Одно лишь сердце.

*** — Брат мой... — Лия?.. — Видеть способно одно лишь сердце, мой драгоценный брат... — ... *** — Господин Д'Эон, вы сегодня так печальны... — замечает женщина средних лет, изящно попивающая чай на просторной веранде. — Совсем не слышите меня, будто с привидениями в голове своей разговор ведёте... Мужчина перед ней с какой-то особой горечью вертит в руках золочёные часы на цепочке. Настолько ушел в свой мир, словно действительно ничего не слышит. — Господин Д'Эон?.. — осторожно повторяет гостья, уставшая ждать ответ. — А? — собеседник с видом настоящего мученика поднимает свои опустошенные глаза. Странно растерянный. Длинные светлые волосы неряшливо разбросаны по плечам. Под глазами темные круги. Кожа кажется сейчас совсем бледной, да и силуэт изрядно исхудал. Щеки втянуты, выделились скулы, весь как-то осунулся... — Вы хорошо питаетесь, господин Д'Эон? — делает маленький глоток своего излюбленного напитка, с самым настороженным видом, продолжая изучать своего соседа. — А, да... — Эти часы... Они много для вас значат? — Эти часы некогда принадлежали моему другу... — голос дрогнул, — а потом он подарил их одному мальчику... — Мальчику? — Да... Один болезненно честный мальчик. Я знал его совсем ребенком... И я не знаю до сих пор никого, чье сердце горело бы за истину с большей силой... — За истину?.. Вы имеете в виду... — За истину. За нас с вами. За всех людей. — мужчина вдохновенно разводит руками и тут же сам себя останавливает. — Ах, простите! — неловко скребёт затылок. — Я, видимо, все ещё под впечатлением... От недавнего... — Милый Д'Эон, вам не стоит так переживать... Конечно, смерть, истина, все это вещи достаточно трагические... Но... Я буду весьма обеспокоена, если лишусь такого прелестного компаньона, верного спутника моих чаепитий и единственного человека во всем мире, который может меня понять... Поэтому, Д'Эон. Будьте серьезнее. Возьмите себя в руки и хорошенько проспитесь. — Ах, моя дорогая Анна... Если бы сон только мог исцелять такие раны... Я бы спал днями напролет! — Вы сильный человек, Д'Эон. Будьте умницей, — она властно, но не без ласки, потрепала своего собеседника по плечу. — Ах, Анна. Я постараюсь. Но не могу вам ничего обещать. — Ну, вы же у меня умница, Д'Эон! *** Крик глубиннейшего отчаяния, вопль рвущегося на части сердца... Раздался и завис в воздухе. — Ааааааааааааа! ... Он вздрогнул, покачнулся. Кажется, упал на колени. — Угх... Больно. Адская боль. Невозможно определить ее источник. Словно по всему телу разом кольнуло тысячей раскаленных игл. С губ срывается глухой стон. — Ааа... Несчастный скрючился на земле, обхватив голову руками. Вот сейчас... Сейчас все закончится... Но ничего не меняется. Кашляет. Вновь болезненно скручивается в клубок. Перед глазами суматошными всполохами проигрывается одна и та же картина... В ушах все ещё стояли голоса. Насмешливые. Жестокие. Режущие как нож. Мягкое прикосновение руки друга, словно одним этим жестом он пытался выразить так много. Бесконечное сострадание, душераздирающую печаль... Чувства, которые и словами не передашь. Будто незримый защитник поддержал на последнем пути. Кажется, над головой страшные часы отсчитывают секунды. Раз... Два... Три... Скрип монструзного механизма. Ещё более пугающий звук разрезаемой плоти. Дрожь бежит по спине. Вот и его очередь. Ноги ватные. Сознание почти покинуло свой жалкий сосуд. Всего-то и надо. Подняться наверх. Сделать несколько шагов и упасть на колени... Всего-то и надо... — Ааааааааааааааа! Чудовищно! Убийца предпочел гневно сорвать повязку. Одно резкое движение, и разверзается рана — страшная, неизлеченная, едва сдерживаемая этой жалкой тряпицей. Всплеск боли, подобной которой не сыскать на свете. Все растворяется в этом крике. Все: мутно-серое небо, жаркий спертый воздух с тревожным металлическим привкусом и площадь, душная, переполненная людьми. Земля уходит из-под ног. Крик эхом проносится над толпой, над площадью, вдаль над окраинами. То кричит не один почти потерявший сознание страдалец, то кричит вся Франция в едином порыве. Толкают в спину. Почти тащат немогущего идти... Скрип. Всплеск. Все окончательно тонет в приступе нестерпимой боли. — Ааааааа... — все тело свело в некой судороге, будто каждая клеточка снова и снова проживала пронзительную агонию собственной смерти. В голове мимолётно проносится случайная мысль: "Все уже произошло?" Трясущимися руками ощупывает шею. Шея на месте. Целая. Тем же нервным движением исследует собственную нижнюю челюсть. Челюсть на месте. Целая... А болит так, словно вместо нее растекающееся горячим металлом кровавое месиво. "Неужто я все ещё жив?.." — А ты до сих пор не веришь? — мягкий голос с оттенком трагической сладости нарушает царившую до него гробовую тишину. — Робин? Дрожь пробегает по спине. "Робин?.. Да, верно. Робин..." Как давно он не слышал этого имени? Кажется, целую вечность. Робин... Наивный мальчишка, больше всего на свете преданный правде и мечтам. Мальчишка, которому нравилось воображать себя рыцарем... Мальчишка, сердце которого растоптали, совершая предательства на его глазах. Мальчишка, которому суждено было стать именно тем, кто сделает все возможное, чтобы обратить в пыль их старые порядки. Чтобы навсегда покончить с кощунством, заставляющим людей, близких друг другу, друг друга убивать!.. На мгновение видится, будто собственные его руки сейчас — вовсе не те бледные, подрагивающие от напряжения с мозолями от постоянного письма... Его руки сейчас такие же, какими были много лет назад... За столом сидят двое. Один из них — вольнодумец-авантюрист с застывшей на губах горькой усмешкой. Темные волосы схвачены в хвост, рука каждую минуту готова потянуться к шпаге. Второй — блондин с видом человека, у которого на глазах рухнул целый мир. Черты лица куда более плавные. Мягкие. Почти как у девушки... Дверь, из-за которой он выглядывал, настороженно рассматривая этих двоих, предательски скрипит... "Черт!" — Ты не умеешь играть в шпионов, Робин! — брюнет от хохота чуть не падает со стула. — Робин? — его спутник непонимающе хлопает глазами. Веснусчатое нечто с россыпью рыжего беспорядка на голове напряжённо закусывает губу. Печальный юноша наклоняется, чтобы быть ближе к их недавнему подопечному: — Ты действительно хочешь идти с нами? — Да, я хочу идти с вами! — без тени сомнения. — Ты ещё такой маленький. Не боишься? Тебя могут убить, и мы, как взрослые,... — Взрослые-взрослые, а ничего не можете! — уверенно и даже малость обиженно упирает руки в бока. — Не вступись я за вас сейчас... — Оставь мальчишку... — недавно складывавшийся от хохота серьезнеет и устало опускает руку на плечо своему товарищу. — То есть мы возьмём с собой этого ребенка? — тот продолжает отчаянно сопротивляться неизбежному. — Да, Д'Эон, мы берём с собой этого ребенка. — джентльмен, склонный к авантюрам, лишь разводит руками. — Что ещё прикажешь с ним делаешь? Мальчишка уже засветился с нами. Хочешь оставить его одного? Так его быстрее убьют. Д'Эон молчит. — Господин Д'Эон, возьмите, наконец, себя в руки! — не по-детски серьезным тоном встревает в их разговор рыжее недоразумение. Брови нахмурены. Непоколебимый взгляд настолько не сочетается с нежностью этого мальчишеского лица... — Дюран, но... — не успевает договорить, как Дюран уже треплет вдохновленного кроху по голове: — Это, мой друг, идеальный образчик человека чистого сердцем и нравами! Верно, Робин? В ответ лишь все тот же не по-детски суровый взгляд. — ... — ...Робин? Видение так же внезапно развеилось — незваный призрак из прошлого. Вот уже явно ощущаются и кровавые мозоли, и знакомая дрожь... Ледяной голос, несмотря на боль, сковавшую челюсть, губу, зубы, щеку, язык и, кажется, насквозь пронзившую даже саму кость... — Этим именем меня не звали давно. — Я знаю. — холодно замечает гость. Такая же заледеневшая, но трагически мягкая рука осторожно касается его макушки. Ласково треплет по волосам. Прижимает к себе эту бедовую головушку, которой он только что должен был лишиться. — Всё закончилось. — шепчет все тот же смутно знакомый голос. — Всё? — Всё. — Но мое дело ещё не завершено... Я... — неловкий рывок остановлен каменной хваткой. — Наше дело. Наше, мой дорогой Робин. Конечно, оно не завершено. Но продолжать его будем уже не мы с тобой. Ненадолго повисает молчание. Робин нервно сглатывает слюну, будто вновь привыкая к ставшему уже почти чужим имени. Да и не только имени... После всего, что было, вспомнить вдруг детство?.. Детство... Болезненное и вовсе не безоблачное. Детство, уже тогда превратившееся в выживание. Но почему-то то выживание пахло дождем и звучало как стук тысячи машущих голубиных крыльев... Это ведь было его любимое занятие: кормить уличных птиц, отдавать им свой последний кусок хлеба с самозабвенной улыбкой на изможденном лице. Но все же тогда он лучше стоял на ногах, и лёгкие так не сдавливал своей властной рукой месье кашель... По спине пробежала дрожь при одной мысли о том, как пол уходит из-под ног, а со рта течет струйка крови. Дрожащие пальцы судорожно прижимают платок к губам, а кашель все душит и душит, словно не нужен и никакой эшафот... Но самое худшее было потом, когда прогремел выстрел... Жуткая боль, словно челюсть вдруг охватило огнем разорвавшегося вулкана. Снова кровь, снова сложно даже просто вдохнуть... Захлебывается. Крик рвется, хотя по горькой иронии с раздробленной челюстью так тяжело выдавить из себя даже жалкий стон. Кто-то бросается к нему, упавшему на пол, ударившемуся лицом об угол стола. Приподнимает, пытается зажать рану своим платком. Пытается помочь, пока его силой не оттаскивают в сторону. Гневный взгляд. Такой знакомый. Меткий, режущий наповал. "Вы его убиваете, вы не видите?!" — хотя вслух не прозвучало ни слова. Да, он умел говорить одними глазами без слов, этот хрыбрый юноша... — А как же... мой друг... — слова стихают, в глазах на секунду мелькает пугающее осознание. — Друг? Который... — голос будто стремится ему подсказать. — Нет. Не говори ничего. — Робин тянет сквозь зубы. Нервно трёт виски. — Бедный Флорель... — Ах, этот друг. Воистину преданный молодой человек... — Замолчи! На губах любопытствующего трагическая усмешка, но он послушно переводит тему: — Мальчик мой, ты стоически перенес мучительное испытание, которое многим представить себе не под силу даже в самом кошмарном сне. Ты прошел через голгофу... Я понимаю, что ты чувствуешь... Перед глазами совсем другое. Молодой человек. Едва успел отпраздновать совершеннолетие. Волосы русые с оттенком кедрового, обычно длинные и свободно рассыпающиеся по плечам, теперь подрезаны и даже малость взлохмачены. Поблескивающие на солнце серьги словно добавляют остроты нежному юношескому лицу. Бледность смертельная, на фоне ее — большие пронзительно синие глаза. Осуждённый, оклеветанный, он идёт, словно победитель с осанкой героя и гордо поднятой головой... Разве преступник, предатель, шагнул бы с такой беззаветной смелостью навстречу своей судьбе? Разве тот, чью совесть грызет порок, мог так открыто смотреть в глаза людей, его отвергающих? На несчасных обманутых и жестоких убийц, празднующих свое мрачное торжество? Разве не видно на лице этого невиновного: "За мной — истина!"? Как может подняться рука на того, кто каждой мыслью своей безоговорочно честен?.. На мальчишку, совсем ещё ребенка, который только-только расправил крылья и парил в прекрасном полете?.. Обреченный не проронил ни слова за всю дорогу. За все это душераздирающее позорное шествие. Только в самом конце, когда скорбный силуэт уже стоял за его спиной... Подошёл и совсем тихо шепнул на ухо... — ...Прощай. Жаль, нельзя ничего сказать в ответ. Челюсть нестерпимо горит огнем, а повязка вся пропиталась кровью. — ... Понял ли он, что хотелось сказать? Понял ли по глазам? Им ведь на самом деле никогда не нужны были слова, чтобы понять друг друга... "Флорель..." На мгновение губы растягиваются в слабом подобие улыбки. В бездонных глазах, переполненных горечью, — такая родная, такая знакомая теплота, словно говорит: "Конечно, не беспокойся, я понял все". Доля секунды, и на мертвенно бледном лице вновь застывает холодная маска. Уверенность, непоколебимая сила воли. И только он по подрагивающему уголку губ, по страданию в этих глазах видел — видел! — сколько боли сдерживает в себе этот взгляд, сколько мучительного терзания, сколько ужаса неизбежного, запредельного... Шаг назад. Вот, его уже заставляют отойти... Когда так много хочется сказать... Хочется дотронуться, успокоить, прижать к себе и не отпускать... "Нет! Постой... Вернись... Стой... Нет... Не уводите его... Пожалуйста, только не..." ... Звук шагов. "Неееет!" Снова зловещий скрип... ... Как больно помнить этот час. Намного больнее, чем помнить собственную смерть. — Бедный Флорель... — Робин лишь сильнее трёт виски. — Он успел сказать мне "Прощай"... — слезы наворачиваются на глаза. — Ну, тише, тише... — гость странного сна вновь пытается успокоить. — То, что ты пережил, воистину величайшая трагедия. — Эти варвары, они... — Тише, мой дорогой, тише... — Они убили его... — Тсссс... — Они запятнают память о нас... Они... — Они попытаются стереть сам факт вашего существования. Я это прекрасно знаю. Ведь то же самое было и со мной. Кажется, только сейчас обращает внимание на своего собеседника. И лишь дрогнувшие губы бормочут до боли врезавшееся в память родное имя. — Максимилиан... Светлые волосы с золотистым отливом падают на плечи. Эти всепонимающие глаза. Меланхолическая улыбка молчаливого пророка. Бледная кожа и худощавый силуэт. — Да... Да, мой дорогой Робин. — он скромно улыбается, прежде чем бережно обнять своего младшего товарища. — Я рад, что ты помнишь. — Мак-си-ми-ли-ан... — Да... Ты дал этому имени поистине великую жизнь, великую роль... И я пришел выразить тебе своё почтение... А заодно... — на этих словах призрачный гость вдруг с такой теплотой прижимает к себе этого потерянного молодого человека. — Передать тебе это... — А? — Поддержать тебя. Успокоить твое страдание. И дать тебе понять, что ты, мальчик мой, сделал все как надо. Возможно, ты ошибался. Даже не так. Ты ошибался тысячи раз. Падал и вновь поднимался. Но это нестрашно. Нет никого, кто никогда не ошибается. Главное в другом: ты дошел до конца! — добавляет шепотом. — И, мой милый, ты заложил основу нового мира. Сделал самое сложное... По дороге, проложенной тобой, пройдут тысячи людей. Они и продолжат наше дело. По кусочечку, по кирпичику, они будут достраивать проложенную тобой дорогу... И, кто знает, удастся ли дойти им до самого конца, но эта дорога выведет человечество из множества ранее неразрешимых бед... Как-то странно звучат эти слова, заставляя Робина самого настороженно нахмуриться: — Знаешь, я верю... я верю в этих людей. Верю, что истина не даст их сердцам свернуть с правильного пути. Но иногда меня терзают смутные сомнения, смогут ли они понять... — смахивает слезу неловким жестом. — Это не так важно. Милый мой, такие вещи делаются сердцем. Их не всегда нужно понимать головой. — Сердцем? — Да, милый мой. Им самым. — Сердцем... — И именно твое сердце, горячо преданное истине, страдающее за нее, вело тебя по этому пути до самого конца. Ведь я прав? После небольшой паузы совсем тихо: — Прав... — Наши глаза не всегда могут видеть. Особенно глаза живых... Есть вещи, которые видит одно лишь сердце. — Одно лишь сердце... Блондин ласково ерошит непослушные рыжеватые волосы своего приятеля. — А теперь поспеши за мной! — Куда? — Робин непонимающе вскидывает брови. — А ты не догадываешься? Моргает, словно только что очнулся от сна. — ..? — Туда, где тебя ждут все остальные. — Все? То есть... — на лице на секунду промелькнула надежда. — Дюран, Лия... — А... — лучик надежды как-то потух. — Ну и конечно же твой дорогой Флорель тоже уже там! — Я просто обязан с ним поговорить... — Хочешь, подобно священнику, отпустить его душу? — Нет, вовсе нет... Мне просто нужно его увидеть. — Ах... Тогда поспеши, дорогой мой. *** — Флорель! — Максимилиан?! — Флорель, я просто обязан сказать тебе... — Максим, ты жив?! — Неужели нельзя отложить на потом выяснение обстоятельств?! — Как же я рад! Как я рад снова видеть тебя! Болит? Рана выглядела ужасно... — Да дай же ты мне сказать!.. — Кто тебя вылечил? Сознаться, мне казалось, что вылечить ее уже невозможно... — Да послушай ты меня наконец! — У меня сердце разорвалось на части! — У меня тоже! Но послушай же ты меня наконец! Фло-рель! — Наш мальчишка тааааак вырос! — смеётся парнишка с темными волосами до плеч, собранными в хвост, издалека наблюдая за бурной встречей двух лучших друзей. — А внутри остался все тем же Робином. — Ты не представляешь, через что он прошел, Дюран, — с горькой улыбкой говорит его собеседник. Светлые волосы с золотым отливом. Меланхоличные и проницательные глаза. — Ах, Максимилиан, с твоей серьёзностью... — не успевает договорить, замечая на горизонте поразительной красоты молодую девушку. Лёгкое платье. Стройная осанка. Пшеничные волосы, свободно струящиеся до плеч. А самая изюминка ее облика была во всепонимающих светло-голубых глазах. — Снова беспокоишься о Д'Эоне? — с сочувствием замечает Максимилиан. Он замер, не решаясь сдвинуться с места, но в то же время будто бы тянется к ней всем своим существом. Девушка слегка кивает. Осторожно касается его руки. — Да... — Как он? — Как и всегда, несёт свой крест... — Жаль, мы не можем рассказать ему про нашего Робина... — Дюран пытается разрядить обстановку. — Он все знает и так. — холодно отвечает юная красавица. Кажется, ничто не может скрыть отпечатка страдания на ее лице. Ничего удивительного. Д'Эон — горячо любимый брат, с которым они с самых ранних лет делили абсолютно все, будто близнецы. От игрушек, общих занятий и радости, до самой ужасающей боли. Дюран мрачнеет. Максимилиан горько качает головой. — Не всё, Лия. Не всё. Он знает только то, что видел собственными глазами. Он не видел вот этого... — кивает головой на задушевно беседующих молодых людей. — Ты понимаешь, какое великое дело мы сделали? Мы заложили основу для будущего мира! И даже если твое сердце разрывается от печали, Флорель, ты должен знать... — Я не понимаю, к чему ты мне все это говоришь, Максим. Я итак ни на секунду не сомневался в том, что мы делали! — Ах, я так бесконечно рад снова тебя видеть!.. И я не хочу, чтобы сожаления разодрали тебе душу... — Какие к черту сожаления?! Ты думаешь, из-за каких-то подлых крыс и из-за такой мелочи как гильотина я отступлюсь?! Ты за кого меня принимаешь?! — Ах, Флорель... Как всегда непоколебим... Больно было? — Боль не имеет никакого значения! Будто до этого я ран не получал. — ...Страшно было? — Ты ведь знаешь, я ничего не боюсь! — Дорогой мой самоубийца! А ведь я предупреждал тебя не раз... — Кто бы говорил. Не ты ли недавно вышел выступать со словами: "Это мое завещание вам"?! — Ах, как же ты остер на язык... — Учусь у талантливого наставника! — Живым и не положено это видеть. — Лия сильнее сжимает его запястье. — Поэтому они и страдают. — блондин с грустной улыбкой смотрит на нее своими безмерно глубокими глазами. — Потому что видеть способно одно лишь сердце. — добавляет девушка. — Одно лишь сердце... — повторяет Максимилиан, словно наслаждаясь одним ее присутствием да звучанием этих слов. — Романтики, черт бы вас побрал. — смеётся Дюран, иронично косясь в сторону этих двоих, но полное отсутствие ответной реакции заставляет его перевести тему. — Слушайте, Робин вообще собирается знакомить нас со своим расчудесным другом? По виду он прекрасно сложен. Вояка? Авантюрист?.. Или рыцарь? — словно замирает в предвкушении сладостного предположения. — Конечно же, рыцарь. — смеётся блондин. — Да ещё какой. Похлеще тебя будет, Дюран. — Это ты что это сейчас сказал? — Это ты сам у него спроси! — Максимилиан, кто эти трое, что все косятся в нашу сторону? Не кажется ли тебе, что они что-то замышляют? — Ах, эти! Они ничего не замышляют, Флорель. — Но... — Я тебе сейчас все объясню... А прежде всего давай я познакомлю тебя с тремя очаровательными привидениями! — Что?! — Пошли, Флорель! Ты ведь сам сказал, что ничего не боишься! — Конечно, не боюсь! — А ещё... Как тебе нравится имя "Робин"? — Что?! *** Мужчина средних лет сонно протер глаза. Длинные светлые волосы, неубранные после сна, свободно струились до самой талии. — Одно лишь сердце, говорите? — пробормотал он одними губами, тоскливо вертя в руках подобранные со стола старинные часы. — Я буду счастлив, если вы, ребята, смогли обрести покой...