человек взмывает вверх по вентиляционной шахте. Створки бункера намертво захлопываются, отрезая нас от полыхающего мира. Тишина бункера кажется звенящей после грохота наверху. Мама медленно оседает на стул у стены, закрыв лицо руками. Она дрожит. Я не смотрю на нее. Подхожу к центральному пульту и активирую голографические экраны. Десятки новостных каналов транслируют одно и то же: разрушенный Нью-Йорк, летающие гигантские твари и красно-золотая точка, которая носится между небоскребами, принимая удары на себя. Сажусь на холодный пол, подтягиваю колени к груди и не свожу глаз с экрана. Многими часами спустя мы с мамой наблюдаем уже вместе. Думаю, у неё тоже перехватывает дыхание, когда в СНН говорят о запуске тактической ядерной ракеты.  — Мама?… Мне не хватает кислорода, я хватаюсь за её плечо, первый раз в жизни пытаясь примириться с ощущением неминуемой гибели.  Она лишь обнимает меня трясущимися руками. Папа бы сто процентов пошутил. Папа.  Хватаю с пола телефон, быстрый набор, «па», долгие гудки.  — Привет, дружок. Вы там как? Его голос поражает спокойствием, на фоне неприлично тихо. Мама почему-то только больше напрягается. — Ты придешь? На Нью-Йорк летит ракета, приходи пожалуйста, папа, — я всхлипываю, словно со стороны слышу как дрожит собственный голос. — Мне страшно, я хочу к тебе… — Ты же понимаешь, что это билет в один конец, Тони? — мама тоже почему-то плачет. О чём она говорит?  — Прости, Пеппс, так было нужно. Я вас люблю. Слышишь, Питер?  Мне нечем дышать. Желудок скручивает спазмом, резко накатывает волна сильного жара. — О чём вы говорите? Ты где?! Ты не можешь, папа! Возвращайся немедленно! — Прости, малыш, прости…  — Нет! Я тебя ненавижу! Улетай оттуда, папа! Я его, конечно, не ненавидел, а очень любил. Но в тот момент не ощущал особой разницы.  Абонент вне зоны действия сети. Попробуйте перезвонить позднее. Тогда, заливая слезами бесполезный телефон, я впервые по-настоящему осознал, что у меня самый лучший папа на свете. И в полной мере понял, что это такое – когда твой папа Железный Человек. Плохо помню, как мы с мамой провели следующие десять минут, прежде чем портал захлопнулся и небо над Нью-Йорком снова стало просто небом. Только мертвая тишина в бункере и монотонный голос Пятницы: «Связь с костюмом утеряна». Когда ты ребенок супергероя, тебе с детства внушают, что твой отец бессмертный. Что его броня выдержит любой удар, что есть планы "Б", "В" и "Г", что он умнее всех злодеев вместе взятых. Но глядя на то, как на экране крошечная красно-золотая точка камнем падает вниз, не подавая признаков жизни, я понял одну очень страшную вещь. Броня — это просто кусок металла. А внутри нее — обычный человек. Мой папа. Он не был всемогущим, не был богом. Просто решил, что моя жизнь – и жизни миллионов других людей – дороже, чем его собственная. Именно в эти долгие минуты, глядя на пустой экран, я почти возненавидел Железного Человека. Потому что Железный Человек принадлежал всему миру, истории и новостным сводкам. А я просто хотел, чтобы Тони Старк принадлежал мне. Чтобы он спустился в этот чертов бункер, отвесил какую-нибудь глупую шутку и снова назвал меня своим дурацким "котенком". Мама всё это время сидела на полу рядом со мной, обхватив себя руками, и тихо раскачивалась из стороны в сторону. Мы не говорили. Слов не осталось, они были и не нужны. Я резко встал на ноги, ввёл пароль от бронированной двери. Проверка биометрией удовлетворительно запищала и тяжелая дверь с грохотом отворилась. — Морган! Вернись сейчас же! Я почти её не слышал. Голова гудела, горло саднило, мысли путались. Я просто бежал к выходу, не обращая внимания на трупы, завалы и возгорания. Куда бежал – тоже не знаю. Бежал и всё.  Во дворе послышался знакомый гул. Не остановился, почему-то продолжил бежать.  — Стоять! — строгий голос, усиленный динамикам костюма. Я споткнулся, разодрал коленки (джинсы придётся выкинуть). Вскинул голову, не смея даже моргнуть.  Он приземлился прямо напротив – почти выпал из костюма, дыша так, словно пробежал марафон с препятствиями. Чёрная изодранная футболка была перемазана бетоном, сажей и чем-то подозрительно похожим на кровь.  Мы не двигались, смотрели друг на друга будто целую вечность. А потом я громко расплакался, как маленький ребенок, и он упал на колени рядом со мной, крепко прижимая к себе.  — Тише, маленький мой… Всё хорошо, я в порядке, ты в порядке, мама в порядке, всё будет хорошо, слышишь? Он бормотал мне в ухо бессвязную белиберду, а я жался к нему изо всех сил и плакал во весь голос. — Питер, дыши глубже. Прости меня, дружок, я обещаю, такого больше не повторится. Посмотри на меня, ну же. Папа силой оторвал меня от себя, убрал с лица мокрые от слёз волосы и стал целовать – в лоб, в нос, в щёки, в макушку, не останавливаясь, а я всё плакал и плакал. — Я т-тебя н-н…не ненавижу…  Папа тихо вымученно рассмеялся, не прекращая свою пытку поцелуями ни на секунду. Я осознал, что всё ещё звучу как идиот, так что набрал новый запас кислорода. — Я тебя оч-чень л-люблю…  — Я знаю, дружок, я знаю. И я тебя люблю. Больше всех на свете. Идти можешь? Я задумчиво уставился на папу, не прекращая всхлипывать, но оценив его состояние – всё-таки поднялся на ноги. Тут же вцепился в руку. — Давай, шкет, последний рывок и будем открывать подарки.  Смотрю на него, как на конченого идиота. И все же не отпускаю мысль о том, что мой папа - самый лучший.