56. Скованный льдами

      Из уводивших в тьму и неизвестность коридоров ползли какие-то странные, оседающие тревожной вибрацией на моём дюраниевом корпусе звуки. Опознать их, или определить вероятный источник мои системы не могли, как ни старались. Это ввергало их в ступор, и вызывало каскад перезагрузок и повторных проверок собранных данных. Всё с тем же неутешительным результатом, так что порочный цикл никак не удавалось разорвать, и только вездесущий внешний холод спасал измученные матрицы от перегрева. При таких-то вводных естественной реакцией логических цепей стало принудительное наращивание уровня предполагаемой опасности: он настойчиво подбирался к багровеющей отметке абсолютного максимума. А рядом — буквально на соседних микрочипах — аналитическая программа сходила с ума, пытаясь охарактеризовать и классифицировать то эхо, что доносили блуждающие по проломам в стенах сквозняки. Думаю, это были незатухающие отзвуки заклинаний, слетающих со страниц запретных фолиантов, чьи авторы владели тайнами, уводящими за грани мироздания. Или — дыхание старинной твердыни. Дыхание самого Зиоста — музыка чужих звездных ветров, данных о которой не содержалось, да и не могло содержаться в моих приземлённых датабазах. Как иначе: ведь те, кто разрабатывал боевых дроидов, были невероятно далеки от мистических сфер и повергающих в трепет тайн ситхов, и естественным образом перенесли эту простительную ограниченность в свои штампованные детища. Так что, не будь я отчасти человеком, ни за что не смог бы приблизиться к пониманию той клокочущей в неизведанных глубинах силы, что принуждала каменные плиты под ногами откликаться на зов заклинающего бормотания.       — Kintik Hadzuska… — доносилось отовсюду, и ниоткуда, словно сквозь расшатанные зловещим ритуалом пределы реального мира. — Dwomutsiqsa!       И огромные, истёртые тысячами ног и исхоженные мириадами шагов блоки потемневшего базальта начинали дрожать, будто что-то под ними — давно мёртвое, но не ушедшее до конца, — ворочалось и приподнималось, грозя вырваться на свободу. А с высокого потолка сыпались лёд, каменное крошево и вековая пыль. И всё это — в липком холодном полумраке, до краёв затопившем рукотворные царственные гроты и мёртвые чертоги цитадели. Болезненно-бледный мерцающий свет газовых ламп только усугублял коварную пляску теней, и в их зыбком движении казалось, будто оживают барельефы на стенах — картины далёкого, выветрившегося из памяти ныне живущих существ прошлого: Столетней Тьмы, Изгнания, и прибытия поверженных тёмных джедаев во владения чистокровных ситхов.       Я с большим интересом изучал этот величественный и мрачный эпос, запечатлённый в камне современниками тех легендарных дней. Находилось что-то мистическое в том, как много уцелело свидетельств той эпохи. Среди запустения и упадка, среди сквозящих холодом глубоких трещин любопытствующему взгляду открывались почти нетронутые памятники величия и мощи древней империи ситхов. Будто их уберегло от безжалостного касания времени — специально для этого момента, для меня, — некое сумеречное чудо. Или, быть может, к этому приложили незримую руку зловещие духи, населяющие это проклятое место. Или сама Тёмная сторона.       Воцарение Изгнанников над коррибанскими варварскими королевствами было изваяно во всех его кровавых подробностях. Были тут и гроздья трупов, стиснутые в железных кулаках взбешённых противлением их воле темных джедаев, и срубленные с плеч непокорные головы, и прежде всего — на вершине нагроможденной чудовищной горы черепов — увенчанная рогатым шлемом голова короля ситхов, снесённая с гордых плеч мечом первого из новых повелителей. Как видно, основатель династии зла, протянувшей свою основанную не на крови, но на Тёмной стороне родословную до нынешних времён, не страдал излишней скромностью. Его торжествующая, попирающая поверженных врагов фигура была исполнена крупнее и детальнее фигур других Изгнанников, и уж тем более многократно превосходила размерами и грандиозностью замысла все окружающие её бессчётные фигурки чистокровных ситхов. Этим суровым и жестоким созданиям, будто съежившимся в благоговейном ужасе перед лицом превосходящей силы, оставалось только преклонять колени и славить нового всемогущего владыку, признавая его власть и его право всласть повелевать ими, и распоряжаться их жалкими жизнями.       Теперь вместо краснокожих костистых ситхов — вскормленного Тёмной стороной биологического вида, — по залам цитадели блуждали фанатичные последователи неумирающего идеала. Безликие. Бесформенные в своих складчатых одеяниях. Не люди, а лоскуты спрессованной тьмы, движимые некоей непостижимой высшей и зловещей волей. Они отбивали поклоны перед молчаливыми изваяниями, и воздевали руки к алтарям, на которых истлевали и расходились клубами удушающего дыма подношения в тусклых старинных курильницах, и в сверкающих чашах, выточенных из цельного кристалла. И над всем этим витал насыщенный гулом Тёмной стороны хор пробуждённых истовой верой голосов. Звучали формулы, заклинающие и меняющие само естество мироздания. И оживали имена сошедших в Хаос ситхских властителей: Аджунты Полла, Марки Рагноса, Экзара Куна, Дарта Ревана и Дарта Бэйна. Они звенели, как ключи, отпирающие двери к могуществу и власти. И казалось, что барельефы с этими тёмными повелителями, вырезанные совершенно по-варварски, в поздние века, поверх более древних изображений, напитываются Силой, и общаются со своими простёршимися ниц на холодном полу почитателями.       — Реван, Реван, Реван… — настойчиво вторил шелестящий шёпот.       Будто и не было поражения на Экзеголе, и ничто не могло восстать и воспрепятствовать притязаниям и амбициям ситхов. На Зиосте — под плотным покровом Тёмной стороны — они всё ещё оставались непоколебимы. Это чувствовалось в движениях и жестах сектантов, ведущих нас в неизмеримые глубины своей холодной обители. Через залы с тысячами массивных монолитных колонн, по долгим лестницам, выступающим над чёрной бездной шахт, и сквозь величественные святилища бессмертных богов ситхов, где над алтарями нависали жутковатые железные идолы и крошащиеся каменные истуканы. Невесть откуда взявшийся ветер стонал и свистел в их трещинах и порах, извлекая из расколотых статуй наполненные элегантной жестокостью звуки псевдоголосов:       Dzworokka yun;       nyâshqûwai, nwiqûwai.       Wotok tsawakmidwanottoi,       yuntok hyarutmidwanottoi.       Всё это производило совершенно особое, неизгладимое впечатление. Если не на меня, то на мою спутницу.       Идущая рядом Леруж забывала дышать, глядя широко распахнутыми глазами на чуждые теплу, цивилизации и благодушию памятники — последние, до сих пор способные вызывать волнения в душе следы рухнувших величественных планов, которыми жили и дышали темные повелители прошлого. И которые до сих пор силились возродить экзальтированные последователи культа Вечных ситхов.       — Mwintuska hâskûjontû… — чем глубже, тем чётче звучали ритуальные песнопения этих оголтелых фанатиков. — Typhojem. Typhojem!       Почерпнутые из запрещенных книг и секретных свитков слова омывали нас, как темная волна, и всё явственней влияли на физический мир: даже мои грубые датчики отмечали уплотнение атмосферы вокруг, а оптическим сенсорам требовалось постоянная корректировка настроек и дополнительная мощность, чтобы сканировать сгущающиеся мрак. Но чуждый всякой мистике компьютер по-прежнему не находил этим фактам объяснения:       — [Зафиксирована волновая сила], — упрямо лезло на глаза оповещение, но порадовать информативностью не могло: — [Тип энергии неизвестен. Обнаружены аномальные скачки напряжения в системе данной боевой единицы].       Оставалось только надеяться, что я выдержу воздействие этой гнетущей сверхъестественной мощи, и не свалюсь где-нибудь по дороге грудой бесполезного металлолома.       К счастью, культисты уже довели нас до цели: до обитых тусклым брозюнзиумом врат, перед которыми несли свой вечный караул резные сфинксы-тук'ата. И когда массивные, покрытые воронёной росписью створки распахнулись, приведенные в действие каким-то невидимым механизмом, нас поглотил в себе необозримый по своим масштабам собор: задымлённое синеватым мраком пространство, не имеющее видимых стен, но зажатое между тяжеловесными монолитами пола и потолка.       Здесь, среди объятых голубым пламенем алтарей и высоких престолов, на которых восседали увенчанные массивными шлемами и золотыми диадемами мумии, собрались культисты во главе с Хьюзом Горастором. Опальный комменорский коллекционер, бизнесмен и меценат был облачён в старинные жреческие одеяния — роскошные, но уже тронутые тлением, будто их извлекли из какого-нибудь саркофага. На груди Горастора звенели талисманы и амулеты. На голове — мерцала странная роскошная тиара, украшенная чеканными узорами и образами, повторяющими резьбу на стенах цитадели. Возможно, когда-то она украшала чело одной из здешних мумий, и уж точно — происходила из неимоверной старины, когда Коррибан и Зиост были ещё молоды и полны жизни.       Рядом с Горастором стояли люди, которых, думаю, можно было видеть в правительственных коридорах Комменора. Только здесь они сменили свои роскошные великосветские одежды на складчатые мантии и чёрные ризы. Как и пристало верным прихожанам тайной, но могущественной церкви Тёмной стороны. Все они что-то обсуждали со своим предводителем, но, увидев нас, замолчали. Их притенённые капюшонами лица выглядели неестественно бледными и жуткими, точно театральные маски с нарочито искажёнными, изуродованными чертами.       — Вот и он! — Горастор считал себя выше приветствий, да и речь шла совсем не обо мне: рука первого среди сектантов, безжизненно серая, с тонкими костлявыми пальцами и длинными расслаивающимися ногтями, взметнулась, указывая на меч за моей спиной.       Последовал характерный повелительный жест.       — Поднеси его ближе, — распорядится Горастор. Спорить не было смысла: сделав ещё несколько шагов, я высвободил меч из магнитных ножен, и протянул рукоятью вперёд. Отблески огней на алтарях тут же зажгли на сером алхимическое металле колдовские письмена.       — Да… — Горастор внимательно разглядывал горящие строки, но не предпринимал попытки взять меч, или хотя бы коснуться его. — Время и настало!       — Asha! Asha! — зашумел тёмных хор круживших по собору культистов. — Jiaasjen!       И снова — всё вокруг содрогнулось, как в конвульсии, и голубые отблески колеблющегося жертвенного пламени стали причиной зловещей иллюзии — движения иссушенных лиц и тел мумий, восседающих на своих посмертных престолах.       — Не нравится мне все это, — Леруж стояла рядом, почти втиснутая в мой корпус снующими вокруг тенями, так что говорила совсем тихо. Но Горастор всё равно услышал её.       — Не стоит бояться, дитя, — воззвал он, окинув зелтронку беглым взглядом мутных глаз. — Тебе и твоему дроиду ничего не угрожает…       И только с его змеиного языка соскользнули эти слова, я понял: всё это — до последнего слова — ложь. Но не испытал страха. Только пожалел, что втянул во всё это Леруж: не следовало брать её с собой на Зиост.       Похоже, меня подвело самомнение — меч, и вся эта мистика и шанс коснуться секретов Тёмной стороны совершенно заморочили мне голову.       «Теперь — расхлёбывай» — злорадно шепнуло подсознание.       — Этот меч, — хвастливо продолжал Горастор, — никогда не принадлежал вам. Мы всего лишь позволили хранить его… До поры…       — Всего лишь?       Горастор скривил свой безгубый рот в уродливой пародии на улыбку:       — Мечам ситхов не пристало прозябать в тишине и бездействии. Им чужды периоды мира. Чужд лживый покой. Им нужна кровь. Нужна боль. Они алчут смертей и мучений… — что-то ехидное свернуло в глубинах его блеклых глаз. — Ваша маленькая банда неплохо развлекла это сокровенное оружие. Но теперь — пришла пора высвободить накопленную энергию, дабы вновь переломить хребет галактики, и накрепко связать её судьбу с судьбой ситхов!       — Odojinya! Midwan! Hyal! — ликующе зарокотал собор безликих послушников Тьмы. Их голоса тут же подхватило и размножило могучее эхо, создав иллюзию присутствия целой армии сектантов. В загустевшей атмосфере всё это было похоже на свист и треск змеящихся по камням молний, и они действительно засверкали вокруг, рассекая мрак и умножая блуждающие тени.       — Хорошо… —Леруж заговорила осторожно, тщательно подбирая слова. — Мы оставим меч, и уйдем… Верно? — последнее предназначалось скорее мне, чем Горастору. Я молча кивнул, подтверждая слова напарницы, но внутри…       Что-то во мне воспротивилось этой очевидной идее. Меч — такой тяжёлый и такой холодный — не просто примёрз к дюраниевой ладони. Он сроднился со мной. Будто стал частью сложносоставного механизма разрушения. Частью меня. Отдать его означало вырвать из себя нечто неотъемлемое. Уменьшиться в размере. Деградировать.       Проще было взмахнуть мечом, и отсечь головы Горастору и его приспешникам! Они стояли совсем близко, и я без труда мог повернуть этот нехитрый номер… Но что это могло изменить? Вряд ли нам удалось бы выбраться с Зиоста живыми. Этот холодный мир просто станет нашей могилой.       А Горастор и не подозревал о моих мыслях — у него был свой план:       — Нет, — прошипел он. — Нет. Меч насытился. На Чандриле. И раньше. И позднее. Амулеты и тайные знания ситхов позволили мне уловить эти эманации Тёмной стороны. Металл зовёт! И меч примет только истинного адепта древнего учения. Иным живым существам не совладать с ним. Ты, дроид, должен помочь мечу, послужить ему ногами, как служил ранее, и доставить его в Бездну Зиоста, дабы свершилось предначертанное.       — Но, — Леруж попыталась что-то возразить, однако Горастор только отмахнулся от неё: всё здесь совершалось по его воле.       — Иного не дано, — крикнул он, звеня амулетами и талисманами.       — Chwayat! Chwayat! — заметались меж полом и потолком голоса жестоких теней. Кольцо их зыбких, нечеловечески извивающихся фигур сжалось. Оно стиснуло меня и Леруж, как тугое тело чёрной змеи стискивает свою жертву, удушая её.       Что мне оставалось?       — Я сделаю это.       Торжествующая улыбка Горастора — уродливый, не имеющий ничего общего с выражением человеческих эмоций оскал падальщика — не предвещала ничего хорошего. Подчиняясь заклинающему жесту своего жуткого первосвященника, нас подхватила и закружила в ритуальном движении масса мантий и капюшонов. Грохот шагов соединялся с громом слов:       Nwûl tash.       Dzwol shâsotkun.       Shâsotjontû châtsatul nu tyûk.       Tyûkjontû châtsatul nu midwan.       Midwanjontû châtsatul nu asha.       Ashajontû kotswinot itsu nuyak.       Wonoksh Qyâsik nun!       Теперь собор — до краёв заполненный вселяющими неизбывный ужас словами —сотрясался уже безостановочно, и казавшийся монолитным пол обнажил свои глубокие трещины, а вернее — стыки циклопических плит, которые, придя в движение, стали размыкаться, подобно пасти огромного монстра. Среди пылающих алтарей и мумий с их престолами медленно и ненеумолимо распахивался дышащий космическим хладом и безысходностью зев: широкий колодец неправильной формы, уводящий глубоко в промёрзшие недра планеты. Быть может — к самому ядру.       — Вот она, Бездна Зиоста, — с каким-то поистине безумным восхищением провозгласил Горастор. — Загляните в неё! Загляните!       — Chwit! Chwit! — заголосили культисты, исступлённо шагая по самому краю обрыва, обращая взгляды безжизненных глаз к Темноте, и протягивая к ней свои руки. И я тоже поддался этому всеобщему порыву. И хотя провал по самые края казался полным плещущегося сумрака, такого плотного, что его легко было принять за разлитую нефть, я всё же смог рассмотреть, что уходящие в неведанные полости Зиоста отвесные стены сплошь покрыты резными заклятиями и сценами священнодействий — настолько древними, что они вполне могли относиться ко временам короля-жреца Адаса, объединившего и поднявшего свой народ против захватчиков из Бесконечной Империи раката.       Как видно, ещё чистокровные ситхи совершали здесь свои нечестивые ритуалы. Теперь их место заняли наследники жестокого учения, и кто знает, что они надеялись пробудить в предвечной темноте холодных недр.       Видимо, мне предстояло это узнать.       — Что внизу? — очень хорошо быть дроидом: голос звучал обыденно. Впрочем, страха по-прежнему не было. Уровень опасности, конечно, достиг максимума, но это ничего не меняло — только заставляло боевые программы быть наготове.       — Увидишь… — Горастор, казалось, почти утратил связь с реальностью. Лицо его покинули последние признаки человечности, а глаза превратились в нечто наподобие скисшего молока — мутные, белёсые, с нездоровым жёлтым отливом, они едва ли видели что-то в этом мире, но были обращены за его границы. — Мы все увидим!       — Woyunoks hadzuska, — заскрежетали на своём древнем языке сектанты, то падая на колени, то поднимаясь и пускаясь в ритуальное шествие, — koshûjontû! Dwomutsiqsa! Dwomutsiqsa!        Это уж точно не могло привести ни к чему хорошему. Но собор был запечатан, и за клубящейся мглой даже нельзя было понять, где находятся ведущие отсюда врата. Оставалась только раскрывшаяся Бездна, и из её первобытных глубин что-то поднималось — тянулось на настойчивый зов заклинаний. Всё быстрее. Всё ближе. Пока не прорвало затянувшую поверхность провала плёнку Тьмы.       — Asha! Asha! — торжествовали сектанты, пока над всеми нами нависало, роняя ядовитую слюну и кишечные соки, кошмарное порождение нечестивой алхимии, достаточно грандиозное, чтобы одним своим существованием бросать вызов скучным в своей неизменности законам физики. Тем самым законам, которые, должно быть, так сильно ненавидели в своей надменности и гордыне древние Тёмные повелители, раз сотворили нечто подобное.       Четыре сияющих отвратным жёлтым сиянием глаза уставились на меня… А затем противоестественная помесь рептилии и червя, сплошь усеянная острыми шипами, раззявила широкую клыкастую пасть, в которую целиком мог бы поместиться шаттл типа «Максиллипед», на котором я прибыл на Зиост, и издала настолько душераздирающий вопль, что от него зазвенели и завибрировали все детали в моём бронированном теле.       Через мгновение скользящее и вьющееся кольцами пурпурное тело ситхского червя уже пыталось опутать меня и, без сомнения, увлечь за собой в Бездну — вот какой путь туда уготовал для меня Горастор. И только благодаря безупречной реакции и работе боевых программ мне удалось выскользнуть из опутывающей склизкой хватки.       Сверкнула алхимическая сталь — колдовская тяжесть придала удару вес и силу. Но что мог значить удар меча для существа, на протяжение тысячелетий томившегося во мраке и холоде Бездны Зиоста? Даже оружию ситхов было не так-то просто нанести урон этому детищу безумной злобы.       Совсем рядом — у самой груди — клацнули клыки. Я услышал, как испуганно вскрикнула Леруж, оттеснённая куда-то в сторону массой продолжающих свой ритуал сектантов. Но мне некогда было оборачиваться и искать её взглядом. Пасть снова распахнулась, обдавая меня зловонием разложения, и язык червя, длинный и жирный, извивающийся бешено, как змея, попытался ухватить свою цель. Там, где он коснулся обычно могучего дюрания, остался уродливый глубокий ожог: слюна алхимического монстра не только разъела краску, но и повредила металл. Я не остался в долгу, и ответил яростным выпадом. Меч заскрежетал по клыкам червя, и едва не застрял между них. Только и удалось, что царапнуть десну. И всё же — чудовище отпрянуло на мгновение, и этого хватило для нового манёвра. Увы, пространства едва хватало, и оно всё продолжало сокращаться: тело червя извивалось вокруг, и шипастая башка могла вынырнуть из вьющихся жирных колец в любой момент, и с любой стороны.       Едва ли можно было сделать хоть что-то. Но я всё равно пытался. Отступал, пока было возможно, и силился вскрыть лоснящееся пурпурное тело. Увы, задубевшая за тысячелетия существования шкура твари не спешила поддаваться. К тому же, я не был уверен, что сочащийся из всё же нанесённых ран густой гной и сукровица причиняют червю хоть какие-то неудобства. Больше походило, что он только разъярился от этого. Что же… Мне оставалось полагаться на превосходящую скорость реакции. Только вот это спасало ровно до того момента, когда всё пространство вокруг заполнила колышущаяся туша.       — Вот и конец пути… — расслышал я слова Горастора, когда пасть червя уже обхватывала меня, и смыкалась, отрезая от внешнего мира. Навалилась чавкающая ядом и гноем тьма. Клыки твари заскрежетали по корпусу, обдирая и разрывая его. Я пытался уклоняться. Максимальная мощность оптических датчиков позволяла видеть пульсирующую глотку, куда меня всё сильнее затягивало. Это был настоящий провал в преисподнюю. В ту самую Бездну Зиоста, которую заполняло собой безразмерное тело червя, лишь малую часть которого он поднял в зал собора.       Но меч всё ещё оставался со мной. Надсаживая узлы и приводы, и собрал достаточно сил, чтобы всадить испещрённое письменами лезвие под основание вьющегося вокруг и пытающегося опутать и обездвижить меня языка. Раздвоенное острие вползло в мягкие внутренние ткани. Глубоко, под аккомпанемент сочной мелодии бульканья крови и брызжущего в пасть яда.       Тварь взвилась, наконец-то распробовав «угощение» — не так уж сладок я оказался! Но тут же заработали мышцы гигантской глотки. Червь уже не пытался разжевать меня, только протолкнуть внутрь, в таящееся где-то далеко внизу чрево. И это движение плоти оказалось настолько резким и мощным, что только благодаря магнитным захватам мне удалось удержать в руках меч. Тогда меня выдернуло вместе с ним, и с потоком тёмной крови, слюны и гноя увлекло во тьму пищевода.       Это было долгое, почти бесконечное падение. Порой я пытался ухватиться за выступы и неровности, или всадить в живую плоть свой меч, но лезвие рассекало мясо червя, вываливалось из него, как из размякшей ненадёжной тухлятины, и я продолжал уноситься вниз.       Пока не упал в залитую бурлящими соками пещеру — желудок червя, весь пульсирующий, постоянно находящийся в отвратительном движении.       Системы взвыли, сообщая о множественных повреждениях по всему корпусу — это немедленно взялась за свою работу плещущаяся вокруг кислота. Такими темпами существовать мне оставалось недолго.       Но куда отсюда можно было уйти? Как спастись?       Я огляделся, перекачивая всё больше мощи в оптические сенсоры. Это было необходимо, чтобы увидеть хоть что-то в царившей вокруг темноте… И я увидел…       Его.       Красный, как кусок сырого мяса, он вываривался во чреве ситхского червя. Весь какой-то бесформенный, бугристый. С лезущими наружу костистыми шипами. С безобразными наростами на широкой спине и плечах. И никак не получалось понять: добавляет ли ему уродства отдалённая схожесть с человеком, или, напротив, смягчает тошнотворные черты этого скорчившегося и исковерканного тела.       Это попросту не могло быть творением природы!       Любопытство толкнуло меня подойти ближе и заглянуть в лицо неподвижного создания. В нём, как и во всем остальном, я нашёл очень мало человеческого, и гораздо больше — звериного. Даже демонического. Глаза твари были, к счастью, закрыты, как и широкий рот. Прорези ноздрей не шевелились… Но я был уверен — оно вовсе не мертво.       Глубоко в грудь существа, прямо промеж рёбер, а также в его руки и мощную шею были загнаны многочисленные трубки, тянувшиеся к почти скрытому под вездесущей кислотой механизму. Нечто подобное я видел на Оссусе и Стигеон-Прайме, только в больших масштабах. Это были одни из адских машин ситхов, и они гоняли по трубкам и жилам существа те эссенции, что я ранее видел бурлящими в огромных мутных колбах. И всё это приводил в движение массивный амулет, похожий на золотого скарабея. Вонзив часть своих острых лапок прямиком солнечное сплетение существа, другими он перебирал вьющиеся вокруг трубки, и время от времени переставлял их, безжалостно загоняя в багровеющую плоть. Сочившаяся из открытых ран кровь и сукровица совсем не смущали это порождение ситхского искусства талисманов. Оно подчинялось каким-то своим далеко идущим планам. Или планам копшащихся где-то там, наверху, Вечных ситхов…       Очень хотелось надеяться, что они не убьют оставшуюся в одиночестве Леруж. Со мной определённо всё было кончено, но для неё я не хотел такой судьбы: не так уж она была замешана в самых жутких из моих преступлений, чтобы теперь расплачиваться жизнью.       Я снова взглянул на существо, и вдруг испытал совершенно человеческую, независимую от программ и систем злобу. Она была так сильна… Может, потому что злиться — проще всего, и можно, даже не имея ни грамма человеческой плоти, только по старой памяти. Такое вот наследство V0-LK’у от В… Вол…       Хм.       Как там, собственно, меня когда-то звали? И кем я был? Чем я стал, в общем-то, понятно: машиной для убийств. Через грубую силу, или через махинации... Что хуже — другой вопрос. Как и то, почему так случилось. Было ли это влияние холодного металла и программ, или мой собственный выбор? Или вектор движения задала пресловутая луна контрабандистов? Может, появись я в другом месте, в другое время, всё сложилось бы иначе. А так… Заигрался в гангстера. И подвёл Леруж… У других — у Десанна, Спаррова, Фзула, и даже AU-DT, — на данный момент дела обстояли не так уж плохо. В их распоряжении находился целый концерн по ковке денег и власти. Может, так и останется. Если их не сметёт Готра дроидов. Или какая-нибудь иная угроза.       А у меня оставался только меч ситхов. Зажатый в изъеденной желудочными соками руке, он оставался таким же, как прежде. Как тысячи лет назад, когда был создан. И в этот миг — здесь и сейчас, запертый в растворяющей меня Тьме, — я чувствовал себя буквально на его раздвоенном острие. Как лезвие чистой ненависти, которой требовался выход. И как можно скорее — до того печального момента, как кислота сделает своё дело, и я уже не смогу управлять разваливающимися конечностями.       — [В запуске процессов: отказано. Объёмы памяти: недоступно. Процессор не отвечает].       Что же, это я и так знал.       — [Запуск резервов… Провал. Критическая ошибка. Анализ состояния системы наведения… Модуль реакции… блоки манёвренности… Деактивировано. Ожидание ответа силового реле… ответ отрицательный].       Что-то ещё? А, конечно…       — [Подтверждение целей и задач… Отказано].       Последним сообщением напрочь отключающейся системы стало предложение отправить сигнал о своём местоположении и состоянии на ближайший звездолёт Торговой Федерации, в бессмысленной надежде, что этот «сдохший» юнит будет найден и реактивирован. Только вот никакое послание, кому бы ни было оно адресовано, не могло пробиться из Бездны Зиоста.       Всё здесь замкнулось само в себе.       Возможно, мне показалось, но откуда-то сверху — вместе со льющимися из пасти червя слюной, кровью и ядом — пролились отголоски заклинаний:       — Sutta Chwituskak…       Должно быть, ритуал продолжался… Что же, пусть получат мой последний «привет».       Один взмах — последнее усилие разваливающихся узлов и отказывающих приводов. И один удар — почти вслепую, потому что взор заслонили оповещения о крахе системы. Серое лезвие алхимическое стали прошило золотого скарабея, разбило кристалл на его спине, и вползло под рёбра создания. Скрежетнув о кости, оно проникло глубоко под твёрдые бугрящиеся мышцы, и скользнуло в сплетение напитанных колдовскими эссенциями органов. — Tsaiwinokka Hoyakut… — всё бесновались где-то культисты, но это уже было не важно. Искра, или последняя вспышка неконтролируемого перенапряжения в системе прошибла меня насквозь, обращая в ничто ошмётки брони, тут же пронеслась по мечу, и вгрызлась в багровую демонскую тушу, заставив её сначала сжаться в конвульсия, а затем — распрямиться во весь немалый рост. Взметнулись когтистые лапы. Последним, что я увидел, уже загнав меч в это уродство по самую рукоять, было дрожание тяжёлых век на кошмарном лице. Затем — только холодная и пустая Тьма.