Глава 7

Четверг, 7:30 утра

      Элис проснулась за полчаса до будильника. Это начинало входить в привычку — открывать глаза в сером предрассветном сумраке, лежать неподвижно и слушать, как за стеной сосед сверлит перфоратором стену, а где-то далеко на улице сигналит машина. Раньше она спала как убитая. Теперь сон уходил, едва первые лучи солнца касались её окна. Она перевернулась на спину, уставившись в потолок. Мысли, как всегда, потянулись к одному и тому же. Грейсон. Он не писал несколько дней. Ни «доброй ночи», ни «думал о вас». Тишина. Полная, непривычная тишина, от которой Элис чувствовала себя странно — будто ждала звонка, который так и не прозвучал.       — Дура, — сказала она себе вслух. — Он тебе ничего не должен. Но внутри, где-то под рёбрами, шевелилось противное, липкое чувство. Обида? Беспокойство? Она не могла разобрать. И от этого злилась ещё больше. Она села на кровати, потянулась к телефону — проверить. Ничего. Ни одного уведомления от него. Только ночные сообщения от Кэрри («Эл, ты видела этот мем? Я рыдаю!») и рабочая рассылка от мистера Говарда, который, как обычно, не спал в три часа ночи и требовал отчёты. Элис отбросила телефон, встала и пошла в душ.       Ванная комната встретила её привычным холодом плитки и запахом мятной зубной пасты. Элис долго стояла под душем, позволяя горячей воде разогнать остатки сна. Когда вышла, зеркало запотело, и своё отражение она видела лишь размытым пятном — так было даже лучше. Не нужно было смотреть себе в глаза и признаваться, что она ждала. Чего-то. Хотя бы знака, что он не забыл о ней за те дни, пока не писал. Она выбрала тёмно-синее платье — строгое, до колена, с длинным рукавом. То самое, в котором чувствовала себя защищённой. Волосы собрала в низкий пучок, закрепила шпилькой. Его шпилькой. Ту самую, серебряную, с прозрачными камнями. Заметила это, только когда уже застегнула последнюю прядь. Пальцы дёрнулись, чтобы вытащить, но замерли на полпути. «Оставь. Это просто шпилька. Она ничего не значит». Элис опустила руки. Надела пальто, взяла сумку, ключи, телефон. На пороге обернулась, оглядывая пустую квартиру — тихую, идеально убранную, пахнущую ромашковым чаем и одиночеством.       — Всё в порядке, — сказала она себе. Спустилась на лифте. Вышла на улицу.       За порогом квартиры её тут же обдало холодным ветром и первым мокрым снегом, который падал с неба крупными редкими хлопьями — тут же таял на асфальте, оставляя только мокрые пятна. Ноябрь в этом городе всегда был временем полумер: ни осень, ни зима, ни тепло, ни холод. Просто бесконечное ожидание чего-то настоящего. Элис застегнула пальто на все пуговицы, поправила воротник и зашагала к остановке. В наушниках играла знакомая мелодия, та самая, что она слушала в тот день, когда собиралась на вечеринку к Грейсону. «Ring My Bells». Теперь эта песня звучала иначе — не как приглашение к веселью, а как напоминание о том, с чего всё началось. И о том, как легко один вечер может перевернуть жизнь. Мысли не шли. Они кружились вокруг одного и того же. Почему он не написал? Что изменилось? «Ты не его девушка, — пронеслось в голове, пока она проходила мимо замёрзшего сквера. Вы просто... встречались пару раз. Он не обязан тебе писать. И ты не обязана ждать». Но она ждала. И это было хуже всего.       В офисе было душно. Элис села на своё место, включила компьютер и попыталась погрузиться в работу. Отчёт, который она сдала в пятницу, вернули с пометкой «переделать». Мистер Говард, как обычно, ничего не объяснил, просто бросил папку на стол и ушёл в кабинет, хлопнув дверью.       — Почему переделать? — спросила она у пустоты. Никто не ответил. Ваннеса, слава богу, куда-то исчезла — то ли на совещание, то ли просто мучить других сотрудников. Элис работала в тишине, правя цифры, сверяя столбцы, перепроверяя суммы. Работа, как ни странно, успокаивала. В строках и графах не было места сомнениям — только сухие факты, точные данные, чёткие итоги. Она почти забыла о нём. Почти. Но каждые полчаса её взгляд соскальзывал на телефон. Тёмный экран. Ни одного уведомления. К обеду она устала ждать. Элис взяла кофе и вышла на улицу.       Задний двор офисного здания был её убежищем. Местом, где никто не мешал, где можно было забыть о дедлайнах, начальнике-самодуре и рыжей стерве Ванессе. Только серый асфальт, деревянная одинокая скамейка, пара голубей и она. Элис сидела, откинувшись на спинку, прикрыв глаза, делая маленькие глотки и пытаясь не думать. О нём. О том, почему он не написал.       — Ох, я слишком много думаю об этом человеке, — сказала она себе тихо. Она сделала глоток. Корицы, как всегда, не хватало. Шаги она услышала, но не придала им значения. Мало ли кто идёт — курящий коллега из бухгалтерии, охранник в синей форме или курьер с документами. Гравий хрустел под чужими ботинками, приближаясь, и Элис не оборачивалась, пока тень не упала на её плечо.       — Извините, здесь не занято? — раздался голос над самым ухом. Низкий. Ровный. Тот, который она ждала весь день — и который боялась услышать. Элис узнала его мгновенно. Сердце ухнуло вниз, потом подскочило к горлу. Она резко обернулась, вскинув голову, и её рука — будто у неё была своя воля — дёрнулась. Кофе выплеснулся из стаканчика, описал дугу в воздухе и тёплой коричневой волной обрушился на грудь Грейсона Робинсона. На белую рубашку. Дорогую. Идеально выглаженную. Ту, в которой он, вероятно, приехал с какого-нибудь важного совещания. Напиток стекал по его груди, впитываясь в тонкую ткань, растекаясь некрасивыми разводами. Капля повисла на лацкане пальто, — чёрное, строгое, явно не из дешёвого материала. Элис в ужасе замерла.       — О Господи... — выдохнула она. Она вскочила. Салфетки — где салфетки?! Шарила по карманам пальто, вытащила три жалкие бумажные, которые порвались бы от одного прикосновения к мокрой ткани.       — Я... я не специально, — затараторила она, чувствуя, как щёки заливает жаром. — Вы меня напугали! Что вы здесь делаете?! Как вы... откуда вы... зачем... Грейсон не двигался. Не ругался. Не возмущался. Он стоял, опустив взгляд на свою испорченную рубашку, и молчал. В его лице не было ни злости, ни раздражения — только лёгкое, почти философское любопытство, с каким рассматривают неожиданный, но не неприятный сюрприз. Наконец он поднял глаза.       — Я хотел сделать сюрприз, — сказал он спокойно. — Получилось... живее, чем я планировал.       — Сюрприз?! — Элис почти выкрикнула это слово. — Вы приехали на мою работу, подкрались сзади на пустыре и считаете это сюрпризом?       — Я не подкрадывался. Я шёл.       — Но вы не предупредили!       — Тогда это был бы не сюрприз, — заметил он логично. Элис открыла рот, чтобы ответить — и закрыла. Потому что он был прав. И это бесило. Между тем холодный ветер делал своё дело — рубашка Грейсона промокла насквозь, прилипла к груди, и сквозь тонкую ткань Элис видела очертания мышц, которые ей совершенно не нужно было видеть. Она отвела взгляд.       — Нам нужно это... — она махнула рукой в сторону его рубашки. — Вытереть. Вы промокли до нитки.       — Я заметил, — ответил он. — У вас внутри есть туалет? Я мог бы привести себя в порядок.       — Да. Да, конечно. Только... — Элис оглянулась на вход в офис, где толпились курящие коллеги. — Только пойдём чёрным ходом. Пожалуйста. Грейсон усмехнулся — уголком губ, едва заметно. Кажется ситуация его определённо забавляла.       — Как скажете.       В помещении пахло хлоркой и дешёвым мылом. Кафельный пол был выложен — в жёлто-белую клетку, уже потёртую, видавшую виды. С потолка моргала лампа дневного света. В углу — ведро со шваброй. Женский туалет был небольшим, но не тесным: раковина, мутноватое зеркало, несколько кабинок за закрытыми дверями. И тишина, которую нарушало только их дыхание да мерное гудение вентиляции. Грейсон стоял у раковины, опираясь на неё руками, и смотрел на своё отражение — и на отражение Элис за своей спиной. Она возилась с дозатором бумажных полотенец, вытягивая длинную ленту, пока та не порвалась, оставив её с жалким клочком в руках.       — Да чёрт бы побрал эту технику, — прошипела она.       — Успокойтесь, — сказал он. — Это просто рубашка.       — Это ваша рубашка, — возразила Элис, наконец добыв нормальную гору полотенец. — Дорогая. Я вижу по ткани.       — Вы разбираетесь в мужских рубашках?       — Я разбираюсь в деньгах, мистер Робинсон. И ваша рубашка стоит больше, чем моё недельное питание. Он ничего не ответил. Просто повернулся к ней лицом. И Элис поняла, что шутить расхотелось. Потому что в этом небольшом помещении, под моргающей лампой, с запахом хлорки и его парфюма — горьковатого, табачного, такого чужого и такого близкого — расстояние между ними внезапно стало неприлично маленьким.       — Давайте я... я попробую вытереть, — сказала она, делая шаг вперёд. Руки предательски дрожали. Она поднесла бумажное полотенце к его груди — и замерла. Пальцы остановились в сантиметре от мокрой ткани, не решаясь коснуться.       — Смелее, — тихо сказал он. — Я не кусаюсь. Элис подняла глаза. Их взгляды встретились — его спокойный, её растерянный. Она прижала полотенце к его рубашке. Влажная ткань была тёплой — от его тела, от их близости. Элис водила полотенцем по груди, по плечам, по воротнику, чувствуя под бумагой каждый миллиметр его торса. Мышцы, твёрдые, напряжённые. Ритм дыхания — внешне спокойный, но слишком глубокий, почти прерывистый. Грейсон не двигался. Только смотрел на неё сверху вниз — пристально, тяжело, с тем выражением, которое она уже видела в ресторане. Внимание охотника, который нашёл след и не хочет его упускать.       — Вы дрожите, — заметил он.       — Нет, — соврала Элис, продолжая тереть.       — Ваши руки дрожат.       — Это от холода.       — Здесь тепло.       — Мне холодно. Он замолчал. Но его взгляд стал тяжелее — если это вообще было возможно. Элис перестала тереть и просто стояла, прижимая полотенце к его груди. Потому что не знала, что делать дальше. Потому что его близость лишала её способности думать.       — Элис, — позвал он. Она подняла глаза. И замерла. Он смотрел на её губы. Не в глаза. Не на шпильку в волосах. На губы. Взгляд задержался там, на линии рта, на том месте, где она прикусила нижнюю губу, чтобы не выдать своего волнения. Она перестала дышать. Он тоже. Его зрачки расширились. Они стали почти чёрными, поглотив серо-зелёную радужку. Его грудь под её ладонями поднималась и опускалась чаще, чем раньше. Ноздри чуть раздувались — он втягивал воздух, её воздух, запах её духов, её страха, её желания. Он хотел её. И она — Боже, помоги ей — она хотела ответить. Не мыслями. Не осторожностью, которой она так гордилась. А телом, которое предательски тянулось к нему, к его теплу, к его губам, которые были так близко, что достаточно было чуть приподняться на носки — и...       — Что вы делаете? — прошептала она. Её голос сел. Слова выходили с хрипотцой, почти беззвучно.       — Ничего, — ответил он так же тихо. — Я просто смотрю. Его рука поднялась. Медленно. Так медленно, что она могла отстраниться тысячу раз. Не отстранилась. Кончики его пальцев коснулись её подбородка. Чуть приподняли, заставляя смотреть в упор.       — Вы красивая, — сказал он. — Когда пугаетесь.       — Я не пугаюсь.       — Нет, пугаетесь. И это вас красит.       Его большой палец скользнул по её нижней губе — едва ощутимо. По позвоночнику пробежал ток — от затылка до копчика, заставляя мышцы напрячься, а пальцы впиться в мокрое полотенце. Нужно было отшатнуться. Сказать «Нет!». Но она стояла и смотрела на его губы, а дыхание сбивалось, становилось прерывистым, как у бегуна на последнем круге.       А потом снаружи послышались шаги. Громкие. Приближающиеся. Женские голоса — как минимум двое, судя по цокоту каблуков и звонкому смеху, от которого у Элис кровь застыла в жилах.       — ...и он такой говорит: «Ванесса, дорогая, вы сегодня прекрасны, как никогда!». А я ему... Элис узнала этот голос мгновенно. Ванесса! С кем-то из отдела кадров, кажется, с той вечно недовольной Сьюзан, которая три раза за день ходит курить и всегда жалуется на свою личную жизнь. Грейсон открыл рот, чтобы что-то сказать — возможно, «кто это» или «выйдем», — но Элис не дала ему закончить. Она схватила его за запястье — впервые по своей воле, впервые осознанно — и дёрнула к кабинкам.       — Что вы...       — Тихо! — прошипела она, открывая дверь ближайшей кабинки. Кабинка оказалась тесной — для одной женщины в самый раз, для двоих... для двоих здесь было непозволительно мало места. Элис втиснулась внутрь, потянув его за собой, и закрыла дверь как раз в тот момент, когда дверь в туалет со скрипом отворилась. Они оказались прижаты друг к другу. Спиной Элис чувствовала холодный пластик перегородки. Грудью — его грудь. Горячую, влажную от кофе, с бешено бьющимся сердцем под мокрой тканью. Их разделяли считанные сантиметры — или не разделяли вовсе, она уже не понимала. Её рука, всё ещё сжимавшая его запястье, замерла. Потом, повинуясь какому-то животному инстинкту, скользнула выше — к его лицу. Ладонь легла на его рот. Мягко. Почти невесомо. Но достаточно, чтобы он замолчал. Грейсон замер. В полумраке кабинки, освещённой только тусклым светом, просачивающимся снизу, Элис видела его глаза — расширенные, чёрные, с бешеным блеском. Не испуг. Не злость. Что-то другое. Что-то, от чего у неё сами собой задрожали колени. Он не пытался убрать её ладонь. Не дёрнулся. Не возмутился — даже взглядом. Просто стоял, прижатый к ней всем телом, и смотрел. Его дыхание — горячее, прерывистое — щекотало её пальцы. Она чувствовала, как оно меняется, когда он делает вдох в её ладонь, как его ресницы опускаются и поднимаются слишком медленно для спокойного человека. Её собственная ладонь горела. Там, где её пальцы касались его губ, кожа плавилась.       — ...и потом эта Крейтон, — голос Ванессы раздался прямо за дверью кабинки, на расстоянии вытянутой руки. — Сидит, как сыч, на своём месте. Думает, что она лучше всех, а у неё отчёт переделывают уже третью неделю. Сьюзан захихикала. Судя по звуку, они обе стояли у раковины — что-то поправляли в причёсках, красили губы.       — А я слышала, — сказала Сьюзан, понижая голос, — у неё поклонник богатый появился. Та шпилька, помнишь?       — Пф, — фыркнула Ваннеса, поправляя волосы перед зеркалом. — Откуда? Она же пустышка. Ни рожи, ни кожи.       — А шпилька вон какая, — заметила Сьюзан. — Дорогая. Я такие только в дорогих магазинах видела.       — Вот именно! — Ваннеса резко обернулась от зеркала. — Откуда у неё такая вещь? Сама не купит. Значит, кто-то подарил.       — И кто? — хихикнула Сьюзан.       — А чёрт его знает, — Ваннеса скривилась. — Может, правда, какой богатенький нашёлся. Только не понимаю, что можно в ней найти.       — Завидно? — заметила Сьюзан.       — Ей-то? Да она ни рыба ни мясо, — Ваннеса поджала губы, но взгляд остался жадным, злым. Элис сжала пальцы на его губах — сильнее, чем следовало. Не от злости. От нервов. От того, что Ванесса говорила о её жизни, а он стоял слишком близко и слышал каждое слово. Грейсон чуть склонил голову. Его взгляд скользнул с её глаз на её ладонь, прижатую к его рту, потом обратно. В глубине его зрачков мелькнуло что-то, похожее на усмешку. Он не пытался говорить. Но его губы — сухие, тёплые — чуть шевельнулись под её ладонью. Она ощутила это движение как электрический разряд. От пальцев до позвоночника, который превратился в сплошной нерв. Она смотрела на свои пальцы, лежащие на его рту, и не узнавала их. «Убери руку!», — приказывала она себе. «Просто убери. Он не ребёнок. Он сам знает, как молчать». Рука не слушалась. Или она не хотела, чтобы она слушалась. В кабинке стало нечем дышать. Воздух — их общий, сплавленный из запаха хлорки, его парфюма, её страха и чего-то ещё, чему у неё не было названия. Теснота уже не давила — она обнимала, заключала в скобки, заставляя каждый миллиметр тела чувствовать чужое присутствие. Бедро касалось его бедра. Грудь — его груди. Живот — его живота. Она могла поклясться, что чувствует, как бьётся его сердце — не под ладонью, а где-то в собственной грудной клетке, словно их тела стали прозрачными и пульс перетекал из одного в другой. Ванесса что-то говорила ещё — про начальника, про зарплату, про то, что «всё равно она здесь долго не задержится». Сьюзан поддакивала. Вода шумела, потом выключилась. Защёлкали замки сумочек.       — Ну, пошли? — спросила Сьюзан.       — Да, сейчас, только помаду поправлю. Ещё минута. Вечность. Или одно мгновение — Элис не различала. Она слышала, как бьётся её собственное сердце — гулко, тяжело, отдаваясь в ушах. И его сердце — под её второй рукой, всё ещё прижимающей полотенце к его груди. Два ритма, не совпадающих, пытающихся стать одним. В полумраке кабинки их взгляды встретились. Его глаза — тёмные, пристальные — смотрели прямо на неё. Элис стало не по себе. Она отвела взгляд первой. Наконец каблуки зацокали к выходу. Дверь со скрипом закрылась. Тишина. Только гудение вентиляции и их дыхание — слишком частое, слишком громкое для пустого помещения. Элис не убирала руку. Грейсон тоже не двигался. Они стояли в тесной кабинке, прижатые друг к другу, и смотрели. Секунда. Две. Три.       — Они ушли, — прошептала Элис. Голос сел окончательно, превратился в хрип. Грейсон чуть приподнял бровь. Жест получился насмешливым, но глаза оставались серьёзными. Она наконец убрала руку. Медленно. Неохотно. Так, будто её пальцы не хотели терять тепло его губ. Он выдохнул — длинно, глубоко, как будто всё это время задерживал дыхание.       — Ванесса? — спросил он, и в его низком голосе проскользнула едва заметная хрипотца. — Рыжая коллега с кислым лицом? Элис кивнула, не доверяя своему голосу.       — Вы не преувеличивали, — сказал он. — Она действительно невыносима. Элис не сдержала нервной усмешки.       — Я же говорила. Он сделал шаг назад — насколько это было возможно в тесной кабинке. Отстранился ровно настолько, чтобы между ними снова появилось пространство. Пустое. Холодное. Элис сразу почувствовала, как по телу пробежали мурашки — его тепло больше не согревало её. Мужчина смотрел на неё. Долго. Изучающе. Как будто видел впервые.       — Знаете, Элис, — сказал он тихо, — я не ожидал, что моё утро закончится в женском туалете, прижатым к стенке.       — Если бы вы меня не напугали, ничего бы этого не было, — огрызнулась она, но в голосе не было злости. Только смущение. И облегчение.       — Должен признать, меня впечатлила ваша реакция, — сказал он. — Вы так быстро затащили меня в кабинку. Часто так делаете?       — Нет, — ответила Элис, чувствуя, как щёки заливает жаром. — Только с вами. Она тут же замолчала, закусив губу. Поздно. Грейсон замер. В его глазах вспыхнуло что-то — тёплое, живое, опасное. Элис отвернулась, открыла дверь кабинки и вышла, чувствуя, как заливаются румянцем щёки.       — Нам нужно... — она запнулась, поправила выбившуюся прядь и снова встретилась с ним взглядом. — Вам нужно привести себя в порядок, а мне — вернуться к отчёту.       — К отчёту, который переделывайте уже третью неделю? — с лёгкой усмешкой уточнил он. Элис прищурилась.       — Вы же сами всё слышали.       — Действительно, — подтвердил он.       Повисла пауза. Она смотрела на него — на мокрую рубашку, на спутанные волосы, на лёгкую усмешку, которая так и не сошла с его губ. И думала о том, что этот человек видел её растерянной, напуганной, неловкой, затыкающей ему рот в женском туалете. И не отвернулся. Не посмеялся. Не ушёл. Он стоял и смотрел на неё так, будто она была единственной женщиной на свете.       — В субботу, — сказал он, возвращая разговор в нужное русло. — Яхта. Я пришлю машину в семь.       — Что? — Элис моргнула, не веря своим ушам.       — Яхта, — повторил он спокойно. — Море, закат, шампанское. Всё, как полагается. Она на мгновение замерла. Яхта. Новое приглашение. Не набережная, не ресторан — нечто более личное. Более замкнутое.       — Вы... вы не говорили об этом раньше, — тихо сказала она.       — Говорю сейчас, — ответил он и вдруг чуть усмехнулся — уголком губ, едва заметно, но Элис уловила эту усмешку. — Признаюсь, я представлял это приглашение иначе. Не в туалете, по крайней мере. Элис сдержала нервную усмешку.       — Жизнь полна сюрпризов, мистер Робинсон.       — Грейсон, — поправил он. — И да. Полна. Снова повисла пауза. Элис набрала воздух в лёгкие, задержала, выдохнула.       — Хорошо, — сказала она. — Я приду.       — Я знаю, — ответил он, и в его голосе не было хвастовства. Только тихая, спокойная уверенность человека, который привык ждать — и дожидаться своего. Он поправил воротник, взглянул на своё отражение в зеркале, затем снова перевёл взгляд на неё.       — И, Элис... — сказал он, уже направляясь к выходу.       — Да?       — В следующий раз просто скажите, что нужно помолчать. Я пойму. Он вышел. Дверь закрылась.       Элис осталась одна. Стояла, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, как её ладонь всё ещё горит. Там, где она касалась его губ. Она повернулась к зеркалу. Посмотрела на себя — растрёпанную, раскрасневшуюся, с чужим блеском в глазах. Медленно подняла руку и кончиками пальцев провела по своей нижней губе. Губы горели. Как и ладонь.       — Боже, — прошептала она. — Что ты делаешь? Ответа не было. Только тишина и запах его парфюма, который, кажется, въелся в её кожу навсегда.       Грейсон вышел чёрным ходом — туда, где его не могли увидеть случайные коллеги Элис. Стеклянная дверь с наклейкой «Запасной выход» захлопнулась за его спиной. Виктор, как всегда, стоял у задней двери машины — прямой, невозмутимый, с лицом, которое не выдавало ни единой эмоции. Увидев пятна на рубашке босса, он всё же позволил себе короткий, едва заметный взгляд. Не вопрос. Не удивление. Просто констатация: что-то пошло не по плану.       — Мистер Робинсон, — сказал Виктор, открывая дверь. — Всё в порядке?       — Вполне, — ответил Грейсон, скользнув на заднее сиденье. — Поехали. Виктор занял место водителя, и машина бесшумно выехала из переулка, растворяясь в потоке. Грейсон откинулся на кожаную спинку, расслабил плечи — и только тогда позволил себе выдохнуть. Возбуждение накатило не сразу. Сначала — только смутное, тянущее чувство внизу живота, которое он списал на адреналин. Потом — тяжесть, пульсация, которые невозможно игнорировать. Он опустил взгляд. Брюки предательски натянулись.       — Чёрт, — прошептал он одними губами. Перед глазами встало её лицо. Растерянное. Испуганное. С этим чёртовым блеском в зелёных глазах, когда она смотрела на его губы. Её ладонь на его лице — маленькая, горячая, дрожащая. Как она вжалась в него в той тесной кабинке, не оставляя ни миллиметра пространства. Он чувствовал её грудь, её бёдра, её запах — ромашка и что-то сладкое, отчего у него сейчас сносило крышу. «А что бы ты делала, если бы я лизнул твою ладонь? Если бы прикусил палец?»       Грейсон закрыл глаза, и воображение услужливо подкинуло картинку. Он прижимает её к стене той же кабинки. Руки — на её талии, поднимаются выше, сжимают. Она не отталкивает. Она смотрит на него и кусает губу — уже не от страха, а от желания. А он берёт её прямо там, в этом тесном туалете, прижимая к пластиковой перегородке, пока она вцепляется ему в плечи и пытается не застонать.       — Твою мать, — выдохнул он, потирая переносицу. Член ныл, упирался в ширинку, напоминая о том, что тело живёт своей жизнью, независимо от того, насколько неподходящее место и время. Грейсон не чувствовал вины. Ни капли. Животное? Возможно. Но животное, которое точно знает, чего хочет. И хочет он её. Не Мариссу, не дежурных красавиц, меняющих мужчин как перчатки. А эту — испуганную, зажатую, которая прижимала ладонь к его рту и смотрела так, будто сама не понимала, что творит. «Я заставлю тебя хотеть этого, Элис. Ты и сама не заметишь, как перестанешь бояться. А когда поймёшь, что тебе нравится — будет уже поздно отказывать».       Он представил, как расстёгивает её тёмно-синее платье. Как проводит пальцами по её ключицам, спускается ниже. Как она выдыхает его имя — не «мистер Робинсон», а «Грейсон», сбивчиво, хрипло, умоляюще. Член дёрнулся от этих мыслей, и Грейсон усмехнулся — мрачно, с той же хищной усмешкой, которую так боялась увидеть Элис.       — Виктор, — сказал он, не открывая глаз.       — Слушаю.       — Заедем сначала ко мне. Нужно переодеться.       — Понял. Машина плавно свернула в сторону его дома. Грейсон приоткрыл глаза, посмотрел в окно на серый город, на мокрый снег, который всё падал и падал. «Суббота», — подумал он. — «Яхта. Открытое море. И она, которая никуда не денется». Он позволил себе улыбнуться — медленно, с предвкушением.