Рядом

      Пахло гарью и сожженной плотью. Запах вызывал рвотные позывы, но не было времени, казалось, даже чтобы задуматься о собственном состоянии. Боль всегда ощущалась словно через вату, казалась чем-то чужеродным и непонятным. Непонятное всегда вызвало любопытство, но в этот раз было страшно. Страшно видеть, как собственные босые стопы покрываются волдырями, и кожа лопается от невыносимого жара. Сейчас было больно. Было страшно. Хотелось кричать, но голос не поддавался. Оставалось лишь смотреть на это с ужасом и брести сквозь сожженную деревню. Когда-то здесь звучал смех, когда-то тут царила безмятежность. Но сейчас вокруг были лишь изуродованные трупы. Это случилось. Никто им не помог. Никому не было дела до этой глухой деревушки. Разве заслужили они такой судьбы? Эти люди были невинны, но их божество бросило их. В который раз от богов нет никакой пользы. Они вольны делать что им вздумается. Человеческие жизни для них игрушки, которые с легкостью можно заменить. Кажется, только сейчас приходит осознание что спокойная жизнь — это привилегия, а счастье эфемерно, оно постоянно сыпется сквозь пальцы и кажется недостижимым. Так наказывают тех, кто имеет наглость надеяться на что-то, что им не принадлежит? Хрупкие плечи дрожат от охватившего отчаяния. Судьба слишком жестока… По щекам стекают слезы, больно обжигая саднящую из-за огня кожу. Кажется, на этом все и закончится…              Люмин открывает глаза и несколько секунд смотрит в потолок. После сна нарисованный танец марионеток на потолке кажется ей насмешкой. Она садится с тяжелым вздохом и хмурится. Что это было? Не слишком ли подробный это был сон? Было ли это предзнаменованием чего-то плохого? Она не умела видеть будущее и надеялась, что не обрела подобный дар. Пророки никогда не жили счастливо. Легче списать все на измученный после последних событий разум.       Она хмурится, обращая внимания на стук в дверь. Кажется именно это ее и разбудило. Она не знает сколько точно времени, но судя по еле видному свету за окном, еще был только рассвет. Она не была изнеженной вельможей, привыкшей спать до обеда. Если нужно было она вставала и в пять утра, чтобы пойти потренироваться или просто подготовиться к следующему путешествию. В этом плане она была более ответственной, нежели ее брат. Она поджимает губы, почувствовав, как сжалось сердце в груди при мыслях об Итере. А стук между тем прекратился. Она поворачивает голову в сторону двери и боже правый, только благодаря своей выдержке она не вздрагивает, когда видит высовывающуюся в дверной проем голову с жутко улыбающейся маской шута с множеством трещин на ней.       — Разве я не просила снимать маску, когда ты со мной? — грубее чем следовало говорит она.       Мичи на ее слова виновато опускает голову и входит в комнату, снимая маску. Она смотрит на него пристально, пока тот не решается поднять на нее взгляд. Прошла всего ночь после их знакомства, но Люмин уже понимает, что мальчишка этот невероятно неловкий и явно ощущает напряжение рядом с ней. Оно и не удивительно. Не то чтобы она была с ним сильно дружелюбной. Но совесть ее больно стучит по ее разуму, напоминая, что он ребенок. В сравнении с ней уж точно. Она вздыхает, пытаясь сдержать порыв извиниться перед ним. «Не в гордости дело,» — думает она, — «Они ведь по сути меня шантажировали и не оставили выбора кроме как сыграть для них жрицу. С чего бы мне быть с ними учтивыми?»       — Вы много вздыхаете, госпожа жрица… — тихонько говорит Мичи, вырывая девушку из мыслей. Она замечает, что он все это время пристально смотрел на нее, но стоило их взглядам встретиться, как он тут же опустил голову.       — Поживи с моё и потом поймешь почему я так много вздыхаю, — ворчливо говорит она и слезает с кровати. Она тянется, не сдерживая зевка, а затем скрещивает руки, смотря на юношу, — Ну что ж, помощничек. Давай начинать.       Это утро определённо не было спокойным. Из-за того что это первый день в ее новой «должности» её разбудили в пять утра. Первые полтора часа прошли за утренними процедурами. Она привыкла умывать лицо в ближайшей речке, а после идти по делам, а потому сегодняшняя рутина казалась ей чуть ли не пыткой. Мичи, казалось, был просто неопытным священником, едва вступившим в сан, но тем не менее за работой он доказал, что получил свою должность не за просто так. Пришедшими вскоре после него служанками он управлял почти с тираничной хваткой. В этот момент он, казалось, был таким же дотошным, как и Хикари. Принести теплой воды со свежайшими лепестками каких-то красных цветов, принести наряд и украшения, уложить волосы и сделать легкий макияж. При этом если что-то было не так он требовал начинать заново. Что именно было не так она не понимала. Ее отражение в зеркале в любом случае казалось ей чужим, чтобы они не делали с ней. В этот момент она чувствовала себя куклой, а пристальный взгляд Мичи, который до этого боялся смотреть ей в глаза, ужасно нервировал. Наверное, это продолжалось бы и дальше, если бы в какой-то момент Люмин не сказала прекратить эти издевательства. Мичи спорить с ней не стал.       После ей дали наконец позавтракать. Минуты покоя продлились не долго. Сразу после завтрака Мичи отвел ее к Хикари. И началась еще более ужасная часть чем утренняя подготовка — ужасно долгая лекция. Девушка надеялась, что просто послушает молитвы жителей, но кто ж ее отпустит на службу если она даже о местных традициях и тем более божестве ничего не знает. Поэтому то ее так рано и разбудили. Видимо после ее уже не будут так мучать. Она очень на это надеялась. Хотя понимала, что утренние процедуры ей избежать не позволят. Она сидела на скамье в саду за храмом и наблюдала за порхающими над цветами бабочками, слушая слова апостола. Мичи сидел поодаль под деревом и кажется задремал. Люмин недовольно зыркнула в его сторону. Значит она с пяти утра на ногах, а он может позволить себе еще вздремнуть? Несправедливо. А Хикару между тем продолжал.       «…жил среди нас с самого начала. Он наблюдал за простыми людьми, проникаясь к ним любовью и желая оберегать их. Тем не менее он никогда не вмешивался в натуральный порядок вещей, предпочитая оставаться лишь сторонним наблюдателем. Однако, когда в поселении случилась трагедия, он вмешался и сотворил чудо, спасая так полюбившихся ему смертных. Однако из-за проявления своей божественной сущности его заметила электро архонт. Разгневанная тем что божество, которое доселе скрывалось от ее грозного взора, поселилось в ее владениях, она захотела уничтожить его. Но молодое божество не испугалось, он был готов испытать гнев архонта на себе. Однако затем он услышал молитвы спасенных им людей. Те молили его не покидать их и продолжать вести их. И тогда он, напитавшись верой людей в него, сотворил барьер, что окутал его и преданных ему людей. И живут они с тех пор в безопасности, наслаждаясь благами, которое дарит им их ласковый бог.»       Люмин слушала эту присказку со скептицизмом. Она достаточно путешествовала в Тейвате, а потому существование божеств, что были столь преданны своему народу, не казалось ей необычным. Однако ее смущало что холодная и грозная Сёгун Райден не замечала существование Марбаса вплоть до момента пока он не проявил себя. Не то чтобы она знает, чем занималась архонт до начала охоты на глаза бога, но вряд ли помешанное на вечности божество позволило бы существовать столь опасной переменной.       — Марбас тоже архонт? — спрашивает девушка, переведя взгляд с бабочек на Хикари. Тот, казалось, расслабился, когда она задала вопрос. Наверное, он сомневался, что она его слушает, слишком уж незаинтересованной она казалась.       — Для нас он определенно архонт, — говорит он без сомнения, прикладывая руку к груди, — Но в нынешней терминологии архонтами признано считать лишь тех, кто имеет гнозисы, — Люмин хмыкает. Гнозис, очевидно, делал божеств сильнее и давал новый статус. Но даже без гнозисов божества могли быть крайне сильны. А видя, что спустя столько лет барьер до сих пор не был сломан Сёгуном, удар которой разрубил острова, она не могла сомневаться в силе Марбаса.       — И какие же звания у вашего архонта? — она подпирает щеку рукой. В этот момент ветер в саду чуть усилился, сдувая так приглянувшихся ей бабочек. Она следит за ними взглядом и случайно сталкивается с глазами Мичи. Он смотрит на нее пристально, а затем мило улыбается, пока ветер треплет ее волосы.       — Марбас — божество милосердия, а также архонт штормов, — говорит апостол спустя пару секунд и поднимает голову, смотря в небо, словно веря, что их божество наблюдает за ними сейчас. Люмин слегка ежится, теплый ветер, несущий сладкий аромат цветов, кажется ей почему-то неприятным и каким-то липким. Затем Хикари снова смотрит на девушку, в его взгляде видно восхищение. Тот определённо был тем еще верным фанатиком. Мичи в этом плане казался ей куда приятнее, он по крайней мере не говорил без умолку о том, как прекрасно их божество. Затем Люмин задумывается. Архонт штормов все равно что архонт свободы или бог контрактов. Но что насчет самого элемента? Она только собирается спросить об этом, но апостол не позволяет ей это сделать, — Что ж, пока хватит. Скоро начнется утренняя служба, а вместе с тем и ваши обязанности, дорогая жрица. Нам следует пройти в молельню.       Люмин может лишь кивнуть согласно. Спорить с ним не было никакого желания, иначе опять начнутся лекции о правилах. После этого она поднимается со скамьи и идет вслед за апостолом. Ее почти сразу нагоняет Мичи, чьи волосы были еще больше взъерошены чем обычно. Он надевает маску, идя рядом с ней. Заметив, что Хикари идет впереди них на достаточном расстоянии, она слегка наклоняется к юноше.       — Почему именно шут? Да и какую роль вообще играют маски? — ей хотелось спросить об этом еще в самом начале, но постоянно она отвлекалась на что-то другое либо же ее вопрос был неуместен. Мичи немного вздрагивает от столь близкого расстояния, но тем не менее не отказывается утолить ее любопытство.       — По легендам Марбас следил за людьми через фарфоровые куклы. А потому маски стали носить все, кто принимал его как архонта, это знак нашего уважения и покорности, — Люмин хмурится. Покорность для божества милосердия? Они настолько были одержимы их божеством? — А значение маски… Что ж, это просто дело вкуса. Мне показалась эта забавной и поэтому я ее выбрал.       — И всё? — спросила она прежде чем подумала. Все они столь набожные и правильные, но при этом настолько беззаботно подходят к выбору маски? Она была уверена, что за этим стоит какой-то глубокий смысл, а на деле все оказалось настолько просто? Видимо ее удивление позабавило Мичи, а потому тот не смог сдержать тихого смешка.       — И всё, милая жрица. Не у всего есть скрытый смысл.       Люмин чувствует, как горят ее уши. Слишком уж удивленной она звучала. Она отреагировала слишком эмоционально, что было не в ее характере. Она ускоряет шаг, оставляя хихикующего мальчишку позади, и ровняется с Хикари. Вскоре они возвращаются в храм и входят в молельню. Хикари уходит в главный зал. Сперва он должен провести службу, а затем уже люди поочередно будут заходить в молельню. Она снова осталась наедине с Мичи. Тот указывает ей на мягкое кресло на небольшом маистате, больше напоминающий трон. Люмин с сомнением смотрит на это. Разве должен раб божий возвышаться над другими людьми? Пусть ей все эти игры в жрицу и не нравятся, но даже она понимает, что это неправильно. Ей следует стоять и быть наравне с другими, так почему же ее так выделяют. Она хмурится, уходя в свои мысли, а потому не сразу замечает, как со спины к ней подходит юноша и легонько берет ее за руку. Она переводит взгляд на него и замечает его мягкую улыбку и все тот же пронзительный взгляд, смотрящий словно ей в душу.       — Будет много людей, боюсь вы устанете стоять так долго, — словно читая ее мысли, говорит он. Его руки были не сильно больше нее, но были в разы мягче и нежнее. Ее же были покрыты мозолями из-за меча, а потому сейчас на ней были шелковые перчатки.       — Это не значит, что я должна словно королева сидеть там, — ее слова звучат укоризненно. Она никогда не считала себя выше других людей. Она была сильнее большинства, но сила не была показателем.       — Будет вам. Милая жрица, вы — возлюбленная дева Марбаса. Все в деревне знают, что неподобающее отношение к вам разгневает его, — его слова звучали слишком… смущающе. Что еще за возлюбленная дева? От манеры речи священников у нее болела голова. Вечно они говорили возвышенно, используя такие слова что ей казалось будто она читает один из фонтейновских романов.       — Разве он не бог милосердия? — со вздохом спрашивает она, наблюдая как Мичи отходит от неё и зажигает благовония. Приятный цветочный аромат немного расслабляет ее, и она на мгновение прикрывает глаза, не замечая, как дрожит огонь от свеч из-за пронесшегося по молельне сквозняка.       — И тем не менее… Садовник избавится от пчелиного улья, расположившегося на его любимом древе сакуры, несмотря на то что эти пчелы опыляют его цветы, — говорит он вкрадчиво, а затем снова берет ее за руку и легонько тянет в сторону «трона». Она медленно, но все же следует за ним.       — Да вот только и древо завянет без пчел, — подхватывает она, когда Мичи усаживает ее на кресло, которое оказывается невероятно мягким и она не может сдержать зевка.       Странно что она чувствовала себя столь сонливой. Пусть она и встала на рассвете, но она и раньше так делала. Видимо это последствия того, что сегодняшний день был слишком рутинный и без каких-либо активностей. Она ставит руку на подлокотник и опирается на нее щекой. Глаза сами собой закрываются. Она знает, что вскоре ей нужно начать принимать прихожан, но пока идет служба она ведь может немного вздремнуть, верно? И после она проваливается в сон. Или скорее в полудрему. Она не может заснуть крепко, зная, что на ней лежит обязанности. Возможно, ей стоило бы расслабиться, наверное, ее бы разбудил Мичи… Почему он вообще позволил ей заснуть? Разве это не слишком безответственно для священника? Она хмурится во сне и пытается согнать с себя сонливость и проснуться, да вот только сон держал ее слишком крепко. Она пытается пошевелиться, но тело ее не слушается. У нее никогда не было таких проблем. Спя на природе, она всегда могла проснуться от любого звука, но сейчас у нее это не получалось и это ее пугало. Она знала свое тело, знала свои возможности, такого с ней не должно было произойти. А затем она слышит шаги. Они были легкие, едва слышимые, лишь тихий звон бубенцов помог ей понять, что кто-то приближался к ней. Звон постепенно становился все громче, а она ее сердце стало колотиться все сильнее и сильнее. Что-то склизкое и липкое коснулось ее ног. Это не походило на слайм, оно было слишком жидким, как будто под ее ногами была лужа. Да вот только этот мерзкий сладковатый аромат гнили давал понять, что это явно что-то куда хуже. Она дышит рвано. Тело все также не слушается, а с каждым звоном бубенцов эта жидкость постепенно обволакивала ее тело. Она поднималась по ее ногам, к ее бедрам, доходя до талии, а затем груди. Когда оно достигло ее шеи, а вонь стала еще сильнее, она почувствовала, как внутри нее сжимается все, и она чувствует во рту привкус рвоты. Но рот не открывался, она чувствовала, что вот-вот задохнется от закупорившей ее глотку собственной блевотине. А меж тем звон бубенцов прозвучал невероятно близко и затем все стихло. Она чувствует, как жидкость достигает ее рта, а затем и носа, проникая внутрь, вызывая слезы и лишая последней возможности вздохнуть. Она дрожит от страха и беспомощности, моля мысленно хоть кого-нибудь спасти ее. И в этот момент ее глаза распахиваются сами собой. И она кричит в ужасе, видя перекошенное в неестественно широкой улыбке Мичи, чье лицо на половину разложилось, а в пустых глазницах шевелились опарыши.       Мгновение, она снова погружается в темноту, и, открыв глаза, видит перед собой мальчишку. Его глаза были полны беспокойства. Обычные глаза, все те же синее словно штормовое небо, не пустые. Она оглядывается в страхе по сторонам. Ее тело трясло, а побледневшие руки крепко сжимали плечи Мичи. Она пытается сказать хоть что-то, но лишь открывает рот словно рыба, неспособная издать ни звука. Юноша неуверенно подался вперед, заключая жрицу в свои объятия и медленно гладя ее по спине. Он и сам дрожал, казалось, был напуган ее состояние не меньше нее.       — Все хорошо… Вы в безопасности… Не забывайте дышать, — шепчет он, слыша, как коротко и рвано звучат ее вздохи. Он чувствовал ее учащенное сердцебиение и, по правде говоря, не знал, что ему сейчас делать. Люмин в какой-то момент почувствовала влагу на своем плече и это немного помогло ей прийти в себя. Она в храме. В молельне. Она жрица. А юный священник сейчас беспомощно рыдает из-за того, что не знает, как ее успокоить. Она делает несколько глубоких вздохов, пока постепенно ее пульс не приходит в норму, а дрожь в руках не сходит на нет.       — Ну тише-тише, — она легонько проводит рукой по его волосам, чем зарабатывает лишь тихое похожее на скулеж «простите», — За что ты извиняешься?       — Я подумал, что вас прокляли! — он отрывается от нее и утирает рукавом рясы свои слезы. Она чуть хмурится, смотря на него с непониманием. Мальчишка мнется, понимая, что сболтнул лишнего, но видя, как пристально жрица на него пялится, осознает, что она так просто не позволит ему закрыть эту тему, — В деревне скрываются еретики… Они проникают к нам извне и пытаются навязать жителям инакомыслие, они оскверняют нашего бога, — бормочет он и стыдливо опускает голову. Кажется, священники винят себя в этом.       — И как? У них это получается? — спрашивает она, вставая с пола, на который успела осесть во время своей истерики. Она старается гнать прочь чувство стыда. Не привыкла она показывать себя со столь жалкой стороны незнамо кому, — Мичи понуро опускает голову и кивает. Она вздыхает. Неужели фанатики не настолько уж и одержимы, если их так легко переманить на другую сторону? Или, возможно, она поспешила с выводами? Они определённо были странными, но были ли они ненормальными? Все-таки они много лет жили в изоляции и строили свою собственную общину. Видимо столетия путешествий сделали ее слишком предвзятой, — Что ж, кому как не жрице направить сбившихся агнцев на верный путь, верно? — она протягивает Мичи руку, помогая ему подняться. Мальчишка смотрит на нее удивленно, не ожидавший от неприветливой путешественницы таких слов. Но затем он расплывается в счастливой улыбке и, резво подскочив на ноги, обхватывает ее руки своими.       — Благослови вас Марбас, милая жрица!       Затем спустя еще около пятнадцати минут они просидели наедине в молельне. Оба решили не говорить о том, что с ней случилось за те жалких полчаса сна. В основном Мичи рассказывал о том, как можно укрепить веру жителей. Люмин слушала подсказки юного священника внимательно. Но, по правде говоря, все они сводились к чуду божьему. Ей нужно было показать им что она и правда посланница Марбаса. Да вот только как это сделать? Фокус показать? Она слышала о великом иллюзионисте из Фонтейна, но она не была еще там и возможности взять у него личные уроки не предоставлялось возможным. И что у нее остается? «Попросите помощи у нашего бога. Он ни за что вам не откажет!» — уверенно заявляет Мичи, но жрица сомневается в подобном. С другой стороны может стоит попробовать, авось повезет? Все-таки какая она жрица если не верит в бога, которому служит?       После наконец началась работа. Люди в молельню приходили разные, пусть их лица и были скрыты масками, но она пыталась вглядываться в их глаза, вслушиваться в интонацию голоса и язык тела. Она, конечно, не мастер психологии, да вот только опыта у нее за плечами огромное количество. Уж хоть немного да понимать людей у нее получается, особенно если это обычные люди с обычными мирскими проблемами. На удивление она довольно быстро забыла о том, что представала перед прихожанами сидя на «троне». Она довольно легко позволила убедить себя словам Мичи о том, что после ее сна она может чувствовать некоторый дискомфорт, а потому ей стоит расслабиться. К тому же просьбы жителей очень быстро отвлекли ее от беснующейся в душе совести. Слушать их было интересно. Они говорили максимально открыто, и она словно ковырялась в их душах. Было в этом что-то по-своему захватывающее. Такое доверие сложно заполучить, но конечно люди будут открыты перед посланником божьим.       Когда же это закончилось, она словно вышла из транса. По телу прошлись мурашки от того, как легко она вжилась в эту роль. Играть это одно дело, но другое дело испытывать удовольствие от игры. Это было не похоже на нее. Что-то неправильное было во всем этом. Но от этих мыслей ее отвлек Мичи. Был уже вечер, когда последний прихожанин покинул храм, а значит пора была передать их слова так любимому ими божеству. Мичи довел ее до двери, ведущий во внутренний дворик. Заходить с ней он отказался, говоря, что там могут находиться лишь жрица или апостолы.       — Но что мне стоит делать? — чувствуя легкую тошноту от, возможно, нервозности, спрашивает она.       — Просто говорите что хотите. Даже если не передадите слова прихожан, все будет в порядке. Милостивый Марбас всегда наблюдает за нами, — мальчишка добродушно улыбнулся, вертя в руках маску шута. Люмин задумалась о том, что стоит найти ему новую, без трещин.       — Если он и так слышит их молитвы, то зачем ему я? — она, по правде говоря, совсем не понимает это божество. Милостивое, но готовое наказать людей если те совершат ошибку. Всегда наблюдает, но нуждается в жрице.       — Потому что… всем нужен компаньон, — беззаботно говорит он и, поклонившись, надевает маску и уходит прочь.       Люмин этот ответ совсем не устраивает, но смысла расспрашивать юношу и дальше нет. Она хватается за дверную ручку и затем выходит во дворик, вокруг которого был построен храм. Там росли деревья и был небольшой прудик с множеством кувшинок, а посреди стояла статуя высотой примерно в четыре метра. Девушка уставилась завороженная столь невероятной скульптурой. Длинноволосый юноша с тремя парами рук, четыре из которых держали различные предметы. В одной руке была кукольная маска, в другой цветок, который она ни разу не видела и как предполагала это и был тот самый цветок, в честь которого проводят фестиваль; в третьей руке был ритуальный кинжал, а в четвертой человеческое сердце. Он сидел на каменном пьедестале, свешивая одну ногу вниз, основная пара рук находилась в расслабленном положении — одной он подпирал щеку, а другая лежала на колене. Его лицо закрывала вуаль, отчего была видна лишь мягкая улыбка. Люмин не могла оторвать взгляд, скульптор очевидно вложил в нее душу, иначе не объяснить каким образом ткань, что была из камня, казалась столь реальной. Но это также навело ее на мысль, что скульптор очевидно не был иназумцем. Одежда на статуе не была похожа на иназумские одеяния, она была слишком открытой для их народа. Если так подумать, то и сам храм очевидно не выглядел как тот же храм на горе Ёго. Люмин смутно припоминает, что подобную архитектуру видела на страницах книги про историю архитектуры Тейвата. Эту книгу она со скуки взяла полистать, когда ожидала Лизу в библиотеке Мондштадта. Кажется не смотря слова о том, что это скучная книжка, она все же не зря ее просматривала. Архитектурный стиль принадлежал Сумеру. Люмин ощутила внутреннее удовольствие и ей хотелось поддразнить спорящего с ней тогда, сказать, что те десять минут, потраченных на чтение, были не зря. Только она забыла с кем спорила тогда. Кажется, это была какая-то девочка. Возможно Элла Маск, которая постоянно обитала в библиотеке? Ну, это не так уж и важно. Итог остается неизменный, архитектура храма принадлежала Сумеру. Вот только за эту неделю Люмин не увидела ни одного сумерца в их деревне. Возможно его просто наняли для постройки храма? Не было смысла забивать этим голову.       Она подходит ближе к статуе и лишь затем замечает на каменной скамье рядом корзинку. Заглянув туда, первым делом она видит записку. «Из-за службы вы пропустили обед. Я не могу позволить вам пропустить еще и ужин». Учитывая, что Мичи был все время с ней, становилось понятно, что это было от Хикари. Она достает из корзины несколько аккуратно слепленных онигири и бутыль с все еще теплым зеленым чаем. Живот требовательно урчит при запахе еды, намекая что поесть стоит прямо сейчас. Она садится на скамью и решив отсрочить определенно неловкий монолог со статуей, начинает есть. Онигири оказались такими же вкусными, как и выглядели, рис не рассыпался, а начинка из тунца с огурцом и соусом, радовали ее язык с каждым укусом все больше. Или она просто преувеличивала из-за голода. На мгновение в голове появился образ Хикари на кухне, который щепетильно делал онигири для нее. Картина высокого мужчины в маске и глуповатом фартуке почему-то вызвала у нее улыбку. А еще ощущение что как будто кого-то подобного она уже встречала ранее. В голове мелькают блондинистые волосы и веселые зеленые глаза, но почти тут же уходят на задний план, стоит ей ощутить движение рядом. Кусок онигири, который она активно жевала, все никак не проглатывается. Она медленно поворачивает голову, а затем раскрывает широко глаза. Статуя… казалось немного склонилась к ней, а улыбка как будто стала чуть шире. Она все же нервно проглотила то, что было во рту, а затем стала пристально пялиться на статую. Может это было ее воображение? Поза одна и так же. Возможно, из-за угла обзора теперь кажется, что она наклонена ниже. Она пытается убедить себя в этом. Может она слишком устала? Она вздрагивает, услышав хруст ветви позади, но обернувшись замечает кошку. Она выдыхает, но напрягается почти моментально, поняв, что отвела взгляд от статуи. Повернуться обратно стало испытанием. Чутье подсказывало бежать прочь, а внутренний голос шептал что все в порядке. Она пытается унять дрожь в теле и делает пару глубоких вздохов. Чувствует знакомый запах благовоний и немного расслабляется. Она на территории храма. Она жрица. А это статуя бога, которому она служит. Что за нелепые фантазии лезут ей в голову? Кивнув самой себе она все же оборачивается. И прикусывает губу до крови, сдерживая вопль, при виде каменного лица, склонившегося над ней. Она хочет призвать меч, но тело не слушается и ей кажется словно она вот-вот рухнет в обморок. Но подхватившая ее под спину каменная рука придерживает ее.       — Как же я рад тебя видеть, милая, — слышит она полный восхищения голос в голове, пока статуя аккуратно поглаживает своим большим пальцем ее макушку, что лишь рушит ее прическу, над которой служанки старались так долго. Она и слова произнести не может. Тошнота, которая, казалось, отступила, когда она стала есть вдруг накатила с новой силой, а голову словно сдавило в тиски, заставляя глаза слезиться. Она дышит рвано, вдыхая запах благовоний все сильнее, стараясь держаться за это как за единственный маяк, связывающий ее с реальностью.       — Т-ты… — хрипло бормочет она. Она помнит этот голос. Тот же голос что заманил ее сюда. Все-таки это был Марбас.       — Прости что напугал. Я так сильно желал увидеть тебя, что не мог ждать до фестиваля, — он поднимает ее тело от земли, держа в руках словно хрупкое сокровище. Он приближает свое лицо к ней, а она чувствует, как ее мутит. Цветочный аромат, полностью пропитавший статую, окутал ее словно кокон. Запах был резким и сладким, почти удушающим. Но чем больше она вдыхала его, тем спокойнее ей становилось. Постепенно головная боль уменьшилась, а тошнота отступила, — Вот так, милая, все хорошо. Людям из вне тяжело привыкнуть к нашему воздуху. Благовония помогают адаптироваться, — она не думала об этом. Казалось логичным что из-за окружающего деревню барьера воздух тут может отличаться. Но она не подозревала, что везде расставленные благовония и масла нужны для подобной цели. И пусть сейчас все неприятные ощущения стали сходить на нет, но видимо присутствие божества даже через статую сильно давило на нее. Она ощущала усталость. Каменный идол аккуратно устроил ее другой парой рук на ладонях, подложив под голову, возникшую из неоткуда тряпичную куклу размером чуть больше ее головы. Она смотрит на него сонливо, но старается не поддаваться. Недавний кошмар все еще четко проигрывался в ее памяти, — Не бойся. Я не позволю ничему тебе навредить. Ни людям, ни твоему разуму, — цветочные аромат становится слаще, но уже не кажется столь резким. Она чувствует, как постепенно расслабляется и вскоре проваливается в сон.       Статуя не сводит с нее глаз, а по всему внутреннему дворику вянут цветы и желтеет трава. Пришедший спустя час Хикари чтобы проверить жрицу, с удивлением замечает, как изменилась поза статуи и преобразился сад. Все вокруг потеряло свои краски, но участок земли, где была статуя, на чьих ладонях спала девушка, казалось, стал лишь свежее и ярче, наполнившись цветами и порхающими вокруг бабочками. Это было чудо, в котором так нуждались запутавшиеся в своей вере прихожане. Люмин и не знала, что она успела исполнить свою миссию во сне.       А стоящий позади апостола Мичи лишь знающе улыбался.