Глава 5

      Октябрь выдался на редкость щедрым на солнце. Такие дни всегда обманчивы — кажется, будто лето решило задержаться, но ветер уже пахнет иначе: прелыми листьями, первым утренним туманом и чем-то горьковатым, отчего хочется кутаться в шарф и пить кофе с корицей. В субботу в три часа дня они встретились у Кэрри. Квартира подруги всегда была для Элис отдельным миром — маленьким, ярким и немного безумным, как его хозяйка. Порог переступаешь — и будто попадаешь в шкатулку, где каждая вещь хранит свою историю. Прихожая встречала смешными крючками для ключей в виде кошачьих лапок и вешалкой, которую Кэрри собственноручно покрасила в мятный цвет — «чтобы не было скучно». Дальше открывалась гостиная, и здесь начиналось настоящее царство уюта.       Тысяча мелочей, каждая со своей историей: статуэтки из поездок, засушенные цветы в рамках, открытки, приклеенные к холодильнику на магнитах: одни с видами Праги, где Кэрри ни разу не была, но «когда-нибудь обязательно поеду, а открытки пусть полежат», другие — смешные, с подписями от руки: «Не грусти, котик», «Вытри лапы», третьи — просто красивые, с акварельными цветами. Рядом пристроилась фотография самой Кэрри в огромных солнцезащитных очках и дурацкой шляпе — «шедевр уличной фотографии», как она это называет. На одной из стен висела целая коллекция фотографий, собранная без всякой системы: распечатки, даже вырезки из журналов. Элис каждый раз находила здесь что-то новое — сегодня её взгляд упал на снимок, где они вчетвером сидят в какой-то забегаловке, все сонные, без макияжа, но счастливые. Тогда она ещё не знала Грейсона. Тогда Макс ещё был рядом. Она отвела глаза. Сегодня в квартире пахло яблочным пирогом и корицей. Кэрри, вопреки обыкновению, не носилась по комнатам с криками «ой, я ничего не успеваю!», а спокойно хлопотала на кухне, время от времени выглядывая в гостиную и сверяясь, всем ли хватает чая. Элис пришла первой, скинула туфли у порога, прошла босиком по тёплому ковру и устроилась в углу дивана, подтянув колени к подбородку. Здесь, среди этих пёстрых подушек и запаха пирога, даже мысли становились тише. Николь прибежала через десять минут — с мятой папкой под мышкой и извинениями, которые рассыпались быстрее, чем она успевала их произносить.       — Работа, — выдохнула она, кидая папку в угол. — Я её ненавижу. Не мою конкретную, а в принципе. Как понятие.       — Садись и не умничай, — Кэрри высунулась из кухни с чайником в руке. — Пирог через пять минут. Мэдисон появилась последней — с пакетом безлактозных печенек («Кэрри, я тебя люблю, но от твоего пирога у меня изжога, так что я подстрахуюсь») и странным выражением лица. Кэрри, которая зачем-то пошла открывать дверь вместе с Мэдисон (хотя та прекрасно справлялась сама), вернулась в гостиную с видом нашкодившего котёнка — будто знала что-то, но не решалась сказать. Они переглянулись. Мэдисон кивнула — едва заметно, но разрешающе.       — Вы чего? — спросила Николь, едва они уселись. — Кто умер?       — Никто не умер, — отмахнулась Кэрри, но голос у неё звенел, как натянутая струна. Она плюхнулась в кресло, поджала под себя ноги. — Мы Макса встретили. Элис, которая как раз подносила чашку с ромашковым чаем ко рту, замерла.       — Что?       — Вчера, — сказала Мэдисон, откидываясь на спинку. — Зашли в тот самый торговый центр, помнишь? Кэрри надо было забрать заказ с косметикой. И он стоял у фонтана. С собакой.       — Чарли, — тихо сказала Элис. Сердце кольнуло — не больно, скорее, как укол булавкой: коротко и остро. — Золотистый ретривер.       — Точно. — Кэрри кивнула. — Мы сначала хотели сделать вид, что не заметили. Но он нас увидел. Помахал рукой и подошёл.       — И что? — Николь подалась вперёд.       — Подошёл и сказал: «Привет, девчонки. А я вас искал». — Мэдисон усмехнулась. — Представляешь? Не «случайно встретил», а «искал». Мы переглянулись, конечно. Кэрри спросила: «Зачем?» А он говорит: «Соскучился. Вы же теперь не звоните, не пишете. Как будто нас и не было».       — И вы? — спросила Элис, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       — А мы сказали, что у всех своя жизнь, — ответила Кэрри, теребя край пледа. — Он кивнул, улыбнулся — знаешь, Эл, той своей грустной улыбкой, от которой у меня сердце разрывалось, когда вы расстались. И спросил про тебя.       — Про меня?       — «Как она?» — сказал, — Мэдисон передразнила интонацию Макса — чуть приглушённую, с той надрывной хрипотцой, которая всегда появлялась у него, когда он волновался. — А потом сам добавил: «Нет, не отвечайте. Я знаю, она сильная. Она всегда была сильной. Просто иногда сильным людям нужен кто-то рядом, кто напомнит, что можно быть слабыми». Элис опустила взгляд в кружку. Чай остыл, на поверхности застыла тонкая пенка.       — И что вы ответили ему на это?       — Правду, — пожала плечами Мэдисон. — Сказали, что ты счастлива. Потому что так и есть. Или нет? Кэрри бросила на неё укоризненный взгляд:       — Мэд, ну зачем ты так?       — За правду, — отрезала та без тени сомнения. — Элис имеет право знать, что мы сказали. Элис молчала. Где-то внутри, в том углу души, который она считала давно запертым, что-то шевельнулось. Не любовь — нет, любовь прошла, рассыпалась, как пепел. Но было что-то ещё — тёплое, щемящее, похожее на благодарность за то, что когда-то он был рядом и она не была одна.       — Он ещё про машину говорил, — вставила Кэрри. — Сказал, что продал ту, на которой вы ездили за город. Слишком много воспоминаний, говорит. Теперь ездит на старой «Тойоте», которую взял у отца.       — А собаке купил новый ошейник, — добавила Мэдисон. — Сказал, что старый потерял… в тот день, когда ты ушла.       — Я спросила, есть ли у него кто-то, — Кэрри покосилась на Элис, проверяя реакцию. — Он сказал: «Нет. Пока нет. Может, когда-нибудь потом». И так на Чарли посмотрел, будто она была единственной, кто у него остался. Элис провела пальцем по краю кружки. Взгляд снова упал на стену с фотографиями — она нашла себя на одном из снимков. Тогда она ещё не знала, что будет.       — Знаешь, — тихо сказала Николь, глядя на подругу с той мягкостью, на которую способна только она, — Макс спрашивал не просто так. Он всё ещё помнит. Всё ещё надеется. Люди не меняются.       — Я тоже помню, — ответила Элис. — Но это не значит, что надо возвращаться. Она отодвинула кружку, посмотрела на подруг. Мэдисон сидела, скрестив руки на груди — вся в своей вечной броне. Кэрри притихла на диване, прижав к себе подушку. Николь мягко улыбнулась, встретив её взгляд.       — Он сказал, что желает тебе счастья, — тихо добавила Кэрри. — Настоящего. Чтобы ты улыбалась. И чтобы тот, кто рядом, тебя берег.       — Передайте ему спасибо, — сказала Элис. — Если ещё увидите. Передайте, что у меня всё хорошо. И Чарли пусть чешут за ухом. Он это любит. Мэдисон кивнула. В её глазах впервые за вечер промелькнуло что-то похожее на одобрение.       — А ты бы хотела его увидеть? — спросила Кэрри осторожно. Элис задумалась. Подняла глаза к потолку — там, у Кэрри, висели маленькие гирлянды с лампочками-звёздами, выключенные сейчас, но в сумерках они загорались и создавали иллюзию ночного неба в комнате.       — Не сейчас, — наконец сказала она. — Может быть, когда-нибудь потом, когда будет меньше вопросов и больше ответов.       — А теперь давайте есть пирог, — объявила Кэрри, вскакивая с кресла. — Потому что я его пекла, между прочим, и если вы не оцените, я обижусь. Она умчалась на кухню и через минуту вернулась с огромным блюдом, с которого поднимался пар. Пирог был золотистым, рассыпчатым, с хрустящей корочкой — настоящий шедевр, которым Кэрри могла гордиться. Они говорили ещё около часа. О пустяках, о работе, о том, что Николь наконец выгнала Джастина, потому что «спорт — это прекрасно, но когда парень берёт гантели на ночь в спальню — это перебор». Кэрри показывала фотографию нового парня, которого поймала в приложении для знакомств — «он похож на серфера, хотя живёт в Омске, представляете?». Мэдисон жаловалась, что в прошлые выходные у неё заглох мотоцикл посреди трассы — пришлось толкать три километра до ближайшего сервиса. «Хорошо, что каблуки не надела, — философски заметила она, — а то было бы совсем весело». Элис слушала, улыбалась, помогала Кэрри собирать со стола. И чувствовала, как внутри что-то выравнивается. Приходит в баланс. Мир не рухнул из-за того, что Макс всё ещё помнит. И не рухнул из-за того, что Грейсон продолжает появляться в её жизни. Она ещё не знала, к чему это приведёт. Но впервые за долгое время ей не хотелось загадывать наперёд.       — Кстати, — Кэрри поджала под себя ноги, — вы смотрели новый фильм ужасов? Говорят, там такое, что до утра не уснёшь.       — Я после работы сплю как убитая, — пожала плечами Мэдисон. — Меня даже взрывом не разбудишь.       — А я боюсь, — призналась Кэрри. — Но всё равно хочу посмотреть. Элис улыбнулась:       — Хочешь, сходим вместе как-нибудь? Кэрри просияла как ребёнок. Она вскочила с дивана и кинулась к подружкам, сгребая их в охапку — растрепанную, тёплую и бесконечно родную.       — Девочки, я вас так люблю! — выдохнула она, прижимаясь то к одной, то к другой. — Вы у меня самые лучшие. Самые-самые. Мэдисон, оказавшаяся в самом центре объятий, сначала попыталась возмутиться:       — Кэрри, ты меня задушишь… Но голос дрогнул, и она всё же обняла в ответ — коротко, но крепко. По-своему.       — Ладно, — буркнула она в её макушку. — Тоже тебя люблю. Но если в кино начнёшь визжать — отрекусь.       — Я тихонечко, — пообещала Кэрри, сияя. Николь, которую тоже прихватили в общую кучу, только покачала головой, но улыбнулась той своей мягкой улыбкой — и молча погладила Кэрри по спине. Она не умела говорить громких слов, но её объятия всегда говорили сами за себя. Элис засмеялась — тихо, тепло. Кэрри пахла корицей и яблоками, Мэдисон — кожей и чем-то мужским от её мотоцикла, Николь — привычным цветочным ароматом, который у неё был всегда, сколько Элис её помнила.       — Я тоже вас люблю, — сказала она. И в этом «тоже» уместилось всё: и благодарность, и усталость, и надежда. И то, что она не умела говорить вслух.

***

      Уходить не хотелось. Но сумерки сгустились, и Николь напомнила, что завтра всем рано вставать. У подъезда они обнялись — по очереди, крепко, как обнимаются только те, кто видел друг друга и в горе, и в радости.       — Ты справишься, — сказала Кэрри на прощание, сжимая её ладони. — С кем бы ты ни решила быть. Элис не ответила. Только кивнула и пошла к машине, чувствуя на спине взгляды подруг — тёплые, как плед в холодную ночь. Дома её ждала тишина. Не та пустая, от которой хочется включить телевизор, лишь бы кто-то говорил. А другая — тягучая, тёплая, как вода в летнем озере. Тишина, в которой можно наконец выдохнуть и просто побыть собой. На подоконнике стояла забытая кружка с заваренным с утра чаем. Элис поморщилась, вылила его в раковину и поставила чайник заново. Пока ждала, переоделась в домашние шорты и мягкий свитер, который помнил ещё студенческие времена. Ткань приятно обнимала плечи — как напоминание о том, что было раньше. Телефон на тумбочке мигнул экраном. Она видела это краем глаза, но не торопилась. Сначала заварила ромашку — любимую, с мёдом и долькой лимона. Потом забралась с ногами на подоконник, укуталась в бабушкин плед — растрёпанный по краям, переживший столько стирок, что стал мягче любой новой вещи. Ночной город за окном жил своей жизнью. Где-то сигналили машины, где-то внизу смеялась компания, лаяли собаки. Элис смотрела на огни и думала о том, как странно устроен день: сначала тепло подруг, их объятия и смех, потом пустая квартира и ромашковый чай. Два мира, которые пока не могли смешаться. Она взяла телефон. Одно сообщение. От него.       — «Сегодня был долгий день. Я думал о вас. Хорошо, что есть суббота — можно остановиться и выдохнуть. Спокойной ночи, Элис». Она прочитала первый раз — быстро, холодным умом оценивая: «достаточно вежливо, ничего лишнего, точнее не скажешь». Второй раз — медленно. С каждым словом, с каждой буквой. И где-то между второй и третьей фразой внутри шевельнулось то самое — щемящее, тёплое, которое она так старалась не замечать. Потому что оно пахло бедой. Или счастьем. Элис уже не различала. Пальцы замерли над экраном. Она перечитала сообщение в третий раз — уже просто так, без какого-либо анализа. Представила, как он сидит где-то там, в своём большом доме, смотрит на тот же город и думает о ней. Ответила коротко. Так, чтобы не выдать лишнего.       — «И вам спокойной ночи. Грейсон». Курсор моргнул. Она могла добавить что-то ещё. «Спасибо», «мне было хорошо сегодня», «я думала о вас». Но слова застревали в горле, потому что каждое из них было шагом в ту сторону, куда она не была готова идти. Она положила телефон на подоконник экраном вниз, чтобы не видеть, загорится ли ответ. Потянула ещё горячий чай. Уставилась в окно, где огни города казались далёкими и чужими. Пусть будет так, как будет. Эту фразу она повторяла себе всё чаще в последнее время. И каждый раз она звучала чуть меньше как надежда и чуть больше как смирение.

В то же самое время. В другом конце города.

      Грейсон сидел в кожаном кресле перед панорамным окном. За спиной горел камин — единственный источник света в комнате. Огни города внизу казались россыпью драгоценностей, рассыпанных кем-то небрежным. Телефон лежал на подлокотнике, экраном вверх. Он перечитал её ответ уже в пятый раз. «И вам спокойной ночи. Грейсон». Коротко. Сухо. Идеальная вежливость человека, который не хочет ранить, но и не хочет сближаться.       — Иди ко мне, — раздался голос с кровати. Марисса. Или Марго. Он уже забыл. Длинные светлые волосы разметались по подушке, шёлковая простыня сползла до талии, открывая изгиб бедра. Она смотрела на него томно, с той привычной уверенностью женщины, которая знает, что её не отвергнут. Грейсон отложил телефон. Подошёл. Она встретила его жадно — потянулась навстречу, обвила шею руками, прижалась всем телом. Горячая. Пахла дорогими духами и желанием. Правильная женщина для правильного мужчины. Он позволил ей всё. Не потому, что хотел. А потому что так было проще, чем говорить «нет». Её пальцы скользили по его груди, расстёгивая пуговицы рубашки. Губы — по шее, по ключице, оставляли влажные следы. Она знала, что делает. Опытная. Умелая. Таких он менял каждые несколько месяцев. И эта женщина не исключение. Она опрокинула его на постель, нависла сверху. В полумраке её глаза блестели, волосы падали на лицо, щекотали кожу. Она двигалась так, как нравится мужчинам, — уверенно, ритмично, отдаваясь вся, без остатка. Грейсон закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыло совсем другое лицо. Тёмные волосы, собранные в небрежный пучок. Эти большие зелёные глаза. Робкая улыбка, которую она прятала за чашкой чая. Руки, обхватившие колени на подоконнике. Запах ромашки и старого пледа.       — Давно хотела тебя, — выдохнула Марисса ему в губы. Он не ответил. Её дыхание участилось, движения стали резче, пальцы впились ему в плечи. Она кончила с тихим стоном — и откинулась назад, удовлетворённая. А он лежал и смотрел в потолок. Ничего. Он не чувствовал ничего. Ни пульсации в крови. Ни тепла в груди. Ни той животной страсти, которую испытывал когда-то давно, в молодости, когда женщины ещё были желанными, а не просто частью декора. Было пусто. Марисса прижалась к нему, положила голову на грудь, обхватила ногой.       — Ты сегодня какой-то отстранённый, — пробормотала она, уже засыпая. — Думаешь о чём-то?       — О делах, — соврал Грейсон. Она не стала уточнять. Уснула через минуту, дыхание выровнялось, ресницы задрожали во сне. Грейсон осторожно убрал её руку со своего плеча, выбрался из кровати. Натянул брюки, не включая свет, прошёл обратно к окну. Взял телефон. Экран всё ещё светился её последним сообщением. Он прочитал его снова. И почувствовал то, чего не было с Мариссой. Тянущее — под рёбрами. Острое — в горле. Похожее на голод. Он написал. И замер. Палец завис над кнопкой отправки. «Я думаю о вас чаще, чем следовало бы». Слишком откровенно. Слишком уязвимо. Грейсон удалил сообщение, бросил телефон на кресло, потянулся к пачке сигарет. Щёлкнула зажигалка — та самая, с изображением змеи, которую он однажды достал на балконе, когда она впервые вошла в его жизнь. Или он в её — теперь уже не разобрать. Он затянулся. Дым обжёг лёгкие, вырвался наружу вместе с выдохом — долгим, почти беззвучным. Грейсон подошёл к холодному стеклу. Лоб коснулся гладкой поверхности. Внизу — город, который принадлежал ему. Выше — небо, которое не принадлежало никому. А где-то там, за огнями, на подоконнике маленькой квартиры — она. Пьёт свой чай. Кутается в плед. Даже не подозревает. Он закурил вторую. Потом третью. Марисса на кровати пошевелилась, позвала его по имени — он не ответил. Потом затихла. Грейсон остался стоять у окна, в темноте, один. И думал о том, что даже сигарета даёт больше тепла, чем женщина в его постели. И куда меньше, чем одно её случайное слово. Грейсон усмехнулся — и в этой усмешке было что-то пугающе спокойное.       — Ты не уйдёшь, — прошептал он в темноту. — Я не позволю.