Размышляя

— Почему ты тогда исцелил Скарамуччу?       Венти замирает на мгновение, смотря в бесконечно зелёную крону дерева. Ветерок слабо качает листья, и они шелестят, создавая особенную музыку. Солнце мирно поднимается над их головами, даря странно привычное тепло. Даже несмотря на вечное лето, путешественница до сих пор оглядывается на Драконий Хребет, ведь это то, как выглядели бы земли Мондштада, если бы две тысячи лет назад молодой Анемо Архонт Барбатос не пожелал подарить своим людям рай на земле. Это входит в её странную привычку: постоянно напоминать себе ценность того, что ты имеешь, даже если это не несёт какой-то посыл. — Я услышал голос Моны. Она кричала. Пронзительно громко. Мне показалось, что я снова переживаю тот самый день, и если не помогу Сказителю, то он умрёт, разбив драгоценное сердце. Я сделал свой выбор. — Что ты услышал от Моны? — Люмин любопытничает, прекрасно зная, что Венти ей доверяет. — Что ей жаль. Она каждый раз задирала его, даже если он приходил с миром. Они сталкивались, потому что им обоим было легче подраться друг с другом, чем поговорить, — Люмин вздрагивает, чувствуя что-то очень похожее. Стыд обжигает уши, — Ему было трудно просто признаться себе в том, что она привлекает его, что уж говорить об отношениях или чём-то большем. Она умоляла его дышать, жить дальше. Кричала, что простит ему всё, даже если он разрушит весь Тейват. Ужасная сила любви, — Венти пожимает плечами. Он кажется равнодушным, но Люмин прекрасно знает, что значит для него такое желание. — Ты сделал невозможное, Барбатос, — Люмин смотрит на него сосредоточенно, сжимая в руках музыкальный инструмент. — Да, но ведь я всё ещё Архонт, — он улыбается ей, и в этой улыбке чувствуется горечь, — Не сжимай лиру так сильно, пожалуйста, это нежный инструмент, требующий бережного отношения.       Люмин расслабляет руки и опускает взгляд. Они сидят в кроне огромного дерева, спрятавшись от глаз наблюдателей за плотной зелёной листвой, иногда кусающей за голую кожу. Свесив ноги с ветки, Венти играет простую мелодию, наслаждаясь моментом. Яблоки, украденные с винокурни, приятно пахнут, будоража аппетит. Люмин откидывает голову, опираясь руками на широкую ветвь, и начинает тихо напевать, вторя звуку лиры. Венти счастливо улыбается. Это он предложил ей сбежать ненадолго в Долину Ветров и спрятаться от всего. Скромная деревянная лира, парочка яблок в корзинке и хороший друг — то, что требовалось Путешественнице для расслабления.       Прошло чуть больше недели с появления девушки в городе свободы. Всё было почти как обычно. Она также берёт поручения у Катерины, помогает жителям города, навещает Кэйю и Джинн в здании штаба — что удивительно, ведь Кэйя почти всегда присутствует на своём рабочем месте. Только теперь она всё чаще появляется в исследовательской лаборатории ордена, дольше сидит в библиотеке Лизы, укрощая периодически появляющуюся жажду крупных сражений. С разрешения действующего магистра Люмин взялась за обучение новобранцев и рыцарей, нещадно нагрузив и себя их тренировками. Незаметно для всех в ней росло напряжение, которое она никак не могла унять. Венти тонко намекнул, что она уже берёт на себя слишком много, и вытащил на отдых. И хотя Путешественница ни на одно задание не отправлялась одна, он пригрозил сдать её Барбаре, совсем недавно взявшей будущую мать под наблюдение. — Вот мне интересно, — приятную опустошённость в размышлениях Венти прерывает совершенно беспощадно, — Барбара будет устраивать для тебя что-то на подобии курсов для молодых мам или нет? — О нет, — Люмин заливается смехом, представляя себя на таком мероприятии, — Не хочу даже представлять то, как она будет учить меня пеленать ребёнка, — они смеются уже вместе. — Неужели ни в одном из миров, который ты посещала, не было таких курсов, — Венти легко пародирует её голос, — Ты просто не можешь стать матерью, ничего об этом не зная. — На самом деле в одном мире я была в похожей ситуации. Только это было связано с Итэром. Ребёнка в итоге отняли. — Почему? — Венти поникает, он выглядит потерянным и непонимающим, когда резко разворачивается к девушке. — В том мире было что-то вроде легенды о двух божествах, которые благословят их земли и оставят наследие. Но была церковь, которая отрицала эту легенду, и нас почти сразу объявили еретиками. Итэру было очень тяжело. В итоге младенца принесли в жертву. Я думала, что убью всех, кто был к этому причастен, но брату становилось всё хуже. Тогда мы были вынуждены просто покинуть тот мир и двинуться к следующему. К тому же нам нельзя поддаваться унынию или гневу — хоть наши души и способны к очищению, мы тоже можем быть подвержены яду, эрозии. Мы были вынуждены оставить наших близких друзей и тех, кто был на нашей стороне, так что я могу только представить, что произошло после нашего ухода. Наверное, мир погрузился в последнюю агонию. Противники церкви столкнулись с её сторонниками, и началась настоящая война. Венти грязно ругается, припоминая все известные ему проклятья, пока Люмин тяжело вздыхает, вспоминая пустое выражение глаз брата, после того как кровь его ребёнка потекла с жертвенного алтаря. Небо горело синим и золотым, словно проклиная этот день остаться навсегда запечатлённым в памяти двух блуждающих звёзд. Мир, в котором законным признано существование только силы, дарованной одним неназванным богом, не смог принять истины: источники силы могут различаться. И Итэру с Люмин пришлось заплатить высокую цену за осознание другой истины: узколобые люди до ужаса жестоки. — Многие сторонники церкви не могли подобрать адекватных аргументов, чтобы противостоять набирающему силу сопротивлению. Ограниченные законами, которые они вбивали самим себе в головы с самого рождения, они могли только тупо и мерзко орать, едва связывая слова в предложения. Тогда я поняла, что разумная речь и адекватные аргументы не всегда помогают в конфликтах. Иногда грубая сила — лучшее решение, — Люмин сжимает руку в кулак, чувствуя силу текущую в её венах, — но мой брат другой. Иногда я не могу сказать, что творится в его светловолосой голове. Но, думаю, он бы сошёлся с кем-нибудь в духе Царицы. Венти болезненно усмехается, почти чувствуя удушающее влияние призраков прошлого, окружающих сгорбившуюся девушку. — Иногда достаточно лишь добра, — он кладёт руку ей на плечо, пододвигаясь поближе, — В этом есть смысл, ведь наша жизнь — череда событий, приводящих к своим итогам. Твоя сила — итог твоих путешествий и всего, что было в них, разве не так? Иногда нужно принимать жизнь такой, какая она есть. Сейчас у тебя совсем другие переживания, верно? — он широко улыбается, едва заметно играя бровями. — Всё-таки мой лучший друг абсолютно невыносим, — Люмин устало вздыхает, делая обречённое выражение лица, — когда-нибудь моё терпение кончится, и милое личико тебя не спасёт, — Венти лишь сильнее заливается смехом, увлечённо кивая такой угрозе. — Твоё выражение лица бесценно, Люм, — хохот барда распугивает сидящих где-то в бесконечно зелёных ветвях птиц. — Но каков твой вердикт о моих навыках игры на лире? — Венти стирает проступившие на глаза слёзы и становится серьёзнее. — Твои навыки восхитительны, Путешественница. Твои таланты столь необычайно разнообразны, что твоё божественное происхождение вскоре станет трудно скрывать. Будь милостива, Величайшая, не наказывай простого барда за его дерзкие слова, и он воспоёт твоё великолепие в веках, — кажется, театр одного актёра с Венти, в лице невероятного исполняющего, не закончится. В какое-то мгновение Люмин просто чувствует колючую тревогу где-то в сердце и напрягается. — Вам там очень весело? — Низкий мужской голос принадлежит Дилюку, и он явно раздражён. — Ой, — Венти сжимается, распахивает белоснежные крылья и взмывает в небо, продираясь сквозь плотную листву. — Милашка, он только что бросил тебя? — Лиза! — Люмин радостно вскрикивает и планирует вниз, бросаясь к женщине. Они обнимаются, пока Дилюк пристально рассматривает листву. — Где этот бессовестный? — Сбежал, — Люмин сильнее прижимается к груди Лизы и почти мурчит от удовольствия. Конечно, Венти не стоит использовать свои божественные силы, но, как архонт сказал, он клал на законы. Хотя девушку удивляет, что его ещё ни разу не поймали. Видели только облик, очень похожий на тот, что запечатлён в скульптуре на против собора, дальше слухов эта история не пошла. Возможно, что как бард, Венти задавал настроения сплетен. Люмин лишь улыбается вслед бегущим мыслям. — Ну что ты, милашка, неужели так сильно соскучилась по мне? — Лиза воркует, поглаживая Люмин по голове, — В последнее время тебя прямо-таки тянет на объятия. Кажется, капитану Кэйе тоже досталось немного твоих нежных объятий? — Спина Дилюка на мгновение каменеет, пока Люмин расплывается в улыбке. Конечно, она знает. — Да, Кэйе тоже досталось. Они с Лизой хихикают, поглядывая на насупившегося Дилюка. Примечательная картина. Совершенно уже взрослый мужчина смотрит куда-то в небо со сведёнными к переносице бровями. Люмин может назвать его выражение лица даже суровым, но она достаточно внимательна, чтобы заметить покрасневшие кончики ушей. Лиза, конечно же, прекрасно понимает мысли девушки. — Почему вы пришли? Что-то случилось? — Это неприятная новость, и мы не знаем, хочешь ли ты сталкиваться с Фатуи, поэтому предупреждаем, — лицо Дилюка мгновенно меняется, к спокойному радушию примешивается отвращение и злоба, — Сегодня вечером прибудет делегация с одним из Предвестников, — Люмин чувствует изменения настроений и с серьёзным видом кивает. — Я могу посидеть с Лизой в библиотеке. — Нет, милашка, я тоже буду на собрании. Не будет только Кли, её уже забрал Рейзор. — К чему такие приготовления? — Люмин недоумевает. — Скарамучча вчера пропал, а сегодня утром Мона получила от него сообщение, — Лиза склоняет голову, и её шляпа мягко качается, издавая тихий звон. — Он прибудет как официальное лицо, с ним будут ещё двое Предвестников, — Дилюк глубоко вдыхает и резко выдыхает, — я тоже хотел присутствовать, но я уже долгое время частное лицо, Фатуи об этом прекрасно известно.       Люмин кивает, поднимая глаза к небу. Лёгкий ветерок приятно оглаживает плечи. Знает ли Венти о том, что должно произойти в его городе? Поэтому ли он украл её утром? Или дух ветра всего лишь играется в бесконечном круговороте жизни? Тряхнув головой, девушка возвращается к друзьям. — Зачем они приезжают? — Это связано с Бездной. Участились появления Вестников Бездны, настолько сильных, что с ними почти невозможно справиться. Хотят получить информацию об обстановке у нас, но я им не верю, — Дилюк качает головой, складывая руки на груди, — уверен, есть что-то ещё. — Джинн очень переживает, милашка, — Лиза нежно касается щёк Путешественницы, — они и раньше пытались тебя убить. Их мотивы никому до конца не ясны, хотя ты и говорила, что у тебя сейчас нет с ними проблем, мы все очень переживаем. Конечно, если ты захочешь присутствовать, мы не посмеем тебе помешать. — Я понимаю, что если буду присутствовать вопросов будет больше, чем если меня не будет. Тем более, с кем прибудет Скарамучча? В городе будут просто тучи Фатуи, если сопровождения будет на трёх Предвестников. — Точно могу сказать одно, среди Предвестников будут Шестой и Одиннадцатый номера, а ещё некто под именем Колумбина, — Дилюк вздыхает, недовольно сводя брови, — Кэйя постарался с поиском информации, но мне сказал не всё. — Я бы на месте капитана тоже не всё тебе сообщала, — Лиза смеётся, нежно улыбаясь, — хорошо иногда выйти из библиотеки, но мне кажется, что пора возвращаться. Люмин, какое решение ты предпримешь? — Я посижу дома. Всё равно мне нужно подготовиться к урокам Барбары, — Они смеются, и смех их также лёгок, как подхваченные ветром одуванчики, также прозрачен и светел, как тонкие лучи восходящего по утрам солнца. Люмин пристально смотрит в свою душу, пытаясь найти волнения от упоминания Чайлда. И душа волнуется, жаждет, так кстати мелькают смутные воспоминания из чайника, над которыми Люмин ломала голову. Она не хочет встречать его сейчас, посреди медленно налаживающейся жизни, зная, что он уничтожит весь быт, разрушит хрупкое спокойствие и так сильно взволнует её, что она не сможет сдерживаться. Вся путаница, огромный клубок из чувств и эмоций девушки попадёт прямо к нему в руки. Она будет в его власти. — Я им даже завидую, — Скарамучча поправляет привычным жестом шляпу, проходя мимо. Ему нужно завести людей в город, желательно так, чтобы избавить себя от страданий Одиннадцатого. Прокляни его Селестия, ему нельзя даже повода для подозрений тому дать. Если Чайлд заметит хоть волос Путешественницы, то точно сойдёт с ума, умрёт прямо на месте. — Что-то заметил? — встревоженные голубые глаза тут же появляются рядом, словно по щелчку. — Тьфу на тебя, идиот, — Скарамучча устало злобен. Он лениво зыркает бешеным взглядом на Тарталью, и тут же закатывает глаза, — ты убийца или кто, недоумок? Сейчас ты даже на слугу Царицы не похож, вот-вот заплачешь. — Кто бы говорил, Ваше Низейшество. Ты сам в такой же ситуации. Ты, кажется, был расстроен утром, потому что тебя лишили ранних нежностей с астрологом. Я не прав? — Чайлд выпрямляет спину. Он выглядит потрёпанным, даже потасканным. — Ты всегда не прав. Кстати, выглядишь, как мусор. Когда прибудем в гостиницу, хотя бы ебло своё в порядок приведи, — Предвестник снова бросает косой взгляд. Не наблюдая никого, кроме слаймов, он коротко командует идти дальше.       Всё это время в Ли Юэ Чайлд изнывал. Он не знал, как добралась до Мондштада Люмин, как она там обосновалась, и всё ли у неё в порядке; чем она занимается в своём отпуске, с кем проводит время и нравится ли ей это. Ничтожные крохи информации Тарталья получал от Чжун Ли, который, впрочем, немного рассказывал, свято храня конфенденциальность Люмин.

«Если Путешественница захочет, она тебе напишет»

      Но желанное письмо не приходило. Чайлд Тарталья знал, что это бессмысленно, ждать письма от Путешественницы. Он даже представить не мог, как бы она могла его начать. «Дорогой Чайлд Тарталья…»? Болезненный смех распирал его изнутри каждый раз, когда он думал об этом.       Может быть, что он совершил ужасную ошибку? Может ли быть так, что она, такая жгуче сильная, уже выбрала кого-то? Тогда получалось, что в Мондштад девушка отбыла разгребать последствия его, Чайлда Тартальи, ошибки.       Каждый свой день он проводил, словно погружённый в странный водный пузырь. Время текло мучительно медленно, события едва намечались, не начинаясь, заканчивались, и совершенно ничего не происходило. Нечем было просто занять голову, отвлечься на мгновение, чтобы растянуть однотонные дни. Если бы его попросили вести дневник и описать, как он прожил эти дни, он не смог набрать слов хотя бы на одно полное предложение.       Ему только временами было жгуче сильно стыдно, что он не может сделать то, что хочет. Нарушить покой девушки, явившись к ней просто так, без приглашения, означало увидеть холод презрения в её глазах. Разве может быть что-то более ранящее, чем опустевшие золотые глаза?

«Ты жалок. Абсолютно точно. Соберись и сражайся. Бездна тебя этому учила? Ты должен быть несокрушим, Чайлд Тарталья. Ты обязан. Ты воин»

      Голос в голове упорно разлагал. Отвратительные интонации, преследующие с самой Бездны, сочились ядом.        «Не проще ли вырвать дорогие сердцу воспоминания и забыть человека, который отверг тебя?»       Аякс метался. Ему больно. Невероятно больно. Боль нарастала с того момента, как Люмин покинула Ли Юэ. И хоть его люди, видевшие её, утверждали, что ей ничто не угрожает, Тарталья не мог справиться с болью, которую он переживал под каждым своим именем. Всё остальное уже не имело значения. Он не мог работать, не хотел выходить к новобранцам. Даже будоражащий жар битвы потух. Он ничего не чувствовал.       Аякс завидовал. Не появляющийся в кругах Предвестников Скарамучча наслаждался обретенным счастьем так, словно заслуживал его. Его словно ничто не мучило, не грызло голову изнутри, задавая один и тот же изнуряющий вопрос. Ему не нужно было доказывать себе, что он достоин счастья, и Шестой просто жил, вкушая то, что получил. Аякс чувствовал отвращение, как яд, скопившееся у него на языке. Являясь лживыми, покрытыми кровью и проклятьями, жестокими, без души и сердца, презираемые всеми, разве имеют они право на счастье?       Аякс упорно отдавался бумажной надоевшей работе, в стремлении забыться и хотя бы на мгновение не обращаться мысленно к тёплым золотым глазам, к изменениям выражений её лица, к эмоциональности, к выразительно вздёрнутой брови, к уверенным и чётким движениям и взгляде без сожалений. Он так сильно тосковал, что сам боялся этой пустоты, образовавшейся так быстро и так безосновательно. Когда? Почему? Может, путешественница просто не сказала ему о таланте влюблять в себя людей? — Ты задрал, — Скарамучча появился перед ним посреди недели, сильно удивив своим продолжающимся существованием. — Что тебе от меня нужно? — Тарталья лишь устало вздохнул, не поднимая головы. — Через пару дней мы отправляемся в Мондштад. Есть свободное место. Поэтому собирай своё говно в кучу и готовься. — Я ей не нужен, — Предвестника размазало по столу. — Ты туда работать едешь, придурок, не разводи тут сопли. Если ты просидишь здесь хотя бы на пару дней больше, начнёшь живьём гнить. Поговори с ней что ли, язык тебе для чего?       Тарталья никогда в жизни, ни мгновения, ни секунды, не мог даже представить, что советчиком в такой ситуации ему станет злобный гном в шляпе, способный убить одним лишь взглядом, но вся происходившая с ним ситуация просто кричала ему об обратном. — Она мне даже не пишет. — Ты тупой? Сколько она живёт, сколько ты. Тему болезненности сближений при бессмертии можешь обсудить со своим любимым божком, хотя о подобном профессионально рассказывает Её Светлость Царица. Можешь смотаться домой и спросить у Богини Любви о романтике, если свои мозги совсем не варят. Почему я должен помогать тебе разгребать твоё дерьмо? — Потому что это сказывается на продуктивности организации? — Чайлд просто сделал слабое предположение и тут же получил по голове. — Вот именно. Тебя размазало, как говно по просёлочной дороге, никто не умер, в конце концов. — А если она меня ненавидит?       Скарамучча не мог сказать только одну вещь: она бы, вероятно, уже свернула шею недогадливому Предвестнику, если бы ненавидела его. Она бы уничтожила всё, что ему дорого, растоптала его воинскую гордость и подчинила его силу. У неё во взгляде столько силы, что она могла сокрушить богов, что уж говорить про Предвестников. Было бы так приятно свернуть ей шею в доказательство своего превосходства.       Шестому оставалось лишь злобно зыркать на поникшего Чайлда. — Ты воин, Бездна тебя возьми, почему ты не сражаешься?       Чайлд не ответил. Он отвернулся, тяжело вздохнул и замер, как-то странно сгорбившись. Заносчивый, громкий, он всегда уверенно заявлял о себе, но после того самого случая с Люмин, его характер словно подменили. Он стал тише, чаще уходил в свои мысли. Скарамучча даже испугался в какой-то момент, может ли подобное случиться и с ним, но взглянув на Мону, он отмёл все сомнения.       Были ли такие последствия любви основой изменений политики Царицы? Шестой всё чаще задумывался над этим и не мог найти ответа. Конечно, как божество, как Богиня Любви, она пережила немало страданий, но все Архонты страдали, теряли друзей, веру, возлюбленных. И никто не менял политику, направляя её против Селестии. В своих размышлениях Скарамучча пришёл к одному простому, обобщающему выводу: любовь — сила, с которой просто необходимо считаться. Она способна изменить человеческую натуру, способна заставить человека совершать безумные, необдуманные вещи, страдать, вспоминать прошлое и делать то, что совсем не нужно. А некоторые ещё и тупеют безбожно. Как Чайлд.       Обложив незадачливого Предвестника отборным матом, Скарамучча приказывает людям двигаться дальше.       Солнце медленно садится, желтея, краснея и пропадая за горизонтом. Звёзды вспыхивают в небе бессчетным количеством искр, расцветают созвездия, и Скарамучча иронично смеётся. Группа Фатуи вступает на мост, перед глазами появляются стены крепости, слышится шум и веселье, людские голоса и пение. — Празднество? Мы этого не знали, — Скарамучча смеётся, реагируя на невежество своих людей. — Вы шли в город вина и песен, свободы, даже не представляя, что он из себя представляет? Тут почти каждая ночь является праздником.       Стоит им ступить на каменную плитку, которой вымощен город, как звуки стихают. Мрачные, в тёмных одеждах и с масками на лице, они резко выделяются на фоне открытых жителей Мондштада. Взглядом Шестой находит знакомую синеволосую макушку и успокаивает сердце. Тарталья рядом с ним ускоряется, постоянно оглядываясь. Он всматривается в окна домов, в людей в толпе, в сидящих в «Охотнике». Только Колумбина равнодушна и устремлена к цели. В городе свободы её ничто не держит, нет ничего дорого.       Люмин выглядывает из-за угла, всматриваясь в площадь. Танцующие расходятся, уступая место отряду Фатуи, им навстречу выходят Джинн, Кейя и Эола. Кажется, что против такого количества воинов выставлять на приветствие всего трёх рыцарей неразумно, но Люмин знает, что в толпе танцевавших затерялись рыцари.       Она вздыхает, прячась за домом. Она слишком долго сидела с Лизой и Ноэлл, к ним заглядывала Фишль, Эмбер. Все сильно устали, готовясь к приходу Фатуи, и именно Эмбер поделилась информацией о количестве людей в отряде и его боевой мощи. Конечно, три Предвестника это невероятно сильно, но если подумать, Люмин готова взять на себя одного конкретного, если вдруг организация из Снежной решит напасть на город. Они ведь психи в конце концов.

«И ты чертовски сильно хочешь одного из них»

«Это нормально, расслабься. Разве это не возбуждает?»

      Девушка старательно старается просто дышать, отгоняя назойливые мысли. Эта странная идея, сидящая на подкорке, в самом подсознании, не даёт Люмин покоя. Вдруг её привлекает только его сила, отсутствие тормозов и безумие? Если на самом деле ей не интересен его внутренний мир и то, насколько он сломлен? Столетиями она просто насыщалась эмоциями, как едой или водой, делала странные или ужасные вещи совсем обыденно.       Является ли то, что она чувствует настоящей любовью или это просто страсть, совершенно поверхностное влечение, желание и жажда тепла другого тела? Она снова выглядывает, проклиная библиотеку Лизы. Люмин уверена, там находится временная петля, не меньше, иначе другого объяснения пролетающим, как ветер, минутам у Путешественницы нет.       Она оглядывает толпу и слишком поздно осознаёт, что она знает, что ищет только одного человека. Люмин с наслаждением впивается в его лицо, рассматривая уже знакомые черты. Копна рыжих спутанных волос, которые всё равно на ощупь всегда мягкие. Синие глаза, в которых плещется беспокойство. Он слегка словно похудел, пока они не виделись. Люмин не может оторвать взгляда. Он ищет кого-то взглядом. Постоянно крутит головой, вытягивая шею, вглядывается в тёмные переулки. Сердце сладко замирает и приятно пропускает удар, щемя. Путешественница чувствует, как краснеют щёки. Он страдает, вероятно, из-за неё. Эта мысль причиняет боль и Люмин снова скрывается за углом. Ей нужно уходить.       Чайлд же кожей ощущает на себе чей-то пристальный взгляд, лелея в душе, как в колыбели, чтобы это оказалась Люмин. Он упорно ищет её взглядом и не может найти, чувствуя, как нарастает разочарование. Ничего, он пробудет с делегацией в Мондштаде не одну ночь. Может быть, он сможет увидеть хотя бы её тень или отблеск света, который она несёт. — Не могли ли бы вы выделить нам несколько комнат в отеле? — Скарамучча старается звучать вежливо, но вместо этого постоянно прикусывает себе язык, — сейчас уже поздно, да и наши переговоры могут затянуться. — Мы сможем разместить несколько человек в отеле «Гёте», однако на всех комнат может не хватить, — Джинн кивает, рассчитывая количество прибывших в мыслях, — вы, вероятно, будете жить отдельно? — Весьма проницательно, — Скарамучча ухмыляется. Конечно же он не будет ютиться в клоповнике, а пойдёт к себе домой. — Тогда Одиннадцатый Предвестник может выбрать несколько человек. Они будут жить с ним в отдельном доме, остальные пройдут с госпожой Колумбиной в отель.       Члены делегации мирно переговариваются, решая между собой. Шум, создаваемый людьми похож на мерный шум моря, и Джинн будто успокаивается. Опускаются плечи, она чувствует, как напряжение медленно падает.       Дверь за спиной Люмин захлопывается в тот самый момент, когда группа Фатуи заворачивает на её улицу. Кэйя небрежно ведёт плечами, присвистывая простую мелодию. Чайлд полностью погружается в свои мысли, даже не замечая, как краснеют сопровождающие, косо поглядывающие на фигуру капитана. — Комнаты в домах в Мондштаде небольшие, зато сами здания вместительные, — Кэйя улыбается, склоняя голову, — Если хотите спать спокойно — лучше плотно закройте уши, ночами у нас может быть шумно.       Кажется, что во фразах капитана нет ничего странного, он небрежен в обращениях, краток и информативен. Прохладный ветер, кусающий за щёки, совсем его не волнует, и он сбрасывает с плеча меховушку. Он выглядит раздражённым. — Чайлд Тарталья, — Предвестник вздрагивает, отзываясь наконец, — Как вам уже известно, собрание назначено в полдень, постарайтесь не опаздывать. Также нам будет необходимо всё ваше внимание, Одиннадцатый Предвестник.       Тарталья раздражённо скрипит зубами, мысленно проламывая Кэйе череп. Он сдерживается по нескольким причинам, но всё равно одаривает капитана своим любимым звериным оскалом. Чувствующие его настроение подчинённые неприятно дрожат за спиной. Конечно, всплеск насилия во время дипломатической миссии просто неуместен, но даже за пределами Фатуи Тарталья известен за то, что не умеет себя сдерживать. Но не сейчас. — Было бы неплохо проверить ваше внимание в поединке, капитан, — он улыбается, почти очаровательно, и Кэйя еле сдерживает смешок. Жажда крови, подавляемая горем всё это время, забурлила, медленно отключая тормоза.       Нет, Люмин рассказывала, Кэйя не из тех людей, кто развязывает драку посреди улицы. Он будет тихим, информационный червь, который дождётся подходящего момента для удара. У них разные стили боя.       Чайлд вдруг чувствует кожей тот самый взгляд. Навык, развитый ещё в Бездне, навык, похожий на шестое чувство.       Это Люмин. Она рядом, возможно, смотрит на него из окна, совсем близко. Ему нужно только поднять голову и найти светлые волосы, пахнущие травой и ветром, он помнит это, наткнуться на золотой уставший взгляд. Он уверен, он почувствует спокойствие и радость. Она ведь цела, здорова. Счастлива ли она? Неужели она действительно вернулась в Мондштад к кому-то, кто ей дорог? Взгляд сам возвращается к капитану Кэйе, словно оценивая. Тот удивлённо приподнимает брови, и Чайлд прощается, приказывая сопровождающим заходить.       Чайлд не будет делать поспешные выводы, он не будет ошибаться, он должен узнать хотя бы что-нибудь перед тем, как хоронить надежды о совместном счастье.       В доме напротив наконец-то меркнет свет. Люмин отходит от окна, вгрызаясь в спелый закатник, сдерживая голодный рык. Липкий сок стекает по пальцам, девушка морщится, еле успевая слизывать крупные капли. Паймон смеётся где-то над ухом. — Ты похожа на дикого зверя, Люмин. — Ничего не говори, притащи мне мяса с яблоками, — Паймон снова смеётся. Она даже рада, что теперь путешественница больше похожа на неё, и когда первое волнение прошло, она сама начала предлагать девушке разную странную еду. Они постоянно готовили слаймов, получили по специальной доставке новинки Сян Лин. Люмин легко и с удовольствием научилась готовить особенные блинчики Ноэлл, которые иногда отдавали рыбой. — Ты уверена, что хочешь мясо, а не морепродукты? — Уверена, скорее, иначе я тебя зажарю, -безобидная угроза смешалась со звонким смехом Паймон, и она выскочила в окно, кружась в ночном свете.       Створки окна хлопают, слышится сдавленный удивлённый вздох. Люмин удивлённо выглядывает из окна, замечая в окне напротив Чайлда. Он провожает взглядом фею и выглядит взволнованным, словно не решаясь поднять взгляд к окну, из которого вылетела фея. Люмин подсознательно кладёт руку на живот, нежно улыбаясь.       Конечно, такая смешная глупость могла произойти только с ней. Сейчас Тарталья смотрит на девушку во все глаза, сжимая сильными руками подоконник до хруста. Он влюблён. Совсем как подросток, девушка клянётся, что он даже не дышит, замерев в этой минуте, как в самом драгоценном видении. Может ли он заметить в ней изменения? Чуть отросшие волосы, щёки, за которые её старательно таскала Лиза. Общие изменения, которые, парадоксально, не может заметить человек, так слепо её запоминающий.       Он лишь любуется, наблюдая за игрой холодного белого света в теплых золотых глазах, запоминая, как ветер касается округлых плеч и мечтая оказаться там, рядом с ней.       Мечтая снова сразиться с ней и увидеть всё, на что она способна, просто увидеть выражение её лица, искажённое битвой. Он просто хочет ощутить её, убеждаясь, что увидеть — недостаточно. Огромное количество слов застревают ещё в горле, и они лишь смотрят друг на друга, слушая приглушённые голоса гуляющих на улицах.       Глаза Чайлда цепляются за что-то в её образе. Другое платье, свободное, кажется, сидит на ней совсем иначе. Он точно может это сказать. Девушка замечает изменения в его взгляде и опускает руки на живот, постепенно отходя от окна. Она не готова раскрывать маленький секрет именно сейчас и именно таким образом, как бы сильно ей не хотелось, как бы не было велико её желание просто прижаться к нему всем телом и сжать руки, до хруста, просто осознавая, что он рядом.       Но она отходит от окна, садится на кровать и просто смотрит в бесконечную пропасть звёзд. Паймон вскоре влетает в окно, умело балансируя двумя тарелками мяса с яблоками. Она заливисто хохочет. — Люмин, Сара кормит нас с тобой просто так! Говорит, что ей ничего не жалко для героя Мондштада, тем более, хм, как она это сказала, — Пайон задумывается, пока ставит тарелки на стол, а Люмин мысленно умоляет её не быть такой громкой, — а, точно! Ведь у тебя скоро прибавление! Если твой ребёнок обеспечит мне бесплатное питание, я буду его нянькой, — Фея хихикает, прикрывая рот рукой. Люмин улыбается ей в ответ, не в силах ничего сказать. Конечно, Паймон умеет быть засранкой, но сейчас ситуация полностью выходит из-под контроля. Из окна доносится громкое хлопанье, встревоженные голоса и мощный гул. Тарталья в один рывок пересекает городскую стену и скрывается в легкой дымке.       Люмин может лишь тяжело вздыхать, стараясь не сильно раскрывать перед Паймон раздирающие её эмоции, так не вовремя поглотившие девушку. Она молча берёт тарелку с едой и вдыхает плотный запах мяса, смешанный со сладостью яблок и чувствует, как сжимается желудок. Она оказывается, так голодна.       Одно она могла сказать точно: он всё слышал. Не нужно обладать огромными знаниями о человеческой натуре или невероятным опытом, чтобы понять, как он шокирован. Он выпрыгнул из окна и скрылся в неизвестном направлении. Какие мысли наполняют его голову сейчас? Что он чувствует, услышав такие новости? Он сметён? Недоволен? Возможно, чувствует раздражение или страх?       Люмин не может предположить, ей остаётся только надеяться, что его чувства не связаны с отвращением и презрением. Она смотрит в окно, не замечая встревоженного взгляда Паймон. — Э, Люмин? Что-то случилось? Ты выглядишь встревоженной, — фея оставляет тарелку с едой на тумбочке и подлетает к девушке, тревожно заламывая руки. — Всё в порядке, Паймон, не переживай, — Люмин устало прикрывает глаза и тоже отставляет тарелку, — Просто мне кажется, что твои слова услышал человек, от которого я скрывалась. — Он из Фатуи? — Паймон подскакивает, взрываясь возмущением и гневом, — Ты о чём вообще?! — Да, Пайм. — Хочешь мне сказать, что отец твоего ребёнка — Фатуи? — Фея так возмущена, что даже не сопротивляется, когда Люмин закрывает ей рот рукой и тихо прикрывает открытое окно. — Ты явно хочешь, чтобы эта новость стал всемирным достоянием. — Я не верю. Ты не могла настолько потерять рассудок. Это просто невозможно! И кто это? Только не говори, что ходячий кошелёк! Я его на эксперименты Альбедо отправлю! Паймон продолжает беспорядочно вопить, изрыгая страшные проклятия и ужасающие варианты безрадостного будущего Тартальи, пока девушка мирно размышляет над странным чувством удовлетворения, которое смешивается с чувством вины и превращается в невероятный коктейль. «Ты не могла настолько потерять рассудок?» «А был ли он у тебя изначально?» «Что если твой недавний сон не просто сон?» «Ты ведь не можешь отвечать за свои воспоминания»       Люмин хватается за голову и весь звук неожиданно замирает. Паймон возвращается к еде, старательно игнорируя путешественницу, но девушка знает, что через пару часов фея подлетит к ней и тихо попросит. — Пожалуйста, будь честна со мной. — Пожалуйста, будь честна со мной.       Люмин как-то дёргано улыбается и выглядит очень виноватой. — Чайлд Тарталья, Одиннадцатый Предвестник, отец моего ребенка, только что, вероятно, слышал твою пылкую речь. Он временно поселился в доме напротив, пока Фатуи с Орденом решают свои политические вопросы.       Паймон выглядит виноватой, и Люмин тянет к ней свои руки. — Не переживай. Я всё равно хотела ему это рассказать. Точнее, я должна. Я не знаю, мои собственные чувства сильно спутались. Думаю, я даже могу сказать, что люблю его. — Боги, это так странно и глупо, — Паймон всхлипывает, крепко обнимая девушку, — Ты только скажи, если он тебя обидит. — Если он меня обидит, он недолго будет живой. Я знаю. — Я не знаю, ты уверена? Это ведь так опасно, и он сам очень опасен. — Паймон! Не вешай нос. Разве не я надираю ему зад каждую неделю? Разве не я сражалась с драконом? Разве не я выступала против Предвестников? Я справлюсь со своими чувствами и долгом. — Я буду тебе верить, Путешественница. Теперь вам точно нужно будет встретиться. — Да.       Они засыпают, обнимаясь, пока лунный свет мягко растворяется под напором рассвета и восходящего солнца. Так каждый раз, когда одна сила сменяет другую, наступает момент их смешения.       Можно ли назвать этот процесс похожим на творение?