Глава 6

Понедельник, 8:30 утра

      Грейсон ненавидел понедельники. Не потому, что нужно было работать - работа давно превратилась в привычку, такую же естественную, как дыхание. А потому, что после выходных, проведенных в попытках забыться, реальность возвращалась с особой жестокостью. Он стоял перед зеркалом в гардеробной, завязывал галстук и смотрел на своё отражение - свежее, выспавшееся, безупречное. Никто бы не сказал, что прошлой ночью он почти не спал. Что час назад отправил домой Мариссу - или как там её - с дежурным поцелуем в щёку и обещанием "перезвонить". Он не перезвонит. Она знает. Они все знают. Но возвращаются. Потому что он платит. Не деньгами - хотя и ими тоже. Он умел быть внимательным, когда это было нужно. Дорогими ужинами, поездками, ложной близостью, которая для них становится наркотиком. Для него - очередным способом убить вечер. Водитель ждал внизу ровно в девять. Грейсон спустился в холл - огромный, стерильно чистый, где каждая вещь лежала на своём месте, а единственным живым существом была золотая рыбка в аквариуме. Рыбку он купил пять лет назад, когда психолог посоветовала «завести что-то, что требует заботы, но не говорит». Она плавала в своём стеклянном мире - молчаливая, пугливая, вечно прячущаяся за водорослями при любом резком движении. Грейсон иногда подолгу смотрел на неё, застыв с бокалом в руке. И каждый раз думал об одном и том же. Такая же хрупкая. Такая же запертая. Такая же - его. Рыбка не просила свободы. Не пыталась уплыть. Просто существовала - в рамках, которые он для неё создал. И он кормил её. Следил за температурой воды. Менял фильтры. Всё, чтобы она ни в чём не нуждалась. Кроме возможности уйти. Мужчина поймал себя на этой мысли и усмехнулся. Сравнивать женщину с рыбой? Бред. Но где-то глубоко, в том уголке сознания, который он обычно держал на замке, пульсировало: «Элис - такая же. Пугливая. Молчаливая. И ей нужен кто-то, кто создаст ей безопасный мир. Кто не спросит - просто сделает. И тогда она перестанет прятаться. Тогда она останется». Он отогнал мысли, вышел в подъезд и хлопнул входной дверью громче, чем следовало. Рыбка метнулась в укрытие.

***

Совещание началось без него - ровно в три, так как и было запланировано. Грейсон вошёл через десять минут, когда все уже сидели на своих местах, листали бумаги и делали вид, что не заметили опоздания. Он не извинился. Просто занял своё место во главе стола, кивнул секретарю, и та начала презентацию. Цифры, графики, прогнозы. Всё, как обычно. Грейсон слушал вполуха, иногда задавал вопросы - короткие, точные, от которых у выступающих потеют спины. Но сегодня его внимание было приковано к другому. В конце стола, напротив, сидел Артур Клейн. Потный, как в церкви. Воротник рубашки расстёгнут, галстук съехал набок. Он то и дело поправлял очки - слишком крупные для его узкого лица - и нервно перелистывал свой экземпляр контракта, хотя Грейсон видел, что тот не читает. Просто водит пальцем по строчкам, чтобы занять руки. Когда презентация закончилась, Клейн не выдержал.       — Мистер Робинсон, - его голос дрогнул в самом начале, но он взял себя в руки. — Мы обсуждаем этот контракт уже полгода. Полгода! Мои люди готовы, мои ресурсы заморожены, я теряю деньги каждый день. Когда мы наконец перейдём к делу? Грейсон молчал. Смотрел на Клейна - спокойно, без эмоций, как смотрят на насекомое под стеклом. Клейн заёрзал. Провел ладонью по лбу - влажной, блестящей.       — Я требую ответа, - добавил он пытаясь придать голосу твёрдость. Получилось жалко.       — Требуете? - переспросил Грейсон. Одно слово повисло в воздухе, как лезвие. Клейн сглотнул. Кадык дёрнулся - мелко, часто.       — Я хотел сказать...прошу. Мы теряем время.       — Время, - повторил Грейсон. Он поднялся, медленно обошёл стол. Остановился за спиной у одного из партнеров, положил руку ему на плечо. Тот замер. — Вы знаете, Артур, что такое время для меня? Клейн молчал. Его пальцы, лежащие на папке, дрожали.       — Время - это информация, продолжил Грейсон. Чем дольше я жду, тем больше узнаю. О вас, например. Он сделал паузу. Клейн побледнел.       — Я знаю про ваши счета в офшорах, Артур, - сказал он тихо, почти ласково. — Про ваши двойные контракты. Про людей, которым вы сливаете информацию. Про женщину в Мюнхене, которая получает от вас переводы каждый месяц. Клейн открыл рот, закрыл. Губы шевелились беззвучно.       — Я...я могу объяснить, - выдавил он наконец.       — Объясните, - разрешил Грейсон. — Только не здесь. Клейн вздрогнул. Оглянулся на дверь, потом на Грейсона. В глазах - паника.       — Сегодня в десять вечера, - сказал Грейсон, возвращаясь на своё место. Мой офис. Без юристов. Без охраны. Вы придёте. Это был не вопрос. Клейн кивнул - дёргано, несколько раз. Совещание закончилось через пять минут. Грейсон вышел первым, не оглядываясь.

***

      Вечер выдался долгим. Грейсон вернулся в пустой дом, переоделся, налил виски. Прошёл в гостиную, устроился в кресле у камина. Огонь потрескивал — языки пламени лизали поленья, бросая на стены тени. Грейсон провёл рукой по волосам, задумался. Он сделал глоток и набрал номер.       — Виктор, ты ещё на месте?       — Как всегда, мистер Робинсон, — голос помощника был ровным, без тени эмоций. Верный, как старая боевая собака. — Слушаю вас.       — Запланируй вечер на яхте в субботу. Стол на двоих. Шампанское. Лучший ресторанный обслуга. Чтобы было безупречно.       — Для мисс Элис? — уточнил Виктор. Грейсон промолчал. Не потому, что не хотел отвечать. А потому, что не привык отчитываться даже перед самым верным человеком.       — Принято, — сказал помощник после короткой паузы. — Всё будет готово. Что-то ещё?       — Пока нет. Свободен. Грейсон отложил телефон, допил виски. Мысль о субботе согревала — предвкушение встречи, её улыбка, запах ромашки. Тихое счастье, за которое он был готов платить любую цену. Телефон снова завибрировал. Уже не Виктор.       — Мистер Робинсон, наши люди засекли Артура Клейна. Пытается покинуть территорию города. Был на выезде с восточной стороны, но мы перекрыли дорогу. Ждём указаний. Грейсон усмехнулся. Хитрая крыса почуяла запах дыма и решила уносить хвост.       — Берите, — сказал он в трубку. — Живого. И целого. Мне с ним говорить.       — Слушаюсь. Грейсон положил телефон, подошёл к окну. За стеклом — ночной город, спокойный и равнодушный. Клейн думал, что успеет. Они всегда так думают. Ошибка. Он допил виски одним глотком, поставил бокал на столик.       — Пора преподать урок, — сказал он тихо, в пустоту комнаты. Никто не услышал. Только пламя в камине дрогнуло, будто в ответ. Разговор с Клейном не имел ничего общего с субботним вечером на яхте. И Грейсон предпочитал не смешивать эти две жизни. Одна была для неё. Другая — для всех остальных.       Склады. Заброшенные, бетонные, пахнущие плесенью и машинным маслом. Место, которое город давно списал со счетов — и где Грейсон иногда проводил самые честные переговоры в своей жизни. Он приехал первым. С ним — трое. Молчаливые, в одинаковых чёрных куртках. Они рассредоточились по периметру, проверили углы, свет, камеры. Грейсон стоял в центре пустого ангара, заложив руки за спину, и ждал. Время тянулось медленно. Он смотрел на бетонный пол, на ржавые цепи, свисающие с потолка. На единственную лампу под потолком, которая давала ровно столько света, чтобы видеть лица, но не читать мысли. Смотрел и думал о том, что сейчас он не тот человек, который пишет «спокойной ночи» и улыбается своим мыслям. Сейчас он был тем, кого Элис никогда не должна увидеть. Телефон в кармане молчал. Она ничего не писала. И это было правильно. Машина подъехала в 23:58. Двигатель заглушили. Хлопнули двери. Грейсон услышал звук, который ждал — глухой удар, сдавленный стон, шум борьбы. Две фигуры в чёрном втащили Артура Клейна в ангар. Он был без пиджака, в одной мятой рубашке, один ботинок потерян. Рот заклеен широкой серебристой лентой. Руки связаны за спиной пластиковыми стяжками. Очки куда-то пропали — лицо опухшее, под глазом синяк.       — Он сопротивлялся, — равнодушно доложил один из сопровождающих. — Пришлось успокоить. Грейсон кивнул. Никакой жалости. Только холодное любопытство.       — Отпустите. Клейна поставили на колени, сдёрнули ленту со рта. Тот закашлялся, задышал часто-часто, как выброшенная на берег рыба. Глаза — безумные, бегающие по сторонам, не фокусируются. Руки всё ещё связаны за спиной, он не мог даже вытереть лицо.       — Господи… — прошептал он. — Господи, пожалуйста… Грейсон подошёл ближе. Остановился в шаге. Посмотрел сверху вниз.       — Артур, — сказал он спокойно. — Я же просил прийти по-хорошему.       — Я боялся! — выкрикнул Клейн. По щеке потекла слеза, смешиваясь с кровью из разбитой губы. Пахло от него страхом — резко, приторно, как от загнанного зверя. — Вы меня убили бы, я… Грейсон щёлкнул пальцами. Один из телохранителей подал ему чёрный «Глок» — холодный, тяжёлый, привычно ложащийся в ладонь. Клейн замер. Перестал дышать. Глаза расширились так, что стали похожи на две тёмные пропасти. Грейсон не спеша обошёл его кругом, постукивая стволом по собственному бедру. Размеренно, ритмично, как метроном. Клейн следил за ним глазами, как за маятником гипнотизёра. Дышал ртом — часто, поверхностно.       — Если бы я хотел тебя убить, — сказал Грейсон, останавливаясь за спиной Клейна, — ты был бы уже мёртв. Сидел бы сейчас в своей милой квартирке, смотрел телевизор, пил виски. А потом — пуля в лоб. И никто бы не нашёл твоё тело раньше, чем оно начало бы пахнуть. Он наклонился и холодным стволом провёл по затылку Клейна — от макушки к шее, медленно, почти ласково. Тот всхлипнул, втянул голову в плечи, задрожал всем телом.       — Но я не хочу тебя убивать, Артур, — продолжил Грейсон, обходя обратно, чтобы видеть лицо. — Я хочу, чтобы ты понял. Он присел на корточки перед Клейном. Теперь их лица были на одном уровне — ствол пистолета смотрел Клейну в переносицу.       — Ты украл у меня, — сказал Грейсон. — Не деньги. Не время. Ты украл моё доверие. А оно стоит дороже любого контракта. Клейн дрожал так сильно, что его зубы стучали. По подбородку текла слюна, смешанная с кровью.       — Я… я верну всё… — пролепетал он. — Каждый цент. Я…       — Вернёшь, — согласился Грейсон. — Но сначала ты должен кое-что подписать. Он кивнул телохранителю. Тот развернул перед Клейном несколько листов — мелкий шрифт, печати, подписи, графы. Бумаги выглядели внушительно даже в тусклом свете единственной лампы.       — Что это? — прошептал Клейн, не отрывая глаз от пистолета.       — Договор, — Грейсон чуть улыбнулся. Улыбка вышла холодной, как лёд. — Ты будешь работать на меня. Бесплатно. Ровно столько, сколько я решу. Все твои схемы, все твои контакты, вся твоя грязная сеть — теперь мои. В случае неповиновения — этот документ уйдёт в налоговую. И ещё кое-куда. Клейн смотрел на бумаги. Потом на Грейсона. Потом снова на бумаги. Его нижняя губа дрожала.       — Подпиши, — приказал Грейсон. — И ты уйдёшь. Живым. Здоровым. Завтра в десять встретимся в моём офисе — как ни в чём не бывало. Он убрал пистолет, встал, отошёл на несколько шагов. Предоставляя пространство. Давя молчанием. Клейн молчал. Плакал беззвучно. Пальцы, скованные стяжками, дрожали. Один из телохранителей перерезал пластик — пластик жалобно хрустнул и упал на бетон. Клейну сунули в руки ручку.       — Подписывай, — повторил Грейсон. Голос — спокойный, почти скучающий, как у человека, который смотрит затянувшуюся рекламу. — У меня мало времени. Клейн взял ручку. Руки ходили ходуном — буквы получались кривыми, неровными, детскими. Он подписал всё. Каждый лист. Где было указано. Потом отбросил ручку, закрыл лицо ладонями и зарыдал — горько, безнадёжно, всем телом. Грейсон стоял над ним, смотрел сверху вниз. Никакой жалости. Только холодное удовлетворение.       — Приведи себя в порядок, — сказал он. — Завтра в десять ты в моём офисе. Без опозданий. Один. Без юристов. Он сунул пистолет во внутренний карман пальто, повернулся к двери.       — И, Артур, — бросил через плечо, уже на ходу. — Если ты кому-нибудь расскажешь об этом вечере… я узнаю. И тогда мы встретимся снова. Но в следующий раз ты не подпишешь ничего, кроме собственного свидетельства о смерти. Клейн всхлипнул — громко, по-звериному, всем существом. Грейсон вышел, не оглядываясь.       Ночной воздух ударил в лицо — холодный, с запахом гари и прелых листьев. Здесь, на улице, после спёртого воздуха ангара, можно было наконец выдохнуть. Грейсон закурил. Первая затяжка обожгла лёгкие, и это было приятно — чувствовать хоть что-то живое. Рядом бесшумно возник Виктор.       — Сэр, вы уверены, что Клейн проглотит это? После всего... он может попытаться уйти в сторону. Сдать вас. Или просто исчезнуть. Грейсон выпустил дым в ночное небо, наблюдая, как он тает в темноте.       — Не уйдёт, Виктор. У него нет активов, которые он смог бы спрятать от меня. Нет связей, которые стоили бы дороже его собственной шкуры. Он понял. Такие, как Клейн, не борются — они подчиняются. Потому что у них нет ничего, кроме денег. А деньги — это всего лишь бумага, если за ней не стоит сила. Виктор молча кивнул.       — К тому же, — Грейсон усмехнулся, затушивая окурок о подошву ботинка, — у него есть семья. Жена, дочь. Самолёты не взлетят без моего разрешения, а границы для него теперь закрыты. Клейн будет работать. Бесплатно. И благодарить за то, что жив. Виктор снова кивнул, принимая информацию. Вопросов больше не было.       — Я прослежу, чтобы завтра он был в офисе к десяти, — сказал телохранитель.       — Проследи, — бросил Грейсон, открывая дверь машины. — И чтобы без сюрпризов. У меня нет настроения заниматься им второй раз. Он сел в автомобиль, и дверь захлопнулась с глухим, уверенным звуком. Виктор остался на улице. Несколько секунд смотрел вслед уезжающей машине босса, а потом махнул рукой остальным помощникам:       — Зачистить территорию. Всё, что осталось — убрать. Через пятнадцать минут чтобы ничего не напоминало о том, что мы здесь были. Телохранители бесшумно рассредоточились. Виктор ещё раз окинул взглядом тёмный ангар, достал телефон, проверил время. Два часа ночи. Рабочий день подходил к концу не только для Грейсона. Он подождал, пока его люди закончат, сел в свою машину и уехал последним — спокойный, невозмутимый, как всегда.

***

      Квартира встретила его тишиной и светом, который он не оставлял. Грейсон бросил ключи в миску у двери, стянул пиджак. Голова гудела. Он зашел в гостиную и замер. В его кресле, в его темно-сером шелковом халате, который она стащила неизвестно когда, сидела Марисса. Ее длинные ноги были закинуты на подлокотник, в руке — бокал с чем-то янтарным. Из его бара.       — Твои верные мальчики меня пустили, — она даже не повернула головы. Голос лился медом, но Грейсон знал этот мед. С привкусом гнили. — Сказали, ты будешь поздно. А я решила, что кому-то нужно согреть постель. Она наконец посмотрела на него. Улыбнулась. Медленно, с вызовом. Грейсон не ответил. Просто стоял в дверях, тяжело дыша, и смотрел на нее. Но видел не Мариссу.       У нее волосы тёмные. И глаза другие. Элис не улыбается так — будто знает, что я ее трахну в любом случае. Элис. Она бы сжалась под ним, замерла — не от страха даже, а от того, что не знает, как с таким обращаться. Она не потягивала бы чужой виски, не ждала бы в чужой постели, развалившись, как будто всё ей принадлежит.       — Иди сюда, — сказал он. Голос звучал ровно. Слишком ровно. Марисса поставила бокал, лениво поднялась. Халат распахнулся, оголив полоску живота и кружево, которое она надела для него. Она подошла вплотную, положила ладони ему на грудь.       — Тяжелый день? — прошептала, касаясь губами его подбородка. — Я помогу. Грейсон не ответил. Вместо этого его рука взметнулась вверх — и пальцы сжались в ее волосах у самого затылка. Резко. Плотно. Так, что Марисса не успела даже охнуть — только дернулась всем телом, когда он рванул ее голову назад, заставляя смотреть в потолок.       — Что ты... — выдохнула она. В голосе впервые за вечер проскользнуло замешательство. Не испуг — пока еще нет, — но растерянность. Марисса привыкла управлять. Привыкла, что Грейсон позволяет ей виснуть на себе, шептать, играть. Сейчас он даже не смотрел ей в глаза. Смотрел сквозь.       — Поможешь, — согласил он. И толкнул ее на диван. Не кресло. Не постель. Прямо на жесткие кожаные подушки. Марисса упала на спину, халат распахнулся окончательно, и Грейсон навис сверху, не давая ей ни секунды, чтобы собраться. Она хотела что-то сказать — улыбка еще держалась, но Грейсон видел, как в глазах мелькнул испуг. Раньше он был другим. Раньше он позволял ей играть. Сегодня он не играл.       — Рот закрой, — хрипло бросил он, стягивая ремень с брюк одной рукой. — Будешь делать то, что я скажу. И не смей смотреть на меня так. Марисса замерла. Улыбка сползла, сменилась напряженным любопытством. Она знала его настроения. Но не знала, что сегодня в его мыслях нет места ей. Грейсон рывком развел ее бедра, даже не сняв трусы — просто отодвинул кружево в сторону. Пальцы вошли грубо, без подготовки. Марисса выдохнула сквозь зубы, но не отстранилась. Привыкла. Или думала, что привыкла.       — Ты мокрая, — констатировал он, как приговор. — Всегда готова, да? Всегда ждешь, когда придет хозяин и возьмет свое. Слова были адресованы ей. Но перед глазами стояло другое лицо. Элис. Она бы покраснела. Закусила губу. Она бы не разваливалась в моем кресле, как шлюха. Но я бы все равно взял ее так же. Он вошел резко, одним толчком, до конца. Марисса вцепилась в подушку дивана, выгнулась — то ли от боли, то ли от удовольствия. Грейсон не смотрел на ее лицо. Уткнулся лбом в спинку дивана над ее плечом и начал двигаться. Жестко. Размашисто. Каждый толчок был ударом. Не для нее. Для мира. Для Клейна. Для того, кто посмел смотреть на него как на равного.       — Ты… — Марисса попыталась что-то прошептать.       Грейсон молча сжал пальцы на ее горле. По-настоящему. Жестко, с рассчитанной силой — пальцы вдавились в мягкую плоть с двух сторон, пережимая дыхание. Марисса дернулась, из горла вырвался сдавленный хрип. Глаза округлились. В них впервые за вечер плеснулся настоящий страх.       — Я не разрешал открывать рот, — повторил Грейсон. Голос спокойный, почти ленивый. — Ещё слово — и ты вообще не сможешь говорить. Поняла? Он ослабил хватку ровно на секунду. Марисса судорожно втянула воздух — громко, со свистом, хватая ртом то, что он ей позволил. И не проронила больше ни звука. Пальцы Грейсона снова сжались. Чуть сильнее, чем в первый раз. На грани. Он чувствовал, как бьется ее пульс под подушечками — испуганно, неровно, часто. Это давало ему странное, темное удовлетворение. Не Элис. Но дышит так же, как дышала бы Элис. Если бы он когда-нибудь решился. Он ускорил движения. И держал ее за горло — до самого конца. Не отпуская. Не давая забыть, кто здесь хозяин. Марисса уже не пыталась говорить. Не пыталась обнимать его ногами, играть, соблазнять. Она просто лежала под ним – покорная, влажная, с покрасневшими от его хватки пальцами на её запястье – и ждала, когда он закончит. Ее глаза были закрыты. Ресницы дрожали. Грейсон кончил с глухим, злым рыком, вжимаясь в нее так глубоко, как только мог. И еще секунду не отпускал ее горло. Сжимал, чувствуя, как пульс под пальцами бьется бешено, как сбитое дыхание пытается прорваться сквозь его ладонь. Потом резко отстранился. Встал. Даже не взглянул на нее. Марисса осталась лежать на диване – растрепанная, с красными полосами от его пальцев на шее и бедрах. Халат сполз с плеча. Губы припухли от того, что она их закусывала в тишине. Она медленно села. Провела ладонью по горлу – там уже проступали темные следы. Пальцы дрожали.       — Ты… – начала она. Голос сел, звучал хрипло. – Ты что, совсем ебанулся? Грейсон стоял к ней спиной. Достал сигарету, щелкнул зажигалкой. Широкие плечи — напряженные, как струна. Сделал глубокую затяжку, выпустил дым сквозь зубы. Даже не обернулся.       — Халат оставь, – сказал он равнодушно. — И вали. Марисса поднялась на ноги, пошатнувшись. Взяла с пола пальто. Накинула поверх кружева – дрожащими руками, не попадая в рукава.       — Знаешь что, Робинсон? – голос ее окреп, в нем прорезалась злость. – Ты не меня трахнул. Я там была просто дыркой. Ты кого-то другого имел в голове. Он медленно повернулся. Лицо – каменное. Глаза – пустые. Но Марисса уже видела этот взгляд. На него нельзя было нарываться.       — Вали, – повторил он. Уже тише. Опаснее. Она стиснула зубы. Подобрала туфли. И ушла – босиком, сжимая их в кулаке, хлопнув дверью так, что задребезжали стекла в серванте. Грейсон остался один. Посмотрел на темное окно, в котором отражался он сам – чужой, злой, опустошенный. Кровь еще стучала в висках. Пальцы правой руки все еще помнили чужую шею. Он перевел взгляд на диван. Смятый. В беспорядке. Там, где несколько минут назад лежала эта дешевая подстилка, решившая, что имеет право ждать его в его же доме. Грейсон отвернулся, прошел в ванную и включил душ. Встал под холодную воду, не раздеваясь. Стоял, глядя в белую плитку, пока вода не стала ледяной. Элис. Он закрыл глаза. Представил, как она придет на яхту. Светлое платье. Растерянный взгляд. Она не знает, что он запланировал. Он улыбнулся. Криво. И с трудом выключил воду. Вышел, стянул мокрую одежду, бросил на пол. Лег в кровать – один. В квартире пахло чужими духами и сексом. Грейсон лежал на спине, смотрел в потолок и думал о том, что скоро все будет иначе. С ней – иначе. Не так, как с Мариссой. Не так, как с остальными. Элис... Она не такая. Её не возьмешь грубо, не швырнешь на диван, не зажмешь горло в первый же вечер. Такие ломаются быстро. А потом что? Пустота. Как сейчас. С ней нужно иначе. С ней — медленно. Сначала заставить чувствовать себя в безопасности. Улыбаться. Смотреть в глаза. Каждым жестом, каждым словом убеждать, что он — не тот, от кого надо бежать. А когда она поверит — тогда и показать, кто он на самом деле. Он закрыл глаза. Клейн. Переговоры. Марисса на диване. Всё это было шумом. С ней — тишина. И она... Грейсон провалился в тяжелый сон, не додумав последнюю мысль до конца.