Глава 6

«А, Испания! Испания, Испания... Она хаотична, импульсивна, жестока. Но и культурная. И очень гордая...»

      Солнце клонилось к закату, и белая, не тронутая загаром, рука нежно касалась каменных стен вслед за скользящими по ним лучами. Барселона едва ли знала его и не многим больше была знакома самому Беатриче. Он редко спускался сюда от стен монастыря, и помнил разве что расположение Магического квартала да нескольких соборов. Поэтому сейчас ласкал город, словно дикого зверя, в попытках приручить. Его мало трогали проходящие мимо люди, они разглядывали оболочку, иногда чуть погружались в историю, но никогда не видели души. Иначе потонули бы в собственном же мраке.       Ступая босыми ногами по раскаленной за день брусчатке, Беатриче растворялся в окружающем его мире. Физически чувствовал, как его юную душу вырывают теплые морские порывы воздуха. Ласково, словно мать, забирающая у ребенка неположенную ему вещицу, ветер выпутывал его нутро из липких лап греха, что расползался черными нитями от самого сердца. Выпутывал так, чтобы не ранить и не оборвать. Выпутывал, но не возвращал. Он уносил отнятое далеко в горы, туда, где шумела густая листва, где каменные изваяния оберегали Деву Монсерратскую. Туда, куда Беатриче нет пути.       Так незаметно, облаченный лишь в тонкую белую рубаху и брюки, он подошел к Готическому кварталу. Здесь, несмотря трагичные события двухдневной давности, из заведений доносилась музыка. Люди несмело заглядывали в узкие переулки и шли на ее зов. Стоило Беатриче свернуть за невидимую глазом линию, что отделяла квартал от прочей части города, как ветер перестал трепать отвороты его одеяния.       Если пройти еще пару переулков дальше от побережья, и свернуть на улицу де Роза Сенсат, в лавку алхимика, можно будет погрузиться в самый центр Магического квартала. Находиться там юноше вовсе не хотелось, и, не будучи уверенным, где провести ближайшую ночь, он медленно брел по Готическому кварталу, не пересекая границу волшебного мира. Казалось, что там все знают о произошедшем, все будут судить его и по поступку, и по закону. Это вызывало лишь призрение – недалекие создания, спрятавшиеся за придуманными ими самими правилами. Они не в состоянии ценить дар жизни и нести за него ответственность. Отнимают лишь свободу тела, не сковывая душу. Коль был бы в них разум, знали бы, что цена невинной жизни – есть жизни виновная. Жизнь, а не свобода.       Среди маглов Беатриче чувствовал себя невидимым. Эти люди еще более поразительны. У них есть законы, но и в импульсивности они тонут. Грызутся, убивают виновных, а после мстят за них невинным. То, что над ними есть Бог, юноша верил. Невозможно, чтобы подобное не ласкало чей-то внимательный взор. А большинство магов лишь себе подобных и чтят. Даже тварей, что ту самую душу отобрать могут, сковали в цепи. Держат дементров на особый случай. А где он случай этот? Не может быть такого, чтобы душа убийцы весила больше души жертвы. Так почему они кормят стражей только по особому случаю, только когда от чьей-то руки безвозвратно ушли десятки или пострадал их очередной идол?       Мысли переполняли сознание. Дыхание участилось. Кончики пальцев начала покалывать магия.       «Сконцентрируйся!» – Раздался в голове до боли знакомый строгий голос. – «Дыши…»       Юноша съехал по ближайшей каменной стене на брусчатку. Дышал, прикрыв глаза и запрокинув голову к небу. Постепенно размеренное контролируемое дыхание перекрыло шум улиц и питейных заведений. Лишь под телом ярче стали ощущаться неровности остывающего камня.       – Мальчик?       Медленно Беатриче приоткрыл глаза, ровно настолько, чтобы видеть, не потянутся ли к нему чьи-то руки, и где вообще располагается силуэт говорившего человека. Женский, судя по голосу и обтянутой платьем фигуре.       Тишина.       – Идем со мной.       Все также сидящий на тротуаре юноша опустил голову и теперь оглядывал стоящую перед ним девушку из-под бровей. Он так ни слова и не проронил. Лишь только легкий интерес к происходящему начал возвращать его сознание в тело.       Спустя еще одну минуту тишины, перед ним на колени опустилась собеседница.       Миловидная девушка лет тридцати. Возраст придавал ей шарм, но вовсе не старил, так что и в этих цифрах Беатриче не был уверен. Так или иначе, а по ее довольно стройной фигуре плавными волнами ложилось атласное черное платье. На ногах были едва заметные босоножки. Издалека и вовсе казалось, что аналогично юноше, ее ступни касаются самой земли.       Это было красиво – что невозможно не отметить.       И все таким же полуприкрытым взглядом он, в конце концов, прошелся по присевшей перед ним даме. Не оценивая. Изучая. Красота есть красота. И это отдельная религия, которой подвластно все: насилие и смерть, жизнь и любовь. Красота в разрушении, но она же в созидании. Когда голубые полупрозрачные глаза коснулись лица напротив, на женских губах расцвела улыбка. Легкая, понимающая, приглашающая.       Задумчиво юноша провел языком по своим губам и плавно поднялся с брусчатки. Вслед за ним встала и женщина.       Их путь был недолог: под плавным движением женской руки по юношеским плечам они свернули в довольно широкий переулок. Вскоре показалось заведение явно из элитных. Они без лишних вопросов прошли мимо охраны, которая уважительно кивнула женщине и не обратила ни малейшего внимания на ее спутника. Мужчины в классических костюмах лишь сдвинулись сами и пресекли проход небольшой очереди, образовавшейся у входа. Учитывая, что заведение очень органично вписывалось в фасад старинного дома, его кованая вывеска слегка поскрипывала на ветру, а изнутри не доносилось ни звука – складывалось впечатление, что элегантно одетые люди желают скоротать вечер за бокалом вина и нотами классической музыки.       За главными дверьми оказалась узкая галерея, стены которой украшали копии известных картин в обрамлении красного неона. Сюда доносились отголоски музыки, но за множеством дверей располагающихся по разные стороны прохода не было ни звука. Приглушенные басы шли с противоположного конца, где деревянную дверь прикрывал тяжелый алый занавес.       Следующее помещение было наполнено людьми. На танцполе в центре, по краям за столиками, некоторые из которых были скрыты от посторонних глаз уже знакомой тканью – везде мелькали расслабленные лица. Однако, не задерживаясь в эпицентре суеты, Беатриче, в сопровождении все тех же плавных движений женских рук, оказался у дальнего конца бара. Здесь было около десяти мест, расположенных на таком расстоянии друг от друга, что разговор на пониженных тонах утонет в музыке раньше, чем долетит до постороннего. Под едва уловимым взмахом дамской кисти, бармен тут же оказалась перед ними. Молодая девушка в белой шелковой майке на тонких бретельках поставила перед парой пепельницу, несколько самокруток и два коктейля, после чего обошла стойку и придвинула соседний барный стул.       – Приятного вечера, сеньорита.       – Благодарю, Изи, – Мягко кивнула женщина, отпуская девушку работать. – Присаживайся… – Она махнула рукой на стул, но фразу не закончила и выжидающе посмотрела на юношу.       – Беатриче, сеньорита.       Ответ тронул губы незнакомки улыбкой.       – Приятно, наконец-то, познакомиться, Беатриче. Я Лаура.       Так прошло несколько часов. Музыка то падала, то лилась. Люди сменяли друг друга на танцполе и за столиками. А женщина и юноша сидели, прибывая в собственных мыслях и наблюдая за разнообразием человеческих пороков. Гордыня, чревоугодие, алчность, зависть, гнев, лень и похоть смешались в стакане с алкоголем. Это завораживало, в особенности, когда люди были достаточно воспитаны, чтоб постараться скрыть все в свете неоновых огней. Но освобожденное от мыслей сознание, что ласкал алкоголь и ганджа, улавливало все детали происходящего. И даже больше.       Капелька пота скатилась с белых волос к виску. Не успела она сорваться на оголенную грудь, что уже не скрывала распахнутая рубаха, как по лицу скользнул тонкий пальчик, забрав влагу и слегка оцарапав скулу ногтем. Плавно пройдя по толпе, взгляд переместился на Лауру. Она сидела с легкой улыбкой, наблюдая то за окружающей обстановкой, то за самим Беатриче. Губы женщины поблескивали от капель алкоголя, кончики рыжих волос едва касались открытых ключиц, а пальцы второй руки сжимали очередную самокрутку. И когда юноша добрался до ее глаз, те слегка распахнулись от неожиданного образа.       Белую кожу Беатриче не трогал загар, его глаза были полупрозрачны в свете барселонского солнца, а белые волосы не отливали даже легкой желтизной, свойственной натуральному блонду. И сейчас, в красном полумраке и дыму наркотиков он выглядел иллюзорно. Украшенная черными змейками-венами грудь, на которой совершенно неуместно покоился Y-образный шрам… Привели бы в ужас любого трезвого человека. Но женская ладонь провела по белым линиям, рассекающим гладкую кожу, и тело потянулось за ней. Неуловимо Беатриче оказался перед женщиной так сладко смотрящей на него. Немного помедлив, он поймал в глазах напротив лишь выжидающий интерес. И повел кончиками пальцев по скрытой атласной тканью коленке. Слегка сместил ноги, чтобы можно было приблизиться к Лауре, но не оторвал руки, продолжая свой путь к внутренней поверхности бедра.       Под кожей переливалась кровь, она словно светилась в этих огнях, манила прикоснуться. Если присмотреться, то складывалось впечатление, что у самого Беатриче сосуды отливают белизной. Едва заметно для неосведомленного человека, но факт. Это переливалась магия. Она циркулировала в теле как отдельная материя, связанная с ним, но сама по себе. Была и внутри, и снаружи. Не подчинялась земным законам. Она как обратная гравитация существовала за пределами досягаемого. Магия обволакивала и грела везде, кроме самого сердца – там зарождалась тьма.       А сейчас юноша лишь следовал зову и касался своими губами Лауры, ее бьющейся под тонкой кожей шеи артерии. Медленно, прикрыв глаза, он словно пытался распробовать, что предлагают ему на трапезу сегодня.       – Здесь не место для твоего греха, – прошептал Беатриче, едва отодвигаясь от кожи, но продолжая касаться ее кончиками губ.       – Я создала его, – краешком губ улыбнулась Лаура. – И тебя создам.       – Не тебе досталась эта честь.       Юноша встретился с ней глазами, а на его лице играла непринужденная на первый взгляд улыбка. Но женщина видела таящийся блеск, он прятался за переливами красного неона на узкой поверхности светлой радужки. Был там, далеко на дне расширенных зрачков. Но все ближе и ближе. Ее безмятежность и контроль слегка померкли под таким взглядом неопытных глаз.       Некоторое время они продолжали всматриваться друг в друга. Она поняла, что ей позволено лишь поиграть контролем, но, даже если Беатриче сам еще этого не осознал, то совсем скоро поймет –  все, что попадает ему в руки ему и принадлежит. Или не принадлежит никому. Он поймет это. Обязательно, но позже. И Лаура будет той единственной, кто сумеет уйти.

***

      Тело окутывали прохладные простыни, оно тонуло на ужасно мягкой поверхности. Все глубже и глубже, пока не перестало хватать воздуха. В тот короткий миг, когда мозгу уже критически не хватает кислорода, но он еще не дал команды дышать во что бы то ни стало. Еще секунда… И Беатриче резко втягивает полную грудь воздуха, распахивая глаза и вырываясь из плена сна. Его губы совершенно сухие, словно он не тонул мгновение назад, так что пробежавшийся язык лишь слегка смочил их, придавая жизни. Грудная клетка все еще ходит ходуном, в такт ей трепыхалось сердце.       Наконец-то поймав привычный ритм дыхания, юноша провел ладонями по лицу и сомкнул их на уровне подбородка. Он чувствовал дуновения воздуха из распахнутого над его головой окна. С улицы доносился привычный аромат раскаленного камня, зелени и моря. А еще людей. Он никогда не просыпался под шум людской суеты. Это то, что он привык улавливать целенаправленно, спускаясь в города и лавируя по их улицам. Сейчас же мысли разбегались, казалось, его сознание и тело разделились, и вот Беатриче очнулся посреди Барселоны. Такой шумной, такой грязной, такой чужой. Его словно бы выкинули за борт судна, что опытно бороздит океанские просторы. Сказали: «Плыви!». И больше не оглядывались.       Что ж… значит, придется плыть.       Рывком юноша сел на постели. Темно синие простыни хранили в себе запах духов, пота и секса. Пальцы сами скользнули по гладкой поверхности, касаясь засохших белесых пятен и коричневых разводов, после чего сжали ткань в кулак. Только сейчас он заметил красные полосы на своих предплечьях и плечах. По горлу поднялся ком злости. Он не позволял оставлять на себе меток, но, кажется, в один момент перестал досконально контролировать ситуацию. Еще раз брезгливо взглянув на свою исполосованную ногтями кожу, Беатриче все же взял себя в руки. По крайней мере подобные отметки быстро заживают и не оставляют следов.       Так, ощутив, услышав и увидев обстановку вокруг, сконцентрировавшись на всех деталях, юноша в конце концов смог восстановить то своеобразное равновесие, что осталось в его душе. Стоило подняться с постели, как тело окутал влажные горячий воздух, заставляя прикрыть от наслаждения глаза. До слуха доносился лишь шум улиц – в квартире он был один.       Как в постели, как в ду́ше, так и у окна, Беатриче стоял абсолютно обнаженный. Он опирался о подоконник, на который падали капли воды с его волос и груди. Тонкие струйки стекали по спине, ягодицам и икрам, образуя небольшую лужу на полу. Было бы довольно интересно поскользнуться и утонуть в ней, сразу после осознания, что он будет плыть.       Простояв так около получаса и рассмотрев все, что могло раскрыть ему окно четвертого этажа, молодой человек подхватил из корзины на столе алое яблоко, а со спинки кровати, бережно перекинутую Лаурой одежду. Привычная ткань ластилась к телу, едва касалась кожи, играючи пропуская сквозь себя порывы теплого ветра. Иногда она скрывала от любопытных глаз его шрам, сейчас еще и ждала. Ждала, когда с тела исчезнут следы наивных попыток овладеть юношей.       Весь день солнце опаляло белую кожу, а влажный морской воздух трепал волосы. Иногда тело укрывалось в тени переулков. Особенно долго среди разрушенных взрывом стен. Каждое такое место обозначилось стеной памяти, куда родные, друзья и просто прохожие приносили сувениры в память о погибших. Здесь стихал буйный и громкий нрав испанцев. Они смотрели с тоской и слезами на фотографии погибших, на пожелания выздоровления, и нередко по загорелым щекам катились слезы. А после тоска трансформировалась в злость. И вот вновь, на расстоянии в пару метров от таких мест, слышались проклятья и самые несладкие пожелания тем, кто приложил руку к терактам. У таких мест Беатриче долго не задерживался. Он уходил вглубь, к эпицентру, в усыпанные каменной крошкой закоулки и искал. Что? И сам не знает. Здесь побывало столько людей: и специалистов, и зевак; что они растащили те крохи информации, что оставила после себя ударная волна и огонь. Однако руки вновь и вновь тянулись к стенам и брусчатке, касались их, словно упрашивали рассказать. Тихим шелестом поведать, что они помнят. Кто посмел посягнуть на тысячелетнюю историю двух миров, что хранилась здесь? Кто был столь жалок и труслив, что убивал людей из тени, без разбору, без цели? Кто питался этим хаосом?       К вечеру оголенные стопы пульсировали легкой болью. Юноша привык ходить босиком, но он редко проводил столько времени, полируя ногами городскую брусчатку, еще и прогретую июльским солнцем. Так что, вернувшись в квартиру новой знакомой, он погрузился в ванну, наполненную до краев теплой водой. Расслабились мышцы, улетучились мысли. Казалось, что сознание превратилось в черную дыру. Мысли текли так быстро и так медленно, они ускользали даже не оформившись, были в поле зрения, но абсолютно недосягаемы. Их поглощал мрак, а разморенное теплой водой тело могло лишь наблюдать эту неумолимую гибель. И Беатриче лежал. Завороженно наблюдал за этим. Смерть неотвратима. Если ты попал в ее руки, то уже ни за что не сможешь выбраться. Она поглощает все твои трепетания. А если ты выжил, значит и не умирал. Лишь видел Смерть на перекрестке, возможно, пересекся с ней взглядом, но поверь, не заинтересовал.       Едва выглядывающего из под воды плеча коснулись пальцы. Резко вздернув голову, юноша пересекся взглядом с голубыми глазами. Они были темнее, чем у него, с ярким узором, окружающим узкий зрачок, и иногда переливались серыми оттенками. В обрамлении черных ресниц взгляд становился невообразимо притягательным, а весь образ бесстыдным. Так что уложив белокурую голову на борт ванны, Беатриче лениво рассматривал отдельные черты лица, которое обрамляли огненные пряди. Спустя какое то время, он вынул руку из воды и провел ей по шее, слегка сжимая. Спустился на грудь, короткими ногтями проходясь по соску. В ответ услышал мягкий выдох и улыбку и продолжил свой путь к низу живота, оставляя на ткани влажные следы.       Он поцеловал ее, лишь когда поднялся в полный рост, чтобы видеть устремленный снизу вверх взгляд. Прижал к стене своим мокрым телом, стоило им зайти в темноту спальни. Продолжил изучать горячими ладонями изгибы женского тела, срывая стоны с губ, что были украшены разводами помады. Подставлял свою бледную кожу под поцелуи, что спускались все ниже. И на мягких и влажных простынях показывал, кто здесь кем обладает.       На следующий день он вновь ласкал город, выискивая в переулках его тайны. Ночью вжимал мягкое тело в простыни.       Дни Беатриче не считал. Никто никогда не учил его обращать на них внимания. Иногда Лаура отлучалась на пару суток. И тогда юноша мог возвращаться в квартиру под утро или же пол ночи лежать, запрокинув голову так, что взгляд касался ночного неба за распахнутым окном.       В одну из таких ночей он сидел в переулке, где напали на его Мастера. Взгляд полуприкрытых глаз гулял по стене, в которой было заложено взрывное устройство. Сейчас она представляла собой скорее груду камня, однако ударная волна явно стремилась на широкую улицу, в толпу народа, словно бы что-то слегка сдержало ее распространение вглубь домов. Наверное, дело было в стыке миров, и некая магическая граница оказалась непроизвольным щитом. Оставило ли это какой-нибудь отпечаток на магическом заведении или квартале, что скрывался по ту сторону, Беатриче не знал. И узнать не стремился.       Когда поток людей несколько поутих и по улицам разносились лишь отдаленные звуки музыки и редкие голоса, юноша решил спуститься к морю. Уже чувствуя на коже соленые брызги, что доносил ветер, он резко замер. Что-то изменилось. Город вокруг него словно издал стон. Едва уловимое колебание каменного массива, который словно дряхлый старец, слегка двинул пальцем, после десятков лет безмолвия, пытаясь подать знак.       За мгновение до того как юноша оглянулся, его тело окутали невидимые путы. Они врезались в кожу, готовые порвать ее. Еще секунда и сознание затопил мучительный мрак.

***

      – Тебе нравится? – раздался певучий голос.       Едва продрав глаза, Беатриче ощутил стягивающую веки корку. Кажется, недавно с его виска сочилась кровь, которая уже успела свернуться и засохнуть. Голова пульсировала тупой болью, как и некоторые отдельные участки тела. Его либо использовали в качестве боксерской груши, либо очень небрежно доставляли в пункт назначения.       Спустя пару минут шея перестала безвольно свисать и покачиваться, а шум в ушах отошел на второй план. И юноша наконец-то смог плавающим взглядом осмотреть обстановку, в которой оказался.       – Как ты заметил, я не большой любитель изысков. Проще сделать все максимально прямо. Тогда в уравнении будет меньше переменных, а вероятность достигнуть требуемого результата возрастет.       Беатриче лишь смотрел на стоящего перед ним человека из-под белых ресниц. Верхняя губа приподнялась в отвращении, а челюсть сводило от того, как сильно он ее сжал.       – Но ты заслужил чуть больше почестей, чем этот человеческий сброд, – Мужчина сделал пару шагов и теперь возвышался прямо над сидящим на полу и привязанным к какой-то стойке парнем. – Ведь сам ты очень громко передал мне… привет.       Последнее слово выплюнули ему прямо в лицо, не поленившись склониться. Так что кожи коснулись брызги чужой слюны. А после – под нижнюю челюсть прилетел пинок ботинка. Голова так сильно дернулась назад от удара, что еще пара миллиметров и инерция свернула бы ему шею.       Боясь пошевелиться и встретиться с последствиями такого удара, Беатриче так и сидел с запрокинутой головой, по его подбородку и шее сбегала струйка крови из прокушенной губы. Зато, приоткрыв глаза, он увидел над собой распятие и иконостас. Его привязали к подножью креста в заброшенной церквушке где-нибудь на окраине Барселоны. Здесь на стенах еще осталась фреска, хоть кое-где и виднелись каменные стены за обвалившейся штукатуркой. Окна так же пропускали чистый солнечный свет с сочетание с разноцветными бликами, что отражались от остатков не разбитых витражей. Прямо за спиной стоящего напротив мужчины виднелся престол.       Медленно юноша поднял голову и встретился глазами с незнакомцем. Тот ничем не выделялся и в то же время был абсолютно чужероден для этих мест. Сошел бы за среднестатистического  туриста: джинсы, футболка, ботинки и английский язык. В нем не было ни местного нрава, ни въевшегося в кожу загара, ни ярких интонаций. Чужак. Наивный наглец ступивший на чужие земли и возомнивший себя здесь властью. Эти мысли медленно ворочались в голове Беатриче, словно не его держали в плену, словно он вновь сидел в клубе и лениво наблюдал за хаотично двигающимися телами. Полусознательное состояние, когда часть мыслей была чистым откровением, а другая полностью отсутствовала – такое же явилось ему в тумане алкоголя и травки. Здесь он обладает той же властью, что и там, в клубе. Наблюдает со стороны за течением пороков в человеческих жилах. И обладание это абсолютное по своей природе, ведь мужчина напротив зависим от зрелищ и своего мнимого превосходства, как наркоманы от дозы.       Вялые размышления, и все еще что-то вещающий о символичности этого места инквизитор, потонули в улыбке юноши. Она медленно растянула окровавленные губы, зажгла распахнувшиеся глаза обещанием. Язык прошелся по кромке зубов, собирая капли крови. Взгляд изучал стоящего напротив и подбородок сместился чуть вперед из-за заинтересованного наклона головы.       Мужчина споткнулся. Сложно чувствовать себя хозяином положения, когда единственное, что это обозначает – охватывающие запястья пленного веревки. Зачарованные, но все же веревки. Все остальное вопило о том, что он потерял превосходство, в один едва уловимый миг роли сменились.       Такое редко нравится самопровозглашенным лидерам, особенно, когда за их спинами стоят подчиненные. Так что по резкому взмаху руки, от стен отделилась пара теней. Маги. Какие-то странные, но маги. Их Беатриче рассматривал около минуты, пока мантии порхали над полом в такт шагов. Что-то заставило нахмуриться и присмотреться, что-то было не так. Он видел многих волшебников, причем абсолютно разных, от всех в большей или меньшей степени веяло силой, но от этих...       Мужчина стоящий перед ним и вовсе едва ли мог колдовать. Про таких людей ему рассказал служитель монастыря. Тот старец привлек внимание мальчугана, когда перебирал зачарованные книги, но совершенно не пользовался магией чтобы помочь себе в бытовых мелочах. Розовощекий белобрысый юнец ловко носился между стеллажами, помогая старшему. Тот в свою очередь, после трудного, дня усадил рядом с собой молодой ум и поведал о своей истории и тех самых сквибах, к которым относил и себя. Которым сейчас являлся человек возвышающийся перед ним.       За этими размышлениями, затопившими так часто уплывающий в последнее время разум, Беатриче не заметил, как две фигуры нацелили на него свои палочки. Вспышка. И тело затопило болью.

***

      Когда он очнулся в следующий раз, то уже был подвешен на сам крест. Его руки онемели, но пропускали импульсы боли. Видимо какая-то магия слегка поддерживала истерзанное тело, а иначе он бы уже не соображал. Стоило подать признаки жизни, как охватывающие его потоки волшебства развеялись, и юноша словно рухнуло вниз под всей своей тяжестью. Изо рта вырвался стон боли, а сидящий на престоле инквизитор поднял на него глаза.       – Итак, ты уже понял, что устроенная тобой показательная казнь была не слишком обдуманным поступком. Изобретательным – да, но недальновидным, – Он медленно качнул головой, словно разочарованный родитель. – Знаешь, у некоторых моих людей после твоей выходки слегка пропал аппетит, – Щелчок языка выражал явное недовольство сложившейся ситуацией. – А твое поведение во время нашего предыдущего диалога… Мне не понравилось, – проговорил мужчина, медленно покачивая головой.       – Отпустите тогда, что же Вы мной так сладко любуетесь.       Это были первые слова Беатриче за долгое время. Горло раздирало от боли, а губы склеила кровавая корка.       Человек напротив раскатисто засмеялся. После чего спрыгнул со своего пьедестала и в пару шагов оказался перед «распятым». Он словно бы небрежно оперся о плечо юноши, тем самым еще больше оттягивая его тело вниз и заставляя закусить истерзанные губы, чтобы не вырвался мучительный стон.        – Как же я могу отпустить такого «сладкого»… – Он оскалился на последнем слове, – без подарка.       Одной рукой все также придерживая пленника за плечо, второй мужчина потянулся куда-то в сторону. При этом всем весом опираясь на подвешенной тело и заставляя Беатриче задержать дыхание. Вскоре перед глазами появился терновый венец. Только вот от терновника в нем был лишь силуэт, а острые грани шипов отдавали металлическим блеском. Кажется это были мотки колючей проволоки, которые старательно переплели друг с другом после чего искусно заточили торчащие в разные стороны зубцы.       – Знаешь, в чем была главная ошибка?       Ответом ему был презрительный взгляд красноватых глаз.       – В юношеском максимализме, – фыркнул сквиб, в этот раз куда уверенней встречаясь с глазами напротив. – Импульсивность… Ты хоть помнишь, что убил одного из всей той компании, что вас видела? А то, что сделал из этого до ужаса личное представление? – голос сквозил иронией. – Ох, мальчик, ты еще слишком неопытен, чтобы оставлять визитки на местах преступления. Это, – Он покачал перед Бестриче новым аксессуаром, – и станет твоей погибелью.       Небрежно, распарывая металлическими концами кожу груди, плечей и шеи, его обхватил венец. Сначала лишь оставляя глубокие царапины, но секунды спустя инквизитор стянул щипцами гибкий металл, так что шипы воткнулись в шею. По пустынному помещению разнесся стон боли. Грудь очертили кровавые струйки.       – Прощай, мальчик, – усмехнулся мужчина и, похлопав его по щеке, развернулся к выходу.       В ушах стучала кровь. В попытках сделать глубокий вдох юноша лишь сильнее себя ранил, оттого не было никаких сил подтянуться и дать грудной клетке свободу. Руки онемели, и пока ими не двигали – хотя бы не наполнялись электрическими импульсами боли от кончиков пальцев до предплечьев и плечей.       – Идем, – раздался голос у двери.       Послышались шаги.              Беатриче приоткрыл глаза и увидел около пяти спин, проскальзывающих через двери в объятия вечерней Барселоны.       – Будет шуметь – прикрой ему рот.       Тяжелый удар дерева о дерево, и помещение наполнилось звенящей тишиной.

***

      Кажется, он вновь отключился. И судя по пробуждению – последний раз. Тело было сухим, словно старинный пергамент, и грозило точно так же рассыпаться от лишнего дуновения ветра. Пока он висел неподвижно, кровь запеклась вокруг шипов, и вот теперь от неаккуратных движений она вновь заструилась по кожу. Дыхание поверхностное, едва ли поддерживало в нем расплывающееся сознание и жизнь. Зрение не могло сфокусироваться ни на чем. Перед глазами плавали тени, а на периферии гуляли цветные блики витражей, освещенных луной.       Одна из теней отделилась от стены и своим приближением начала затапливать все вокруг тьмой. Блаженное забытье едва ли не сумело последний раз растянуть серые губы в улыбке. Однако стоило ему закрыть веки, как над ухом раздалось тихое, почти нежное, карканье.       – Исса… – едва ли можно было расслышать что-либо разборчивое в этом хриплом выдохе.       Мягкий щипок за кончик уха был ему ответом.       Ворон умостился на поперечной перекладине и внимательно взирал на юношу, медленно моргая. Изучал лицо, словно принимал решение: достоин ли человек перед ним спасения. Мастер вот дать прощение оказался не в силах…       Спустя минуту, вероятно последнюю минуту жизни Беатриче, послышался скрежет металла. Шею и голову обдало адской болью. И лишь мягкие крылья, что касались кожи юноши, заставили его сомкнуть зубы и губы, сохраняя максимально возможную для таких обстоятельств тишину. В то время как металл звенел о клюв, раня птицу.       В какой момент тело мешком повалилось на пол, осознать было невозможно. Общипанная вороном веревка была единственной опорой последние десятки часов, так что ноги лишь безвольными тряпками подогнулись под весом тела. Сознание померкло в то же мгновение, как юношу обняла гравитация.

***

      Легкие щепки за ухо были столь монотонны, что не могли вытянуть обезвоженное тело и сознание из сна. Так что Беатриче зашипел от боли, когда Исса фактически проткнул ему мочку уха. Однако это недовольства мгновенно померкло на фоне боли во всем теле. Сжавшись в комок, юноша вцепился в накинутую на него ткань. Откуда она взялась, он без понятия, хотя и вариантов было немного.       – Спасибо, Исса, – прохрипел он и почти отключился вновь.       Однако ворон был в корне не согласен с его намерениями, так что энергично потянул кожу его уха. Пришлось приоткрыть глаза. И тут же их коснулись утренние лучи.       Мозг работать отказывался. Хотелось лишь провалиться в бессознательное состояние, в ожидании пока боль хоть немного ослабит свои кандалы на его теле. И все же, помимо солнца, взгляд зацепился за флакончик с зельем. Судя по виду – крововосполняющее. Оно стояло у темных лап птицы, прямо перед лицом Беатриче.       Едва сумев проглотить жидкость, он вновь откинулся на каменный пол и прикрыл глаза. В этот раз Исса уже не тревожил его. Как и не пыталось уплыть сознание. Лишь тело медленно окутывало тепло, а разум хоть немного, но прояснялся.              Еще около часа они провели на пыльном полу заброшенной церкви.

***

      Нужна была лишь одна волшебная палочка. Вполне подошла та, которая скользнула из руки мертвого сторожилы. Конечно, какова вероятность, что полумертвый, подвешенный за руки юноша обхватит шею уснувшего у стены церкви мужика металлической проволокой и сдавит так, что на первый взгляд и не поймешь, умер маг от удушья или распоротых на шее сосудов.       Солнце давно грело своими лучами округу. Мягкое тепло его лучей обнимало все, чего касалось, оставляя теплые поцелуи, которые вскоре начнут обжигать открытые участки кожи. Но сейчас можно было втянуть носом аромат утренней свежести, раскинувшихся за спиной деревьев. Еще: влажного камня, каких-то цветов, судя по всему лилий, остаточный шлейф ладана. И самый сильный – запах пыли, забивающий нос, перекрывающий едва расправившиеся легкие.       Рассвет – начало дня, начало жизни, вдох, шанс на искупление. Его день начался на пыльном холодном полу, в изможденном теле утопающим в боли, но умирающем от жажды. Его жизнь… Он не знал, что с ней делать. Предаться искуплению? Ради кого?       Беатриче тихо рассмеялся. Он стоял, запрокинув голову к небу и прикрыв глаза, весь перепачканный в своей и чужой крови. Водил кончиком пальца по палочке, что норовила ускользнуть из чужих рук. И просто дышал. До тех пор пока порыв ветра не коснулся его чувствительной кожи сквозь ткань рубахи. Пока в поле зрения не показался абсолютно черный на фоне светлого неба силуэт ворона, что сделал круг над головой юноши и исчез за стеной здания, за заросшими скалами. Пока не послышалась возня в строении неподалеку от места его заключения.              Как и ожидалось, там оказались участники группировки. Выбор места дислокации был в целом вполне рациональным. Вдали от оживленных улиц, на заброшенной территории, что не хранила уже никаких ценностей. Все что можно было – растащили в первые же годы. Сейчас лишь редкие любители экстремального отдыха мелькали вдоль забора и, вероятно принимали прогуливающихся тут мужчин за охрану. В общем, были правы, но в частности – охранялись тут явно не остатки религиозных ценностей.       Время для размышлений было не из лучших. Для мести и подавно. Но юноша не мог остаться в церкви, его бы убили. Не мог он и просто так уйти. А еще был готов поставить на кон свою жизнь.       Что ж, когда играешь настолько нагло – и противники, и сама судьба разводят руками в недоумении. С распахнутыми объятьями они принимают все летящие в грудь заклинания. Один за другим, не успев осознать происходящее, а иногда и вовсе обернуться. Они падают на землю. Распахивают глаза. Не могут пошевелиться. Лишь умоляюще смотрят. И в ужас хотят отпрянуть, когда вместо жалости или равнодушия встречают улыбку на мертвом лице. Даже жаль, что их палач похож на саму смерть – от нее проще принять неизбежность.       Тела один за другим были перемещены на уже знакомый каменный пол. Сброшены в кучу, словно в ожидании, когда их поглотит небрежно брошенная спичка. Они громоздились у ног Беатриче, пока юноша сидел на престоле, вертя между пальцами палочку. Из всего разнообразия, что появилось у него вместе с телами четырех магов, выбор пал на ту, которая наиболее изящно отлевитировала тело своего хозяина. Помимо этого с ее же помощью в груде из неподвижных, но все еще живых людей, с комфортом разместились несколько маглов.       В течении часа приходилось поддерживать и обновлять обездвиживающие чары. Но в один момент за дверью послышались шаги. И, наставив на вход волшебную палочку, он подловил так неаккуратно вошедшего в помещение мужчину.       – Добро пожаловать, – Беатриче расплылся в холодной улыбке.       В глазах замершего по мановению палочки инквизитора застыл животный ужас. Он распахнул было рот, но тут же прикусил язык из-за резкого рывка, которым юноша подтянул к себе обездвиженное тело.       – Это похоже на шахматы, ни находишь? Ход за мной, ход за тобой, вот теперь вновь за мной. Боюсь лишь, что эту партию я выиграл. А для следующей придется искать нового противника, – рассуждал юный маг, спрыгивая с престола.       – Ты псих!       – Я? – В голос скользнуло искренне удивление. – Разве это не твоих рук дело? – Он махнул рукой себе за спину, где стоял массивный крест, а после обвел двумя пальцами область своей шеи.       В ответ ему лишь прикрыли глаза, этому жесту не хватало легкого покачивания головы:       – Я и ты затратили несоизмеримо разное количество времени и удовольствия на осуществление задуманного.       – Хм… – Беатриче сжал челюсть и прикрыл глаза, теперь его взгляд неотрывно прожигал поддерживаемого напротив человека. – Я и ты… – Слова разрезали воздух холодным металлом, – потеряли слишком разное.       И вот юноша уже не утруждал себя размахиванием волшебной палочкой. Он схватил поддерживаемое чарами левитации тело и за горло потащил его к кресту. Стоило обездвиженной спине прикоснуться к деревянным перекладинам, а белой руке зафиксировать горло мужчины, сдавливая плотным кольцом, как по зову палочки с престола метнулся злосчастный моток проволоки.       – Нет! Нет, нет нет…       Испуганный голос инквизитора потонул в крике боли, когда отпустив на несколько секунд руку и обездвиживающие чары, к его шее устремились металлические шипы. В защитном жесте он прикрыл шею, и теперь проволока распарывала его руки, топя в боли, но оставляя жизнь.       Глянув на эту картину, Беатриче усмехнулся. Что ж, оно и к лучшему, мужчина пока что нужен ему живым. Они еще не закончили.       Когда крик поутих, оставляя за собой лишь стоны боли, юноша огляделся. На полу неподалеку валялась опоясывающая ранее его руки веревка. Ее длины было достаточно на пару колец вокруг мужского тела, так что скинув чары левитации, он вызвал у мужчины новый крик боли, когда тот почувствовал на своих шее и руках тяжесть всего тела. Беатриче окутал его веревкой так, чтобы она слегка облегчала вес и не позволила отключиться раньше времени. После он похлопал пленника по щеке, привлекая внимание.       – Не совсем понимаю, случайно или специально ты устроил для меня представление в церкви, – беспечно пожал плечами юноша. – Но позволь я завершу твой рассказ.       Обойдя возвышение, он встал спиной к дверям, так чтобы видеть и инквизитора, и престол, и груду тел.       – Я прислушался к твоему совету, – подмигнул Беатриче и показательно обновил обездвиживающие чары на всех телах. – Пока что предпочту перестраховываться, а дальше – как пойдет.       После чего он подхватил левитирующими чарами одно из тел и водрузил его на разделявшее их двоих возвышение. Лицом вниз, так чтобы оно свисало с края такой же каменной, как и все в этом городе, поверхности. После чего трансфигурировал чашку и подставил ее на пол.       Глаза привязанного к кресту мужчины расширились, вероятно, как и того, что лежал вниз лицом.       – Не нужно было всего этого делать, – Юноша покачал головой, обращаясь ко всем в помещении. – Я забрал одну жизнь, в обмен на ту, которую чуть не отняли твои люди, – Палочка, словно указка, устремилась на «распятого». – Это было честно. Немного импульсивно и, как оказалось, поспешно, но честно. А потом… Он убил себя, – Ранее сквозившее в голосе равнодушие сменилось яростью, слова вырывались с шипением. – Все из-за вас, чертовы ублюдки! Вы все у меня отняли! И еще и решили наказать за это!       Резким взмахом палочки Беатриче рассек горло лежащему на престоле человеку, и тот начал захлебываться собственной кровью, вытекающей из раны и рта прямо в объемную чашу. Не дожидаясь, пока тело иссохнет до последней капли, он отшвырнул труп и преступил к следующему. А потом снова… И снова. Чаша наполнилась спустя пять тел. Кровь из остальных омывала ее стенки снаружи, расплывалась алой лужей вокруг дна.       Когда тела закончились юноша перевел взгляд на закрытые веки инквизитора, тот едва дышал.       – Тебе стоило внимательней наблюдать за происходящим, – хрипло проговорил маг, тело которого наконец-то наполнилось спокойствием, после всех пережитых за последние дни эмоций.       Мужчина едва приоткрыл глаза, когда к нему приблизились. Но послушно распахнул их, когда белая рука оттянула короткие волосы назад. Слишком сильно запрокинуть голову не давал «венец», однако того что получалось было достаточно.       – Ты псих! – просипел пленник.       – С каждым случается.       Беатриче пожал плечами и склонил зажатую во второй руке чашу с кровью над ртом мужчины. Тот начал извиваться насколько позволяло его положение. Пытался закрыть рот. Но жидкость наполняла нос и ему все же приходилось распахивать губы в попытке вдохнуть. Он пил кровь своих людей долгую минуту, пока желудок не начало сводить спазмами. Пока он не захлебнулся в алой жидкости, окончательно обмякнув на кресте спустя пару минут.       Стоило привязанному телу утихнуть, юноша отступил на шаг, оглядывая развернувшуюся перед ним картину. Он отбросил в сторону пустую чашу, провел руками по камню престола, оставляя на нем кровавые разводы, и покинул помещение.       Чуть ниже по склону и правда цвели белые лилии. Солнце стояло высоко в небе и уже готовилось клониться к закату. Его обжигающие лучи вытягивали из цветов ароматы, концентрируя их во влажном воздухе. Смешивая с морской солью и горячим камнем. Глубокие вдохи отрезвляли голову, в особенности после застоявшегося запаха камня и резкого – крови. Беатриче глядел на город с небольшого пригорка. Он был дик, своенравен и красив.       Пальцы сами потянулись к белым бутонам. Ему нужны были два.       Один остался у ворот монастыря Монсеррат. Другой на темных простынях. Больше сказать ему было нечего.