Часть 18 Мы все погибли...

Я вышла на улицу, и солнце ударило в отполированный клинок шашки. Слепящий блик был похож на вспышку того самого пожара, что поглотил мое детство. Но сейчас это был не свет разрушения, а свет оружия в моих руках. В ушах стоял звон — не от грохота, а от ярости, что выжгла всё внутри, оставив лишь холодную, алмазную твердость. Они забрали всё. Но они не забрали меня. Не ту, что выжила в том аду. Они думали, что получили сломанную куклу. Они ошиблись. Они получили клинок, который все эти годы точился в ножнах. И сейчас этот клинок обнажен. Я не побежала наугад. Мой гнев был не слепым, а холодным и целенаправленным. Я закрыла глаза, отсекая все лишнее — визг сирен, доносившийся со стороны Агентства, крики людей на улицах. Я искала его. Не его след, не эхо его голоса. Я искала пустоту. То самое место, где обрывались все нити, все шепоты моих маленьких разведчиков. Где властвовала одна лишь чуждая, железная воля. И я нашла ее. Далеко на окраине, в районе старых доков, там, где город умирал, превращаясь в ржавые ребра портовых кранов и складские гробы. Там, где пахло тиной, солью и забвением. Там царила абсолютная, мертвая тишина. Ни мышей, ни тараканов, ни птиц. Ничего. Лишь плотная, давящая пелена чужого контроля. Я двинулась туда. Не бегом, а быстрым, неумолимым шагом. Люди на улицах шарахались от меня, от моего лица, от клинка в моей руке. Я не обращала на них внимания. Я была не человеком, а оружием. Острием, выпущенным в сердце тьмы. Дорога заняла вечность и мгновение одновременно. И вот я стояла перед тем самым складом, у которого мы были утром. Только теперь он был не просто заброшенным. Он был... живым. Стены, покрытые ржавчиной, казалось, дышали, медленно и тяжело. Из щелей сочился тусклый, зеленоватый свет. Воздух вибрировал, гудел низкой, невыносимой для обычного уха нотой. Здесь. Он здесь. И он ждет. Чувствует мое приближение. Чувствует гнев, что я несу с собой, как факел. Хорошо. Пусть чувствует. Пусть боится. Я вошла внутрь. И меня охватила тьма. Не просто отсутствие света, а физически осязаемая субстанция, густая, как смола. Она давила на глаза, закладывала уши. Я шла вперед, шашка перед собой, острием рассекая эту мглу. Из темноты на меня смотрели тысячи пар глаз. Крысиные, паучьи, блестящие, пустые. Они не нападали. Они просто наблюдали. Сотни, тысячи безмолвных свидетелей. — Рампо! — крикнула я в темноту. — Если ты уже разгадал все его головоломки и просто притворяешься пленником, чтобы не писать отчеты, я лично придушу тебя этой паутиной! В ответ — лишь многозначительный гул. Ну конечно. Не может же все быть просто. Тьма расступилась, открывая главный зал. И вот он, мой личный детектив, сидит в шелковом коконе, как нелепая гусеница, которая слишком увлеклась саморазвитием. А перед ним — наша звезда. «Ткач». Стоит спиной, в драматическом плаще. Прямо как злодей из дешевого фильма. — Я знал, что ты придешь, Ксения Анатольевна, — раздался голос. Безжизненный, нарочито медлительный. Видимо, он брал уроки ораторского искусства у скучного лектора. — А я знала, что ты устроишь это представление, — парировала я. — Но, честно говоря, ожидала большего. Ни тебе световых эффектов, ни хора из одетых в черное статистов. Разочарованa. Он медленно обернулся. Безликая маска. Ну конечно. Проблемы с кожей? Или просто стесняется своего носа? — Отпусти моего личного логического процессора, — сказала я, указывая на Рампо шашкой. — Он, может, и невыносим, но он мой невыносимый гений. И у него сегодня дедлайн по отчету о твоей скромной персоне. — Он — ключ, — промолвил «Ткач» с той же тоскливой интонацией. — Ключ к чему? К сейфу с мармеладом? Потому что, поверь, оно того не стоит. Он его еще в прошлый раз весь съел. Жадный. Я видела, как шелковые нити вокруг Рампо зашевелились, затягиваясь туже. Он застонал. — Эй, эй, полегче с упаковкой! — крикнула я «Ткачу». — Его еще возвращать надо в пригодном для работы состоянии! Фукудзава с нас шкуру спустит за порчу имущества Агентства! — Твой гнев... — начал он. — О, это не гнев, — перебила я его с самой сладкой улыбкой. — Это... нетерпение. У меня там чай на плите, знаешь ли. А ты тут со своими пауками задерживаешь. Так что давай, отпускай моего мозгового штурма и разойдемся по-хорошему. А то мне придется испортить твой прекрасный, драматичный настрой. И твою прическу. И, возможно, всю остальную тебя. Он поднял руку. И из темноты выползли... гибриды. Сшитые из всего подряд. Выглядели они так, будто их создавал не злой гений, а очень неопытный и лишенный вкуса студент-биолог после трех бессонных ночей. — О, божечки, — вздохнула я. — Ну и компашку ты себе подобрал. Надеюсь, у них прививки есть. А то не хватало еще чем-нибудь заразиться. Первый гибрид прыгнул на меня. Моя шашка описала в воздухе изящную дугу. — Не прыгай на незнакомых девушек! — сказала я, отшагивая в сторону. — Невежливо! Началась рубка. Я отбивалась, двигаясь к Рампо. — Видишь? — кричала я, отрубая очередную твари голову. — Я даже зарядку сделала! Спасибо за бесплатную тренировку! Но тренер из тебя так себе — мрачноватый! Я пробилась к нему. Встала между «Ткачом» и Рампо. — Ну что, — сказала я, сметая с плеча какую-то липкую субстанцию. — Передумал? Или продолжим наш милый вечер? Только предупреждаю, у меня за спиной вторая шашка. И у нее тоже прекрасное чувство юмора. Нити замерли. «Ткач» смотрел на меня своей пустой маской. Казалось, он перезагружается. — Ошибка, — наконец прошептал он. Звучал он почти обиженно. — О, милый, — улыбнулась я ему. — Это не ошибка. Это твое плохое планирование. В следующий раз, когда будешь похищать чьего-то напарника, убедись, что у него нет подруги с оружием и плохим характером. Это базовые правила хорошего тона в мире суперзлодеев. — Ошибка, — наконец прошептал он. Звучал он почти обиженно. — О, милый, — улыбнулась я ему, чувствуя, как эта дурацкая, неуместная улыбка расползается по моему лицу. — Это не ошибка. Это твое плохое планирование. В следующий раз, когда будешь похищать чьего-то напарника, убедись, что у него нет подруги с оружием и плохим характером. Это базовые правила хорошего тона в мире суперзлодеев. Что... что это было? Подруга с оружием? Базовые правила? Кто это говорит? Это я? Та самая Сато Акасуки, которая предпочитает молчать, чтобы не сказать лишнего? Та, что носит свою боль как броню? Откуда во мне этот поток дешевых шуточек и сарказма? Я стояла, прикрывая своим телом беспомощного Рампо, с окровавленной шашкой в руке, посреди логова маньяка, окруженная его чудовищными гибридами... и во мне бушевала не ярость, а какая-то истерическая, почти неконтролируемая потребность отпускать колкости. Словно какая-то плотина внутри прорвалась, и наружу хлынули все те язвительные комментарии, которые я за долгие годы скрупулезно отфильтровывала и хоронила в себе. Это шок? ПанИка? Или... это та самая Ксения, которая когда-то, до огня и крови, умела смеяться? Та, что дразнила отца, пока он точил клинки? Та, что могла найти смешное в самой мрачной ситуации? Не может быть. Она умерла. Я ее похоронила. Или... просто усыпила? А сейчас, когда смерть снова стоит у порога, она проснулась и решила, что лучшая защита — это нападение... язвительными замечаниями? «Ткач» медленно склонил голову набок. Его безликая маска казалась озадаченной. —Твое поведение... не соответствует прогнозам. Оно иррационально. — Ой, извини, что не оправдала твои ожидания, — парировала я, и слова вылетали сами, прежде чем я успевала их обдумать. — Я забыла заполнить анкету «Как правильно вести себя при спасении напарника из лап многоножного социопата». В следующий раз подготовлю презентацию. Позади меня Рампо слабо пошевелился и издал какой-то нечленораздельный звук. Он, кажется, пытался что-то сказать. Возможно, даже сделать замечание по поводу качества моих шуток. Даже наполовину поглощенный паутиной, он оставался самим собой. Господи, он меня слышит. Он слышит весь этот мой словесный понос. Он сейчас либо потеряет ко мне последнее уважение, либо... либо это его развеселит. Черт возьми, какая разница! Пусть думает что хочет. Лишь бы живым остался. — Ладно, шоу окончено, — заявила я, делая шаг вперед и направляя клинок на маску «Ткача». — Ты либо отключаешь этот свой шелковый принтер и отпускаешь его, либо я начну отключать тебя. По частям. И поверь, мои комментарии к процессу тебе понравятся еще меньше. Я видела, как его пальцы под плащом сжались. Гибриды вокруг зашевелились, готовясь к новой атаке. Но в их движениях уже не было прежней уверенности. Они, кажется, тоже были сбиты с толку моим поведением. Даже безмозглые твари чувствовали, что здесь что-то не так. И в этот момент я поняла. Этот мой внезапный, черный, неуместный юмор... это было оружие. Странное, причудливое, но оружие. Он ожидал ярости. Ожидал трагедии. Ожидал, что будет дёргать за ниточки моей боли. А я... я просто начала над ним смеяться. И это выбивало его из колеи сильнее, чем любая ярость. — Что же, — безжизненно произнес «Ткач». — Если логика не работает... перейдем к грубой силе. Он взмахнул рукой, и гибриды ринулись в последнюю, отчаянную атаку. И я, встречая их с шашкой наготове, продолжила свой монолог, чувствуя, как странное, почти истерическое веселье наполняет меня силой. — Ну вот! Опять за свое! — крикнула я, отрубая лапу одному из монстров. — Ты как тот надоедливый комар, который не понимает, что его вот-вот прихлопнут! Только ты побольше, и из тебя больше гадости вытекает! Это был бой. Жестокий, беспощадный. Но теперь он шёл под аккомпанемент моего собственного, сумасшедшего внутреннего диджея, который включал самые язвительные треки из моего прошлого. И с каждым ударом, с каждой шуткой, я чувствовала, как что-то во мне выпрямляется. Что-то, что было согнуто годами молчания и горя. Возможно, это и была та самая Ксения. Не сломленная, а нашедшая новый, абсолютно безумный способ сражаться. И это, черт возьми, работало. Я рубила, парировала, отскакивала, чувствуя, как адреналин и этот странный, чёрный юмор сливаются в единый коктейль, дающий невероятные силы. Каждый удар шашки сопровождался новой репликой, вырывавшейся будто сама собой. — Осторожнее! — я отпрыгнула от брызг липкой жидкости. — Это мой последний чистый комплект одежды! Ну, относительно чистый. После сегодняшнего дня, наверное, придется все сжечь. Спасибо тебе за это, кстати! Я сошла с ума. Окончательно и бесповоротно. Я разговариваю с монстрами, как с непослушными щенками. Но, черт возьми, это работает! Позади меня Рампо снова издал звук. На этот раз это был не стон, а нечто, напоминающее сдавленный смех. Или хрип. В его состоянии было трудно понять. Но мысль о том, что он может слышать этот мой словесный хаос и даже находить его забавным, придавала мне еще больше решимости. — Видишь? — крикнула я «Ткачу», отбивая атаку двух гибридов сразу. — Даже твоему пленнику скучно от твоих однообразных методов! Может, разнообразишь программу? Покажешь фокус? Споешь песню? Что угодно, лишь бы это не были еще десять тысяч твоих уродливых друзей! «Ткач» стоял не двигаясь, но я чувствовала его растущее раздражение. Его безликая маска, казалось, впитывала мой сарказм, и ему это очень не нравилось. Его контроль над гибридами начал давать сбои. Они двигались менее скоординированно, некоторые даже натыкались друг на друга. — Твои слова... пусты, — прозвучал его голос, но в нем впервые появилась трещина. Легкое, едва уловимое колебание. — О, нет, милый! — я с размаху рубанула очередного монстра, пополам. — Они полны смысла! Смысл в том, что ты — зануда. Скучный, предсказуемый зануда с манией величия и плохим вкусом в интерьере. Серьезно, шелк и ржавчина? Это уже давно не в моде. Я сделала рывок, сократив дистанцию между нами. Он отступил на шаг. Маленькая, но такая важная победа. — Думал, что имеешь дело с испуганной девочкой? С заложницей своего прошлого? — Я смотрела прямо на его маску, и моя улыбка стала острее. — Прости, разочарую. Девочка выросла. И у нее прекрасное чувство юмора. И очень, очень острый клинок. Я взмахнула шашкой, и острие чиркнуло по его плащу, разрезав ткань. — И, судя по всему, — добавила я, — твоя знаменитая паутина не такая уж и прочная. Тебе нужен новый поставщик шелка. Я могу порекомендовать парочку. Если, конечно, выживешь. В этот момент позади меня что-то щелкнуло. Я рискнула бросить быстрый взгляд через плечо. Рампо, воспользовавшись тем, что внимание «Ткача» было полностью приковано ко мне, сумел высвободить одну руку из шелковых пут. Его пальцы сжимали какой-то маленький, блестящий предмет — похоже, часть того самого кокона с картой. — Сато... — его голос был слабым, но ясным. — Левая... балка... несущая... Он... там... Его слова были обрывисты, но я поняла. Он нашел слабое место. Сердце этой паутины. Я снова повернулась к «Ткачу». На его маске не было лица, но вся его поза выражала глубочайшее, чистейшее недоумение и ярость. Его прекрасно продуманный план, его театральное представление, его демонстрация силы — все это разваливалось на куски под напором моего абсурдного поведения и внезапной активности его пленника. — Кажется, представление подходит к концу, — сказала я, снова принимая боевую стойку. На этот раз моя улыбка была спокойной и уверенной. — И знаешь что? Мне потребовалось всего пятнадцать лет и один заложенный гений, чтобы снова научиться шутить. Спасибо за это. А теперь... — я сделала шаг вперед, и все гибриды вокруг замерли, — ...давай закончим это. У меня чай остывает. Воздух в зале сгустился, наполнившись напряженным молчанием, которое было громче любого визга. «Ткач» замер, его безликая маска была обращена ко мне. Я почти физически чувствовала, как его разум, холодный и расчетливый, лихорадочно перебирает варианты, пытаясь найти лазейку в этой новой, абсурдной реальности, которую я создала своим словесным натиском. Он не понимает. Он просчитал все — мою ярость, мой страх, мою боль. Но он не просчитал... это. Потому что я и сама этого не ожидала. Это как будто какая-то часть меня, долго спавшая под слоями пепла и самоконтроля, вдруг проснулась и решила, что лучший способ справиться с кошмаром — это довести его до полного абсурда. — Слышал? — сказала я «Ткачу», медленно начиная двигаться по дуге, чтобы занять более выгодную позицию. — Мой личный анализатор ситуаций выдал вердикт. Твоя архитектура... хромает. Буквально. Тебе нужен новый прораб. И, возможно, психолог. Но сначала — прораб. Я увидела, как его пальцы под плащем сжались в кулаки. Впервые за весь этот бой он проявил чисто человеческий, непроизвольный жест раздражения. Мои слова, мои насмешки достигли цели. Они пробили брешь в его ледяной броне безразличия. — Твое присутствие... вносит диссонанс, — прозвучал его голос, и в нем снова появилась та самая, едва уловимая трещина. — Ты... шум. Помеха. Неучтенная переменная. — О, я еще та переменная, — парировала я, продолжая движение. Мои глаза выискивали ту самую левую колонну. Она была массивной, железобетонной, и у ее основания, как и говорил Рампо, клубилось особенно густое скопление шелковых нитей. Они пульсировали слабым, зловещим светом. — Я та переменная, что сейчас обнулит все твои уравнения. И знаешь, что самое смешное? Ты сам меня в это уравнение ввел. Решил похитить моего напарника. Большая ошибка. Огроменная. Внезапно «Ткач» резко взмахнул рукой. Но на этот раз гибриды не бросились в атаку. Вместо этого все шелковые нити в зале, включая те, что опутывали Рампо, напряглись и засветились ярче. Раздался оглушительный, пронзительный визг, исходивший не из одной точки, а отовсюду сразу — из стен, из пола, из самих гибридов. Это был звук чистой, концентрированной воли, звук системы, работающей на пределе. Боль пронзила мне виски, и я на мгновение пошатнулась. Это было не физическое воздействие, а ментальный удар, направленный прямо в мозг. Он пытался вышибить из меня этот «диссонанс», заткнуть мне рот, вернуть все в удобные для него рамки страха и подчинения. Ага, вот и твой коронный номер. Психическая атака. Ну что ж, милый, ты опоздал. Ты уже позволил демону сарказма вырваться наружу. И теперь его не так просто загнать обратно. Я выпрямилась, стиснув зубы, и заставила себя ухмыльнуться, хотя губы плохо слушались. — Ой, — сказала я, и мой голос прозвучал немного сдавленно. — А это что? Звуковая атака? Настоящие злодеи уже не пользуются такими приемами. Это дёшево. Пафосно. И, если честно, у тебя не очень получается. У меня сосед сверху громче музыку слушает. Я сделала еще один шаг к левой колонне. Ноги были ватными, в глазах плавали темные пятна, но я продолжала двигаться. Каждый шаг давался с огромным трудом, будто я шла по густому, липкому асфальту. — Ты... исчерпала... мое терпение, — слова «Ткача» прозвучали отрывисто, с усилием. Поддерживая эту ментальную атаку, он и сам тратил силы. — Взаимно! — крикнула я в ответ, собрав всю свою волю. — Ты исчерпал мой лимит на терпимость к скучным злодеям с масками и манией величия! У тебя даже оригинального костюма нет! Один сплошной плагиат! Я была уже в нескольких метрах от колонны. Шелковые нити у ее основания зашевелились, словно почуяв опасность. Из тени за колонной выползло нечто новое. Не гибрид. Нечто большее. Этакий паучий страж, сплетенный из особо толстых, блестящих нитей, с множеством конечностей и парой огромных, фасеточных глаз, светящихся тем же зеленоватым светом. — О, смотри-ка! — я указала на него шашкой. — Личный телохранитель! Как мило! И какой... пушистый. Если бы не все эти лишние глаза и общая атмосфера кошмара, я бы, может, и погладила. Страж издал шипящий звук и ринулся на меня. Его движения были быстрыми и точными, в отличие от неуклюжих гибридов. Это был чистый продукт воли «Ткача». Мне пришлось отступить, отбивая яростные атаки. Клинок с громким лязгом отскакивал от его конечностей, которые были прочными, как сталь. Ментальное давление не ослабевало, мешая сосредоточиться. Я отступала, и с каждой минутой силы покидали меня. Черт. Так веселее, но не сильно эффективнее. Надо что-то менять. Не могу пробиться. Он слишком силен. Обычного контроля над муравьями недостаточно... их здесь мало, они подавлены его волей. Остается только одно... То, что я так редко делаю. То, что отбрасывает меня назад, в самый ад. И тут сзади снова раздался голос Рампо. Слабый, но на удивление спокойный. — Сато... — он сделал паузу, чтобы перевести дыхание. — Его контроль... не абсолютен. Он... концентрируется. На тебе. На колонне... На мне... Ослаб... других. Я мгновенно поняла. Пока «Ткач» пытался раздавить меня ментально и физически, его хватка на остальных гибридах ослабла. Они стояли неподвижно, их глаза потускнели. И в этот момент из пролома в стене, ведущего в остальную часть склада, донесся знакомый голос. — А вот и мы! Опоздали на вечеринку? В проеме стояла Акаэри Йосано. Вся в пыли и крови, с окровавленным скальпелем в одной руке и мачете, неизвестно откуда взявшимся, в другой. Рядом с ней, вытирая пот со лба, стоял Дзюнъитиро Танидзаки. Выглядел он не лучше, но был на ногах. — Нашли вас по крикам, — сказала Акаэри, ее взгляд скользнул по мне, по Рампо в коконе, по «Ткачу» и его стражу. — Кажется, мы прервали нечто... интимное. Облегчение, острое и пьянящее, волной прокатилось по мне. Я не была одна. — Акаэри! — крикнула я, отскакивая от очередного выпада стража. — Как раз вовремя! Наш хозяин тут заскучал без внимания! Помоги развлечь его! Акаэри ухмыльнулась, и в ее глазах вспыхнул тот же дикий огонь, что горел во мне. —С удовольствием. Она ринулась в бой, ее мачете описало в воздухе смертоносную дугу. Танидзаки, хоть и не решаясь подойти слишком близко к стражу, начал отвлекать его, создавая световые иллюзии, сбивающие с толку. Ментальное давление на меня ослабло. «Ткач» был вынужден разделить свое внимание. Он больше не мог концентрироваться только на мне. — Видишь? — сказала я ему, переводя дух. — Я же говорила, что ты плохо планируешь. Не учел, что у меня есть друзья. Настоящие, не сшитые из тряпок и ненависти. Я воспользовалась моментом и рванула к левой колонне. Страж, отвлеченный Акаэри и Танидзаки, не успел среагировать. — Сато! — крикнул Рампо. — Основание! Переруби нити! Я занесла шашку. Шелковые нити у основания колонны пульсировали, словно спеша укрепить защиту. И тут я поняла — просто удара будет недостаточно. Его воля, сконцентрированная здесь, слишком сильна. Она просто восстановит связь. Нужно было не перерубить, а разорвать. Сломать. Уничтожить сам источник его контроля. Цена будет высокой. Очень высокой. Но выбора не было. Я отступила на шаг, закрыла глаза и перестала бороться. Перестала отталкивать его ментальное давление. Вместо этого я погрузилась в него. Глубже. Глубже, в самую суть его власти над всем живым. И тогда я произнесла ее. Ту самую фразу, ключ, который я дала себе самой много лет назад. Фразу на забытом языке, звуки которого пахли дымом и степью. «Да здравствуй, Королева!» «Придите, как весенний дождь. Придите, как сердце Матери-Земли.» Да, «Королева Муравьев» было не подходящее выдуманное название. Просто потому что так было легче, а сейчас пора испытать силу на максимум. Ведь моя способность не заканчивается только на муравьях. Другие даются сложнее, но это не означало, что их не возможно подчинить. Сначала ничего не произошло. А потом... потом мир изменился. Огненная волна прокатилась по моим жилам, не обжигая, а наполняя нечеловеческой силой. Я почувствовала, как глаза мои заливаются странным, теплым золотым светом. Я знала, что они теперь цвета золотп — яркие, почти сияющие, лишенные своей привычной голубизны. Две пряди волос выбились из привычной прически и упали на лицо, заостренные на концах, словно чувствительные усики. Пять минут. У меня есть только пять минут. Пять минут, пока воспоминания не поглотят меня с головой. И тогда я почувствовала их. Не просто муравьев. Всех. Каждое насекомое, каждого паука, каждого жука в радиусе километра. Их сознание, их инстинкты, их крошечные, простые жизни хлынули в меня водопадом. Я стала ульем. Я стала роем. Я стала единым разумом, повелевающим тысячами тел. Я открыла глаза. Мир виделся теперь иначе. Я видела тепло, видела вибрации, видела саму жизнь вокруг меня. И я видела тончайшие, серебряные нити чужой воли, протянувшиеся от «Ткача» к его творениям. Я протянула руку — не физическую, а ту, что была соткана из чистой команды. И все муравьи, все пауки, все жуки в старом складе пришли в движение. Не хаотичное. Абсолютно скоординированное. Единый организм, повинующийся моей воле. Они хлынули из всех щелей, из-под пола, с потолка. Не просто полчища. Это была река. Река из хитина и решимости. Они обрушились на шелковые нити у основания колонны. Не перегрызали. Они покрывали их собой, тысячами тел, разрывая связь массой, поглощая чужую волю своей коллективной силой. Зеленоватый свет под колонной померк, затмился черно-коричневой, шевелящейся массой. Раздался не крик, а глухой, внутренний стон, вырвавшийся из-под маски «Ткача». Он схватился за голову, его тело содрогнулось. Гибриды рухнули. Страж рассыпался. Нити, державшие Рампо, истончились и порвались. Я стояла, в центре этого буйства жизни, с золотыми глазами и с шашкой в руке, все еще направленной на него. Дыхание было ровным, но внутри все горело. Горело воспоминаниями, которые уже начинали подступать — запах гари, крики, пламя, пожирающее дом... — Видишь? — мой голос прозвучал эхом, в нем слышался шелест тысяч крыльев и лапок. — Вот что значит настоящий контроль. Не сшивать мертвое. А повелевать живым. Жалеешь, что позвал меня в гости? Я сделала шаг к нему, и полчища насекомых расступились, clearing путь. Он отступил, спина его ударилась о стену. Его безликая маска смотрела на меня, и впервые за весь бой в его позе читался настоящий, животный страх. — Кто... ты? — прошептал он. И в его голосе не было ни злобы, ни ненависти. Лишь глубочайшее, всепоглощающее недоумение и ужас. Я выпрямилась. Усталость, боль, надвигающиеся воспоминания — все это смешалось во мне. Золотой свет в моих глазах начал меркнуть. Пять минут подходили к концу. — Я? — переспросила я, и мои губы растянулись в усталой, но победоносной улыбке. — Я та самая «неучтенная переменная». Та самая «помеха». Та самая, у которой остывает чай. А теперь, — я подошла к нему вплотную и кончиком шашки ткнула в его маску, — давай-ка поговорим по-взрослому. Без кукол. Без паутины. С глазу на глаз. Вернее... с лица на маску. — Снимай. Пора познакомиться. Кончик моей шашки все еще упирался в холодную поверхность маски. Адреналин отступал, сменяясь свинцовой, всепоглощающей усталостью. Казалось, каждый муравей, каждое насекомое, чьей волей я только что повелевала, утащил с собой по крупице моих сил. А их были тысячи. Десятки тысяч. И вся информация, которую они несли — каждое крошечное ощущение, каждый образ, каждый химический сигнал — давила на мой мозг, словно гиря. Ко всему этому добавлялась моя собственная, невыносимая память, всегда готовая вывалить на меня все до последней пылинки. Прямо сейчас я могла бы с закрытыми глазами описать каждую трещинку на потолке этого проклятого склада, которую видели мои шестиногие разведчики. Меня тошнило от этого. От всего. Еще секунда, и я рухну. Просто грохнусь здесь и просплю неделю. Только бы это закончилось. Только бы он снял эту дурацкую маску, и мы могли наконец уйти. — Снимай, — выдавила я, и голос мой прозвучал хрипло и устало. — Или я сейчас усну прямо здесь, а проснусь уже в тюрьме, и нам обоим от этого будет только хуже. Из-за маски донесся странный, сдавленный звук. Не крик. Не смех. Что-то вроде рыдания, смешанного с икотой. Фигура в плаще медленно, будто против своей воли, подняла дрожащие руки и коснулась застежек у висков. Раздался тихий щелчок. Маска упала на бетонный пол с глухим стуком. Я замерла. Шашка в моей руке дрогнула. Воздух застрял в легких. Усталость мгновенно отступила, смытая волной ледяного недоумения. Передо мной был не монстр. Не безумный злодей. Передо мной был... юноша. Очень молодой. Лет девятнадцати, не больше. Но глядя на него, хотелось плакать. От жалости. И от какой-то нелепой, абсурдной несправедливости бытия. Бледное, исхудавшее до неузнаваемости лицо, впалые щеки, на которых проступали синяки бессонных ночей. Короткие, темные волосы, слипшиеся от пота и грязи. И глаза... огромные, серые, запавшие, полные такой бездонной, детской растерянности и боли, что сердце сжималось. Что-то щелкнуло в глубине памяти. Смутно. Давно. Слишком давно. Эти глаза... Я их... где-то видела. Не здесь. Не в кошмаре. Где-то... давно. На каком-то празднике? За большим столом? Но нет... не может быть. Слишком нелепо. — Ну что? — просипела я, с силой моргая, пытаясь прогнать накатывающую тошноту и тяжесть в висках. — Узнала, наконец, родную кровь? Я уставилась на него. Родную кровь? Что он несет? Мозг, перегруженный чужими воспоминаниями и собственной усталостью, отказывался складывать два и два. — О чем ты? — пробормотала я, пошатнувшись. Акаэри бросила на меня встревоженный взгляд. — Я... я тебя не знаю. Он издал звук, похожий на сдавленный смешок, в котором не было ни капли веселья. —Да, конечно. Как же. Сато Акасуки. Японское имя. Японская жизнь. Все забыла. Стерла. А я-то... я-то все эти годы... — его голос сорвался, и он с ненавистью ткнул пальцем себе в грудь. — Я таскал с собой эту... эту открытку. С того самого дня. Последнего нормального дня. Он судорожно полез во внутренний карман своего грязного плаща и вытащил что-то. Смятый, пожелтевший клочок бумаги. Он протянул его мне дрожащей рукой. Я машинально взяла его. Фотография. Старая, цветная, уже выцветшая. На ней — большая семья за столом, уставленным тарелками с пельменями. Моя мать, молодая, улыбающаяся, обнимает моего отца. Я, семилетняя, с двумя косичками и в смешном платьице, пытаюсь стащить со стола вареник. И рядом... вот он. Мальчик. Лет шести. Пухлощекий, курносый, с озорными серыми глазами и вихром темных волос. Сидит, радостно ухмыляясь, и показывает в камеру кукиш. Мой двоюродный племянник. Лев. Лёва. Сын старшей сестры моей матери. Я подняла глаза с фотографии на него. На этого изможденного, истерзанного юношу с теми же самыми, но теперь пустыми и несчастными серыми глазами. Нет. НЕТ. Этого не может быть. Это какой-то дурной сон. Усталость. Галлюцинация. Этот... этот веселый, пухлый карапуз... и ЭТО... эта гротескная карикатура на человека, эта тень, это воплощение кошмара... это ОДИН И ТОТ ЖЕ ЧЕЛОВЕК? Как? КАК?! — Лёва? — имя вырвалось у меня тихо, с невероятным, оглушающим изумлением. Шашка наконец выпала из моих ослабевших пальцев и с грохотом упала на пол. Голова закружилась, и я едва не рухнула рядом. — Лев... Это... правда ты? Он кивнул, и по его грязным, исхудавшим щекам покатились беззвучные слезы. Он был похож на того мальчика с фотографии так же, как скелет похож на цветущего ребенка. —Они... они всех забрали, тетя Ксюша. После тебя... пришли за нами. Через неделю. Маму... папу... — его голос сорвался в беззвучные рыдания, его плечи тряслись. — Я... я один спрятался. В чулане. За старыми шубами. Я все слышал... Их крики... Потом тишину... Я стояла, не в силах пошевелиться, не в силах сделать вдох. Мир не просто рушился. Он превращался в какой-то абсурдный, чудовищный фарс. Мой враг. Этот «Ткач», этот кукловод, наславший на нас крыс и пауков, державший в плену Рампо... был тем самым смешным мальчишкой, который показывал кукиши на семейных фотографиях. Он выжил. Он выжил, как и я. И он... он стал ЭТИМ. Этот розовощекий бутуз превратился в эту... эту кракозябру в драном плаще? В этого злобного карлика с манией величия? Это настолько нелепо, что хочется либо рыдать, либо истерически смеяться. Я выбираю и то, и другое. Потом. Когда высплюсь. — Почему? — выдохнула я, и мой собственный голос показался мне доносившимся с очень нервным фальшем, — Зачем все это, Лёва? Эта паутина... эти атаки... Рампо... Все это... чтобы что? Напомнить мне, что у меня был племянник, который любил показывать кукиши? — Я искал тебя! — крикнул он, и в его глазах вспыхнула отчаянная, детская ярость, такая же, как на той фотографии, но теперь искаженная годами боли. — Все эти годы! Я знал, что ты жива! Я чувствовал! Но ты пряталась! Ты стала кем-то другим! Мне пришлось... мне пришлось заставить тебя выйти! Заставить вспомнить! Он... — он указал дрожащей рукой на Рампо, которого Акаэри и Танидзаки уже освобождали из остатков кокона, — ...он был единственным, кого ты... к кому ты... позволила себе подпустить близко. Единственной ниточкой. Мне нужно было его забрать. Чтобы ты пришла. Настоящая. Чтобы ты перестала прятаться за этим именем... Сато... Он рыдал, стоя на коленях, его худые плечи тряслись. Он не был злодеем. Он был сломленным, одиноким ребенком, который прошел через тот же ад, что и я, и выбрал самый ужасный, самый идиотский, самый гротескно-нелепый способ найти единственную оставшуюся в живых родню. Я медленно, как во сне, опустилась перед ним на колени. Ноги больше не держали. Руки мои дрожали. Я хотела обнять его. Оттолкнуть. Убежать. Уснуть. Все сразу. — Лёва... — снова прошептала я, глядя в его искаженное горем лицо. — Прости... Я не знала... Я думала, все погибли... Я думала, я одна... — Мы все погибли, тетя Ксюша, — он поднял на меня свои мокрые, несчастные глаза. — Просто некоторые из нас все еще ходят. И носят дурацкие маски. В этот момент позади раздался голос Рампо. Он стоял, опираясь на Танидзаки, его лицо было бледным, но взгляд... его взгляд был острым и ясным. Он все слышал. Он все видел. И он все понял. В его глазах не было осуждения. Лишь глубокая, бездонная усталость и... понимание. — Сато-сан, — тихо произнес он. Его голос был хриплым, но твердым. — Нам пора. И его мы берем с собой. Кажется, — он с трудом выдавил из себя что-то, отдаленно напоминающее улыбку, — ваше семейное воссоединение потребует профессионального посредничества. И, возможно, нескольких лет терапии. Я посмотрела на Льва. На своего племянника. На «Ткача». На мальчика с фотографии, который показывал кукиш и был так жестоко наказан жизнью за это. Он был прав. Мы все погибли в том огне. Но, возможно... просто возможно... мы могли попытаться отстроить что-то из пепла. Или хотя бы перестать тыкать друг в друга палками. И для начала — выспаться. Выспаться так, как не спали много-много лет. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и протянула руку к Льву. Он смотрел на мою ладонь, словно видел призрак. Потом медленно, неуверенно, вложил свою холодную, дрожащую, грязную руку в мою. Рука была легкой, как у ребенка. И такой же беззащитной. Мы вышли из проклятого склада, и слепящее солнце ударило в глаза, заставив меня зажмуриться. Лев, мой... племянник... шел рядом, его рука все еще была в моей, но теперь он не дрожал. Он просто шел, опустив голову, безжизненный и пустой, как его собственная маска, валявшаяся теперь в пыли. Акаэри и Танидзаки шли позади, а Рампо, опираясь на мое плечо, ковылял рядом. Он был тяжелым. И теплым. Сейчас бы горячий душ. И кровать. На неделю. И чтобы никто не трогал. Никто. Никогда. Когда здание Агентства, вернее, то, что от него осталось, показалось впереди, у входа уже толпились полицейские машины и машины скорой помощи. Фукудзава, вид которого мог испугать саму смерть, стоял в центре этого хаоса, отдавая распоряжения. Мы подошли. Я отпустила руку Льва и слегка подтолкнула его в сторону двух ожидавших полицейских. — Ваш, — сказала я Фукудзаве, голос мой звучал глухо и устало. — «Ткач». Настоящее имя — Лев. Дальше сами разберетесь. Полицейские взяли его под руки. Лев не сопротивлялся. Он лишь один раз обернулся и посмотрел на меня. В его серых глазах не было ни мольбы, ни ненависти. Лишь пустота. Та самая, что жила во мне долгие годы. Да, я знаю, малыш. Знаю, каково это. И да, тебе это заслуженно. Ты перешел все границы. Но... черт возьми. Ты всего лишь мальчик. Мальчик, который видел, как убивают его родителей. И я оставила его одного в этом аду. Ненадолго, Лёва. Обещаю. Просто... мне нужно сначала выспаться. Хотя бы лет десять. Я отвернулась, не в силах больше смотреть на него. Рядом стоял Рампо. Он выпрямился, стараясь не опираться на меня, и посмотрел на меня с тем самым выражением — смесью усталости, любопытства и чего-то еще, чего я не могла определить. — Ну что, — произнес он, и его голос был хриплым от напряжения. — Полагаю, с учетом обстоятельств... пять? Он имел в виду нашу дурацкую систему оценок. Пять из десяти за операцию. Я посмотрела на него — на его грязное, бледное лицо, на растрепанные волосы, на порванную в клочья дорогую рубашку. На этого невыносимого, блестящего, чертовски стойкого человека, который оказался в центре этого кошмара из-за меня. Из-за моей семьи. Что-то во мне дрогнуло. Какая-то последняя, едва державшаяся плотина. Я не сказала ни слова. Вместо этого я сделала шаг вперед и обняла его. Он застыл. Абсолютно. Казалось, он даже перестал дышать. Его тело стало жестким, как доска. Я чувствовала, как под тонкой тканью его рубашки бешено колотится его сердце. Глухие, частые, испуганные удары. Или не испуганные? Просто... сильные. ВНУТРЕННИЙ МОНОЛОГ: Ого. У него есть сердце. И оно бьется. Надо же. А я-то думала, там только шестеренки и логические схемы. Я прижалась щекой к его плечу, закрыла глаза и позволила всей усталости, всей боли, всей нелепости этого дня навалиться на меня окончательно. Ноги подкосились. — Ладно... — прошептала я ему в ухо, и слова уже плыли в каком-то тумане. — За спасение из липких объятий сумасшедшего родственника... ставлю... плюс пять... к карме... А за порчу... костюма... минус десять... Изини... я прилегла... И я отключилась. Прямо там, стоя. Мои ноги подкосились, и я повисла на нем всем своим весом, погружаясь в глубокий, беспросветный сон. Последнее, что я почувствовала, прежде чем сознание уплыло, — это его руки, которые инстинктивно, неуклюже обхватили меня, не давая упасть, и его учащенное, громкое сердцебиение где-то совсем рядом.