....

Эта ночь решила, что Аля заслужила отсутствие кошмаров. Но первый рассветный луч, просочившийся сквозь занавески, стёк по подоконнику на пол, быстро добежал до дивана, пересчитал пальцы Жени и остановился на лице девушки. Она моментально распахнула глаза — было слишком странное ощущение, как будто она не спала, а ее просто отключили, как утюг от розетки. Груз чужой руки сдавливал живот. Вдох… Выдох… Она молча смотрела в потолок и слушала не то себя, не то: тыц… тыц… тыц… на стене. Женя напоминает о себе, поворачиваясь набок. Мирный, тихий и такой счастливый… Изгиб темных бровей — от правой к левой, родинка у виска, острая скула (он снова практически ничего нормального не ест, перебиваясь беляшами и крепким чаем), чуть неровный нос, когда-то разбитый в драке. На свету вдруг становится видно шрам на щеке, который при обычном освещении незаметен. Губы. Ох уж эти губы. Останавливается надолго. Потом осматривает его лицо ещё несколько раз, думая, что такой возможности больше не предоставится. Смотрит на время. — Женя. Жееень Приходится слегка толкнуть его в плечо, потому что он крепко спит. — Женяяя, ты сегодня идёшь в отделение? — Мааа, отстань, у мя отгул, — накрывается одеялом с головой и отворачивается, что-то бурча под нос. Аля лишь улыбается его «сыновьей» выходке. Она, теперь уже свободная от стальной хватки, осторожно сползает, не сгибая колени, и запускает руки под одеяло. Уязвимо открытые пятки Бокова быстро находятся и она не может удержаться. Женя совсем как маленький ребенок задрыгал ногами: — Да маааама! Открывает глаза и вспоминает, что было вчера. И что это точно не мать (которая не живёт с ним уже сколько лет). — Аля, ёлы-палы. Ты чего? — он смеётся и толкает ее на спину. Она улыбается и смотрит в глаза. С янтарным отливом на солнце. Женя останавливается. Мысль о «страшной мести» за щекотку откидывается прочь. Он рассматривает ее, как в первый раз. Ощущение, что время тянется, как густющая сгущёнка из банки. — Ты чего? Моргает. — Не знаю. А ты? — И я не знаю. Молчание. Женя подзавис, всё также не отрывая глаз от ее лица. Она наклонила голову в сторону и как-то хитро, с прищуром улыбнулась. — Я должен снова попросить прощения у тебя. Аля помрачнела. Дни ожидания врезались в память. Закрывает глаза ладонью. — Не надо… Мне уже всё равно. Женя чувствует себя нахулиганившим, невероятно виноватым псом. Он готов был поклясться, что так и выглядел — с опущенными ушами, слабо вилияющим хвостом и жалобным взглядом. Он уже давно понял, что снова любит, что снова способен на это чувство. Но он и не ненавидел ее за то, что она делала с ним, с его принципами. Маруся не обладала такой способностью — он оставался при своем мнении, при своей вечной правоте в любой ситуации (даже когда был не прав). Эта же, вероятно даже неумышленно, выворачивала всё так, что он сражался с собой чуть ли не каждый раз. Это бесило, это раздражало, это выводило из себя. Но черт бы всех побрал и его в том числе. Он так зацепился за нее однажды, что не способен теперь уйти раз и навсегда. — Нет, всё-таки… прости меня В Москве помимо самого главного, самого сложного дела в своей жизни он начал новую операцию по удалению опухоли из сердца под названием «Аля». Столица только способствовала этому. Он быстро нашел себе подружку. Не на вечер, не на два. Да, она была достаточно красива и не глупа. Но вот что-то всё время казалось не тем. То она скажет что-нибудь не тем тоном, словно немножко приправив фальшью. То жест кинет какой-нибудь небрежно. Одежда, обувь, повадки — всё в ней другое. Особенно его раздражала ее помада — такого не определенного красного цвета, что тошнило. Его просьбу приказ не пользоваться ею был проигнорирован с мини-сценкой, состоящей из закатывания глаз и возмущённого вздоха. Она была весела, настоящая душа любой компании. С ней было приятно вечерами танцевать под ритмичную музыку и пить вино с одного горла. В Москве он снова почувствовал себя беззаботным студентом каким не был уже так много лет (много ли?). Но только ночью, конечно. Днём он снова возвращался в дерьмо, оставленное с вечера, и разгребал, разгребал и разгребал его. А пока: вечер с алкашкой и гитарой, шумными женщинами и коллегами отрывал от проблем. Однажды кто-то включил на магнитофоне медлячок. Его новая пассия уже ждала и он не отказал ей в этом удовольствии. — Какая красивая песня, а, Евгений? Он сам попросил не называть его Женей. Слишком лично и слишком «как Аля». — Как ты, Светик, — сухо и на автомате, совсем не задумываясь. Она хихикает куда-то в плечо. «Дым сигарет с ментолом». Он возненавидел эту песню сразу после того, как вслушался в слова. Он стал слишком чувствителен. И мнителен. Покачиваясь со Светой в полутьме и дыме, ему мерещилась в других девушках Аля. И это не отпускало. Взрыв смеха. Кто-то разбил бутылку красного. Вспомнились обещанные огурцы. Замечает разлившееся бордо и готов поклясться, что видел отдельно валявшуюся окровавленную кисть. Нет, показалось. Отталкивает легонько Свету и на возмущенный возглас «Кудааа?» не отвечает. Хлопает дверью. Сквозь музыку и разговоры не слышно его крики. . — Жень? Всё в порядке? — М? Да, лучше некуда. Кхм. Уходит в душ. Аля заворачивается в одеяло и пытается снова уснуть. Не вышло. Через какое-то время слышна его поступь в зале. Аля смотрит на стену немигающим взглядом — о чем-то сильно задумалась. Женя не без удовольствия проходится по ее силуэту, пусть и скрытому наполовину одеялом. Волосы беспорядочно лежат на подушке. Он ложится рядом так, что зарывается в них носом. Кладет руку ей на предплечье: — Спишь? Аля вздрагивает и поворачивается: — Нет — Как ноги? — Болят немного, но терпимо. Снова отворачивается и закрывает глаза. Женя поглаживает ее руку от плеча до запястья, свисающего с плавного изгиба бедра. — Как думаешь, всё закончилось? Боков вспоминает причину ранения его «подруги». — Пока сложно сказать, — его утренний голос кажется ей особенным, каким-то родным, — через пару дней я смогу ответить на твой вопрос, амазонка. Она вздыхает — только плечо еле заметно поднимается и опускается. — Знаешь, Аль, мне не очень нравится разговаривать с твоим затылком. Поворачивается и глаза сталкиваются вновь. — Так лучше, товарищ следователь? — Так точно. Уголки губ приподнимаются. Но под ресницами плещется что-то тяжёлое и печальное. Если бы только мог забрать всю эту боль, он сделал б это незамедлительно. — Жень — М? — Поцелуй меня… Эта просьба его ошарашила. Сама просит? Он смотрит в ее глаза и теряется. Может все снится? Нет, слишком реально ее тепло. Аля свободной рукой касается его щеки. Словно током ударила. — Без тебя всё было не так Биение сердца отзывается у него в висках. Аля переходит на шепот. — Всё не так… Я… Не знаю… ты просто… нужен мне наверно… Она хочет что-то ещё сказать, но Боков прерывает поцелуем ее поток мыслей, переплетенных с паузами. Тонкие пальцы скользят по коротко стриженной голове, доставляя невероятное удовольствие. Притягивает ее к себе вплотную. Одно дыхание на двоих. Случайно задевает ее ногу, на что сразу получает реакцию в виде шипения куда-то в подбородок. — Прости, прости, малыш, я забыл. Женя садится и распахивает одеяло. Зрелище не из приятных. Ему больно смотреть. И понимать, что всего этого могло не быть, если бы он раньше собрал свои мозги в кучу и пришел к ней сразу, а не спустя несколько дней. Остаётся сидеть спиной к ней, поглаживая ноги чуть ниже зашитых ран. Сильная спина, исполосанная белыми и светло розовыми шрамами и редко разбросанные родинки мягко освещались рассветным солнцем. Аля приподнимается на локти и тихо наблюдает. — Я теперь выиграла тебя по количеству шрамов? Женя оборачивается и сначала не понимает о чем она. Дошло. — Да ты видела сколько их? — усмехается, — твои, конечно, тоже будут симпатичные. Сарказм горчит на языке. — Таких уродцев ни у кого не будет, я уверена Тишина снова повисает между ними. — Ты всё равно очень красивая… Аля щурится и цокает. Сейчас снова возразит, непослушная девчонка. — Я так сказал, не для того, шобы выслушивать твои возмущения и философствования. Я это сказал, потому шо я так думаю. — Хорошо, не кипятись, Жень Улыбается. Внутри у него каждый раз что-то раскалывается на куски. Скорее всего лёд айсберга, наросшего на сердце за последние годы ужасов.