Часть третья. II

Зельда не заметила, как заснула после получения долгожданных новостей из Японии, где её муж пропадал уже больше месяца. Она проснулась к ужину, неспешно поела, так и не получив никакого чувства сытости, и ушла к себе в студию. В большой комнате царил настоящий беспорядок: альбомы раскиданы и разбросаны, папки с бумагой и набросками выпотрошены на пол, холсты и планшеты перевёрнуты и брошены, где придётся. Женщина с недоумением начала собирать рисунки с пола и механически расставлять всё по местам без какого-либо понимания и замысла и вспомнила, что здесь произошло. Она искала рисунок Скотти, но так и не смогла найти его. Однако нашла кое-что другое. Её дочь мертва. Она потеряла её сегодня, спустя почти целый год после её смерти. А мужа нет рядом. Снова. — …всё хорошо, миссис Фитцджеральд. Дышите, уже всё закончилось. Детский плач разрезал стерильный воздух родильной комнаты. Вокруг пахло кровью и хлоркой, по́том и пластиком. Зельда была истощена и измучена болью и тяжёлыми усилиями, оглушена собственными криками и командными возгласами врачей и медсестёр, ослеплена холодным белым светом. Она перенесла всё это в одиночестве: Скотт пропадал неизвестно где, она даже не смогла позвонить ему, когда всё началось, а дальше всё превратилось в безумие. Она обязательно припомнит ему, что он клялся быть с ней и в горе, и в радости… Как только всё закончилось, она потеряла сознание от бессилия. Провалилась в беспамятство, притуплённое наркозом, который, казалось, подействовал слишком поздно. Через несколько часов Зельда проснулась в палате, чистая и укутанная в одеяло. Она не чувствовала ничего ниже пояса, голова гудела, а внутри была какая-то тяжёлая пустота. Рядом в колыбельке лежал её ребёнок, всего несколько часов от роду, похожий на куколку бабочки. На мгновение ей стало страшно: она была одна с этим созданием, брошенная на произвол судьбы. Зельда будто никогда не воспринимала свою взрослость всерьёз: её жизнь в детстве и юношестве отличалась только дороговизной получаемых подарков и количеством мужского внимания. Замужество, которое ей пророчили родители мало бы изменило её образ жизни. А теперь она стала матерью… теперь она должна была быть взрослой и ответственной, какой была её мать. Её это пугало, и помочь было некому. Когда в палату вошла медсестра, чтобы проведать их, Зельда сразу спросила: — Мальчик или девочка? — Девочка, миссис Фитцджеральд. Здоровая девочка. Зельда расплакалась, не зная от чего. Она отвернулась к стене, будто прячась от ребёнка, и тихо плакала в подушку. Девочка в кроватке издала какой-то фыркающий звук, но женщина едва ли слышала его и едва ли знала, что с этим делать. — Ну и пусть, — пробормотала она про себя. — Очень рада, что девочка. Дай только бог, чтобы она выросла дурой, потому что в нашей жизни для женщины самое лучшее быть хорошенькой дурочкой. Эта мысль будто успокоила её, и она снова забылась сном. Скотт приехал спустя какое-то время, она не знала когда именно, но он был первым, кого увидела, когда проснулась. Он ходил по палате туда-сюда, качая на руках дочь и вполголоса разговаривая с ней. Похоже, он был рад рождению ребёнка больше, чем она. Зельда же испытывала облегчение, что это всё закончилось и скоро она снова будет дома в мягкой постели. Свежий холст покрывали золотые и алые всполохи краски. Жаркий закат над океаном. Осенний Центральный парк. Золотая и парчовая комната. Женщина сама не знала, что хотела изобразить — тона на палитре получались сами собой, кисть складывала их в предметы, формы, отголоски, отсветы. У неё не получалось создать что-то конкретное: картина была больше похожа на эхо чего-то утраченного. Сегодня Зельда потеряла многое: всю свою семью всего лишь за один день. Неужели один день мог быть настолько насыщенным? Она не могла похвастаться подобным даже в юности: она могла получить двух человек за ночь, но не потерять, к тому же таких важных. Она не чувствовала горя или боли — только пустоту, как когда проснулась после родов в одиночестве. Но краски… Они слишком яркие, слепящие глаза. Красная кровь. Жёлтые волосы. Золотое сияние. Алый шёлк. Рубиновое вино. Лимонное солнце. Горчичный цвет. Бордовый закат. Янтарный песок. В масляном пламени не было места ни для одного дуновения прохладного бриза, ни для тонкой струйки освежающего источника, ни единого вздоха. Весь кислород, всё свободное пространство холста, было поглощено тяжёлым багряным заревом, словно страшное знамение. На лице у Зельды был мёртвый штиль, но на душе шумел ураган, словно бурное течение под толстой коркой льда. У неё всегда был строптивый нрав, она не скрывала своих эмоций, если была чем-то недовольна или испытывала сильные чувства, однако сейчас из неё будто утекла жизнь, даже две. Женщина скорбела, будто была в трауре уже несколько лет, будто уже знала о случившемся, но предпочла забыть. После сна хаос в её голове сложился в новую картину, где Скотти уже не было. А как же Скотт? Он же ещё жив. Сегодня ей сказали, что в Японии что-то пошло не так. Что-то случилось. Его не нашли. Но не сказали, что погиб. Значит он жив. Зельда бы знала, если бы он погиб. Знала и без других людей, самая первая бы знала. Скотт ведь её муж, их связь не разорвать просто так, даже если смерть разлучит их. Скотт жив, в этом не было сомнений, даже если весь остальной мир верил в обратное. Почему никто в него не верил? Даже теперь, когда у него было всё? Даже его соратники в Гильдии, и те его бросили и разъехались по домам. Зельда сочувствовала только старику Мелвиллу, потерявшему своего кита, к тому же, он был единственным, кого она знала лично из всего отряда. Первым делом она должна встретиться с ним и узнать всё в подробностях, уж он-то точно знает, что произошло. Больше она никому не могла доверять, и никто не поверит ей. Так ведь уже было раньше. Ей не верили. Помнила эти сочувственные взгляды, приводившие её в ярость. Даже он смотрел на неё так. — Ты, все ты! — выкрикивала она. — Зачем ты пришёл сюда — это единственное место на свете, где я могу побыть одна, — а ты пришёл и еще принес мне окровавленное одеяло. Давай я в него завернусь и покрасуюсь перед тобой — мне не стыдно, мне только жалко. У нас на Цюрихском озере был маскарад первого апреля, в День дураков, и все дураки там были, а я хотела пойти, завернувшись в одеяло, только мне не позволили… — Возьми себя в руки! — …я тогда спряталась в ванной, а меня нашли и сказали: «Вот вам домино, надевайте его». Я и надела. А что мне было делать? — Возьми себя в руки, Зельда! — Я не ждала, что ты будешь любить меня, — уже было поздно, — только не приходи в ванную, единственное место, где я могу побыть одна, и не носи мне окровавленные одеяла, чтобы я стирала их. — Возьми себя в руки, Зельда. Вставай… Даже он тогда смотрел на неё так. Стоял в стороне, смотрел сверху вниз. Держал руки при себе — не пытался коснуться её. Он повторял одно и то же. «Возьми себя в руки». Почему твой голос дрожит, Скотт? Почему ты говоришь так, будто я тебе чужая? Ты стыдишься меня. Ты больше не любишь меня. Перестань так смотреть на меня! Это они заставили тебя так смотреть. Ты заразился от них этой мерзкой жалостью, снисхождением, будто к больному ребёнку. Ты стал таким же. Таким же, как они. Я знала, что это не продлится вечно: невозможно любить кого-то вечно, мы оба это знаем, правда, Скотт? Я не могу винить тебя в том, что ты сдался первым. — Возьми себя в руки, Зельда. — Возьми себя в руки. — Возьми себя в руки, Зельда. — Возьми себя в руки, Зельда! — Нет! Перестань! Хватит, Скотт! Не будь такими, как они. Только не ты. Не будь так жесток, даже если ты больше меня не любишь. Пожалуйста, перестань! О паркет громко ударилась палитра, с глухим звуком, словно рассыпанные бусины, покатились по полу кисти. Её собственный крик эхом висел под потолком и звенел стёклами окон. Зельда закрыла уши руками, пытаясь спрятаться от этого, но звон шёл будто изнутри, будто в голове билось стекло. Руки и платье были перемазаны красками. На холсте пылало красно-жёлтое зарево. Пламя пожирало белоснежный дворец, который будто стал частью пламени, его раскалённой добела сердцевиной. Там плавилось стекло, трещало дерево, шёлк и бархат превращались в пепел. Она видела какой ад творился в каждой комнате. В саду цвели огненные цветы, уничтожая своих зелёных предшественников, словно спички. Горячий воздух вокруг был зыбким и тяжёлым. Чёрный дым грозовой тучей закрыл небо и накрыл пожар тяжёлым куполом. Зельда слышала крики, суету, панику. Выли сирены пожарных, из дверей выползали чёрно-белые фигуры слуг, держась за стены и друг друга. Она видела всё это со стороны и ей всё равно. Ей только жаль, что их нет рядом. Что она опять осталась одна. Она не злилась, не боялась — ей было грустно и одиноко. Одиночество Зельда не любила больше всего с самого детства. Большая семья и штат слуг дома, вереница поклонников, свидания, вечеринки, подружки — вокруг всегда было много людей, что даже сны были шумные и оживлённые. Минуты перед сном были самыми одинокими, но длились недолго из-за усталости. После свадьбы со Скоттом и они перестали быть пустыми, но теперь он уехал и пропадал неделями неизвестно где. Теперь одиночество поглотило её целиком. Не было смеха дочери, утренней суеты за завтраком, его постоянных объятий и поцелуев, которые дома казались назойливыми, но он имел на них все права. Она даже перестала выходить в свет после его отъезда. Из собеседников остались только слуги. Жалкое зрелище. Зельда не знала, кого ей не хватало больше, дочери или мужа, потому что один был продолжением другого, неразрывным целым. В дочери она часто видела просто красивую куколку, которую можно было наряжать и баловать пирожными, будто она так и не смогла стать матерью по-настоящему, а Скотт был очень внимательным отцом даже несмотря на его постоянную занятость. Для него семья была на первом месте, в отличие от её собственного отца: он заботился о репутации и материальном благополучии, а не о счастье. Зельде большего было не нужно, пока у неё была популярность дочки окружного судьи и пара новых туфель, чтобы пойти на танцы. Забота и родительская ласка её никогда не волновали, и она переложила почти всю заботу о ребёнке на няню, как только Скотти перестала зависеть от кормления матери. Повезло, что девочка не была капризной и спокойно себя чувствовала с няней: характером, похоже, пошла в отца. Думая об этом, женщина не могла сказать, сколько времени провела в своём иллюзорном мире после гибели Скотти и в какой момент Скотт решил всё бросить и уехать. Она даже не знала, зачем он поехал в эту проклятую Японию. Но обещал скоро вернуться… «Скоро» растянулось на недели, на месяцы, а Зельда не переставала верить в него, верить его обещаниям, потому что Скотт никогда не лгал ей. Уж точно не лгал, о том, что любил её, даже если она сама упрекала его в обратном. Стараясь рассуждать, женщина думала, что было бы глупо её мужу сбегать от неё на другой конец света. Ведь там нет ни знакомств, ни связей, вряд ли ему захотелось бы строить там всё с нуля. Если бы у него была другая, вряд ли это была бы японка, они точно не в его вкусе. К тому же он полетел туда со своими эсперами… А, может?.. Нет, не может! Даже не думай, Зельда! Твой муж никогда бы не поступил так с тобой, что бы между вами ни случилось. Он вернётся домой, и ты простишь его за такое долгое отсутствие, как только он снова тебя обнимет. Сколько раз ты его подозревала, пока была за ним замужем? Сколько женщин смотрели на него слишком пристально, а ты хватала его за руку, чтобы показать им, что он твой? Сколько раз ты сомневалась в нём, хотя он смотрел на тебя, не отрывая глаз, будто других женщин в мире не существовало вовсе? Сколько раз ты подозревала его, хотя он этого не заслуживал? Скотт не заслуживал этих подозрений, ни разу не давал повода усомниться в себе несмотря на его популярный образ среди сливок общества. Слухи ходили и будут ходить всегда, но она должна верить ему и только ему. Поэтому если Скотт говорит, что он верен ей и что он вернётся, значит это правда. Зельда посмотрела на картину и осела на пол. На ней горел их собственный особняк. Она узнавала каждую дорожку, фасад, знала, из какой комнаты начался пожар. Женщина в ужасе осела на пол и почувствовала сильную усталость. Похоже, она снова использовала способность, которую с трудом контролировала во время живописи. Она надеялась, что это просто плод её воображения и бурная реакция на новости о гибели дочери. Статус Зельды как эспера всю её жизнь не был подтверждён, потому что никто не мог определить, как она её использует и на что она направлена. Вероятно, на это повлиял и статус семьи, потому что это могло напустить тень на репутацию её отца. Ей говорили, что это её особый талант, художественная интуиция, что угодно, но не способность эспера. Одна из причин, по которой родители Зельды невзлюбили Скотта, — он был эспером, к тому же достаточно сильным и потенциально опасным. Окружной судья знал о существовании Гильдии, о её секретности и слухах, что там состоят очень влиятельные люди Америки, а если жених дочери — кандидат в Гильдию, у этого могут быть непредсказуемые последствия. Сама же Зельда не очень задумывалась над этим. Ей было всё равно, была она эспером или нет. Она любила рисовать, писала картины по настроению, по наитию, по чутью. И это чутьё иногда давало ей знаки, к которым стоило прислушиваться. Однако эта картина была чем-то большим: знамением. Её руки дрожали, но она не могла пойти против этой картины. Женщина бессильно сидела на полу, а её руки были по локоть покрыты кровью и золотом.