Часть 19 Невыносимая тяжесть бытия и прочие статистические погрешности

Катастрофа. Абсолютная и беспрецедентная катастрофа. Во-первых, меня, Эдогаву Рампо, умудрились взять в заложники. Это уже само по себе является вопиющим нарушением всех мыслимых и немыслимых законов логики и приличий. Меня! Того, кто обычно разгадывает подобные незамысловатые спектакли, не вставая с кресла! Во-вторых, меня завернули в какой-то дешевый шелк, словно декоративную колбасу для буфета. Унизительно. Возмутительно. И, признаться, довольно щекотно. И в-третьих, самое невыносимое — сейчас на мне висит Сато Акасуки. Буквально. Вся ее немалая длина (я всегда подозревал, что она выше меня, но чтобы на целых два сантиметра! Это уже статистически значимое отклонение!) обрушилась на меня всем своим весом. Ее щека прилипла к моему плечу, как исступленная бабочка к коллекционному образцу. Дышит она при этом прямо мне в ухо, что совершенно недопустимо с точки зрения личного пространства. Это саботаж. Целенаправленный и изощренный. Она пытается вывести из строя мой главный инструмент — мозг — с помощью примитивной, но эффективной тактики физического контакта! И, черт побери, это работает! Я застыл, как истукан. Мой разум, обычно напоминающий отлаженный хронометр, сейчас издавал звуки, похожие на перегруженный паровой двигатель, пытающийся вытолкнуть из себя желе. Все мои сенсоры забиты одним и тем же набором данных: ТЕПЛО. ДАВЛЕНИЕ. ЗАПАХ ПЫЛИ И КАКОЙ-ТО ТРАВЫ. И ЧЬЕ-ТО ПРОКЛЯТОЕ СЕРДЦЕБИЕНИЕ, КОТОРОЕ ГРОХОЧЕТ, КАК ПАРОВОЗ, ИДУЩИЙ ПОД УКЛОН. Я не могу определить, чье это сердце — ее или мое. И эта неопределенность выводит меня из себя сильнее, чем все паучьи коконы мира. — Ладно… — ее голос, густой от усталости, прорывается сквозь грохот в моих ушах. — За спасение из липких объятий сумасшедшего родственника… ставлю… плюс пять… к карме… Какая карма?! Какие плюсы?! Мы ведем бухгалтерский учет спасений теперь?! И при чем тут костюм?! — А за порчу… костюма… минус десять… — она безжизненно повисает еще тяжелее. — Изини… я прилегла… И отключается. Окончательно. Бесповоротно. Как перегруженный сервер. И вот я стою посреди этого апокалипсиса, с единственным оставшимся в живых сотрудником Агентства, повисшим на мне в виде галлюциногенного ковра. Мои руки, эти тонкие инструменты дедукции, предательски обхватили ее за спину, опасаясь, что сия многоножкая муза грохнется на пол и разобьет свой единственный, хоть и несколько раздражающий, процессор. Проклятие. Это хуже, чем тот случай с ожившими манекенами в универмаге. Хуже, чем неделя, которую Куникида заставил меня вести бухгалтерию. Это… это нарушение всех законов физики и здравого смысла! — Танидзаки! — до меня доносится голос Ёсано, и в нем я слышу смесь усталости и чистого, незамутненного злорадства. — Помоги детективу, а то он сейчас рухнет и повредит себе что-нибудь ценное. В смысле — себе. Танидзаки, бледный как полотно и перемазанный бог знает чем, подбегает и пытается взять на себя часть этого человеческого груза. Вместе мы, спотыкаясь, тащим бесчувственную Сато в сторону лазарета. Ее ноги волочатся по полу, голова все так же лежит у меня на плече. Минус десять за костюм… Стоило того. Возможно. Если принять во внимание полученные уникальные данные о пределе прочности моей нервной системы. Но с кармой она явно поторопилась. Явно. Когда мы наконец укладываем ее на койку, я отшатываюсь, чувствуя странную пустоту в руках и оглушительную тишину в ушах, где секунду назад было ее дыхание. Я требую у Ёсано чай. Крепкий. Очень крепкий. И, возможно, что-нибудь покрепче чая. Пока я пью эту бурду, пытаясь вернуть способность к логическому мышлению, в голову лезут обрывки произошедшего. Ее золотые глаза. Ее дурацкие шутки посреди кошмара. И этот мальчик… этот «Ткач»… оказавшийся ее племянником. Ах, вот как. Значит, вся эта театральная постановка с крысами и паутиной была всего лишь криком о помощи запутавшегося юнца. Почти трогательно. Если бы не пришлось ради этого портить мой лучший пиджак и терпеть… это. Я бросаю взгляд на ее спящую фигуру за занавеской. Загадка под названием «Сато Акасуки» только что обзавелась несколькими новыми, совершенно обескураживающими уровнями сложности. Защитный юмор. Абсолютный контроль над членистоногими. Сумасшедший родственник. И… это. Это объятие. Я ненавижу неразгаданные загадки. Но эта… эта начинает вызывать во мне какой-то неподдельный, почти неподобающий интерес. Что ж, мисс Сато. Вы бросили вызов моему интеллекту и моему чувству прекрасного. Примите мои поздравления. Охота продолжается. Но сначала… сначала мне нужно сменить рубашку. И, возможно, провести полную перекалибровку всех сенсоров.

***

Итак, ситуация. Я, Эдогава Рампо, нахожусь в лазарете, моя одежда безнадежно испорчена, мои нервы подверглись неоправданному испытанию, а мой главный объект исследования — простите, коллега — без сознания на соседней койке. По всем законам драматургии, я должен был бы либо пасть духом, либо впасть в ярость. Но я — не персонаж дешевого романа. Я — ученый. А ученый, столкнувшись с аномалией, должен собрать данные. Протокол наблюдения №1. Объект: Сато Акасуки. Состояние: бессознательное. Поза: неестественно прямая, даже во сне. Руки сложены на груди, словно она готова в любой момент вскочить и составить отчет. Вывод: даже ее подсознание заражено бюрократизмом. Ужасающе. Я отхлебываю свой чай, который Ёсано, со свойственной ей деликатностью, заварила до состояния моторного масла. Идеально. Мой мозг требует катализатора. — Она не храпит, — сообщаю я Ёсано, как выдаю важнейшее доказательство. — Статистически, большинство людей в состоянии стресса и физического истощения издают во сне различные звуки. Она — нет. Абсолютная тишина. Как будто кто-то выключил звук. Ёсано, перевязывающая мне царапины с таким энтузиазмом, словно она чистит картошку, фыркает. —Ты что, собираешься теперь и ее сон анализировать? Оставь бедную девушку в покое. Дай человеку поспать. — Сон — это не отдых, — парирую я, с наслаждением делая глоток отвратительной горечи. — Сон — это продолжение бодрствования иными средствами. По тому, как человек спит, можно определить… — Если ты скажешь «уровень его сексуальной озабоченности», я пришью тебе эту повязку к черепу, — безразлично обещает Ёсано. Я возмущенно поднимаю бровь. —Я собирался сказать «уровень накопленного стресса и подавленных травм». Но твоя версия, конечно, куда более… вульгарна. Хотя и имеет право на существование в рамках общей статистики. Протокол наблюдения №2. Ее пальцы. Даже во сне они слегка подрагивают, будто перебирают невидимые камни или… строчки кода. Возможно, ее мозг все еще обрабатывает данные, полученные от ее шестиногих информаторов. Представляете объем? У меня голова бы взорвалась. А она просто спит. Невыносимо загадочно. Я отставляю пустую кружку. Боль потихоньку отступает, уступая место привычному, ненасытному любопытству. Этот инцидент… он был не просто нападением. Это была демонстрация. Демонстрация силы со стороны моего объекта исследования. И демонстрация глупости со стороны ее юного родственника. — Мальчик, — говорю я вслух, обращаясь больше к самому себе. — «Ткач». Его система контроля… примитивна. Банальна. Он не создавал, он компилировал. Сшивал готовые формы, как плохой программист, тыкающий в код чужие библиотеки. Но ее система… — я бросаю взгляд на спящую Сато. — Ее система — это чистое искусство. Прямой интерфейс. Высокоуровневое взаимодействие. Элегантно. Раздражающе элегантно. И этот дурацкий юмор… Это же чистейшей воды защитный механизм! Она превращает собственный ужас в абсурд! Она сводит с ума своих врагов насмешками! Гениально! Дьявольски гениально! Ёсано заканчивает свою работу и отступает, смотря на меня с тем же выражением, с каким смотрят на экспериментального хомяка, внезапно заговорившего цитатами из Канта. —Ну что, великий детектив? Вынес вердикт человеческой природе? Можешь идти. Только постарайся до дома не развалиться. Я величественно поднимаюсь с койки, игнорируя протестующие мышцы. Моя миссия здесь завершена. Сбор данных окончен. Начинается этап анализа. — Вердикт, — объявляю я, поправляя то, что осталось от своего пиджака, — пока не вынесен. Но предварительное заключение таково: сегодняшние события представляют собой в корне отличающееся от всех предыдущих моделей поведения объекта. Требуется пересмотр базовых параметров. И, — я делаю паузу у выхода, бросая последний взгляд на спящую Сато, — закупка более прочной одежды. На случай повторения… полевых испытаний. Я выхожу из лазарета, оставляя за спиной храпящую Ёсано и безмолвную Сато. В голове уже выстраиваются новые гипотезы, новые цепочки. Загадка стала еще сложнее. Еще многограннее. И, должен признать, от этого становится… интересно. До противного. Я приближался к нашему — да, я снова использую это предательское местоимение — дому с странным чувством предвкушения, смешанным с досадой. Предвкушения, потому что мой сверхразум, этот безупречный механизм, уже обработал все данные и выдал неутешительный прогноз. Досады — потому что я отчаянно надеялся ошибиться. Логическая цепочка проста до примитивности. Шаг первый: у нас есть эмоционально нестабильный подросток с манией величия и способностью к контролю над фауной. Шаг второй: сказанный подросток только что потерпел сокрушительное фиаско в своем театрализованном представлении. Шаг третий: он испытывает иррациональную обиду на свою тетку, то есть на Сато. Шаг четвертый: он знает место нашего проживания. Вывод: с вероятностью 94,7% наше жилище подверглось целенаправленному акту вандализма. Остальные 5,3% приходятся на возможность внезапного метеоритного дождя или атаки разгневанных белок. Но белки статистически маловероятны. И все же, когда я увидел распахнутую настежь дверь, мое сердце, этот неисправимый романтик, ухитрившийся поселиться в моей грудной клетке, упало куда-то в район ботинок. Не потому, что я был шокирован. А потому, что моя гипотеза подтвердилась. Они посмели. Тронуть наше. Наше убежище. Наше хрупкое, едва налаженное совместное существование, которое, против моей воли, стало для меня чем-то большим, чем просто вынужденным сожительством. Я переступил порог, и мои глаза, эти высокоточные сенсоры, начали автоматический анализ ущерба. Картина была одновременно и предсказуемой, и душераздирающей. Протокол осмотра места происшествия. Наблюдаемый хаос не является следствием хаотичных действий. Это система. Послание. Обратите внимание: книги сброшены с полок, но не разорваны — демонстрация презрения к знаниям, но не тотального уничтожения. Подушки распотрошены — символ уничтожения уюта. Чай рассыпан — атака на наши вечерние ритуалы. Диван перевернут — явная метафора нарушения самого понятия «домашний очаг». Работа дилетанта, но с претензией на глубину. Раздражающе. Я стоял, впитывая эту картину, и чувствовал, как по мне ползет холодная, знакомая волна гнева. Не из-за испорченных вещей. А из-за наглого вторжения в то немногое, что я начал считать своим. Нашим. Этому мальчишке явно не хватало не только такта, но и базовых уроков психологии — не стоит злить гения, лишая его мармелада и привычной среды обитания. В этот момент сзади послышался шорох. Я не обернулся. Я знал, кто это. Мой внутренний хронометр, сверяемый с ее распорядком, подсказывал, что Ёсано должна была к этому моменту выписать ее с пометкой «под личную ответственность и с условием немедленного отдыха», которую она, разумеется, проигнорирует. Я почувствовал, как она остановилась позади меня. Ее дыхание, ровное и тихое, стало частью фонового шума этого разрушенного пространства. Я знал, что ее взгляд скользит по моей спине, а затем переходит на хаос за моей спиной. Я мог с закрытыми глазами описать micro-expression, который должен был сейчас промелькнуть на ее лице: не удивление, не шок, а та же самая, знакомая мне до боли, усталая ярость от того, что снова, уже в который раз, нарушены ее границы. Наши границы. — Добро пожаловать домой, — произнесла она своим ровным, как поверхность озера в безветренную погоду, голосом. Но я, великий детектив, улавливающий малейшие нюансы, услышал в нем ту же самую, затаенную горечь, что клокотала и во мне. — Похоже, у нас были гости. С плохим вкусом. Эти слова — «домой» и «у нас» — стали тем самым ключом, который щелкнул в замке моего собственного раздражения. Они подтвердили то, в чем я уже давно боялся признаться самому себе. Это не ее дом, куда меня подселили. Это НАШ дом. Со всеми вытекающими отсюда дурацкими, неудобными и совершенно нелогичными обязательствами. — И с явной антипатией к интерьерному дизайну, — парировал я, наконец оборачиваясь к ней и делая шаг в сторону, чтобы пропустить ее вперед. Я старался, чтобы мой голос звучал как обычно — надменно и слегка скучающе, но черт побери, это давалось с трудом. — Я уже начал составлять ментальный список пропавших ценностей. Начинаю с чая. Это не просто вандализм, это — тяжкое преступление против человечества. И против моего будущего утра. Я требую возмещения ущерба в тройном размере. Желательно — в виде годового запаса того чая, что пахнет лугом, который ты так не любишь. Она прошла в гостиную, ее взгляд, острый и методичный, сканировал разруху с той же профессиональной отстраненностью, с какой я изучал места преступлений. Она подошла к перевернутому дивану, ткнула его носком ботинка. —Диван мертв. Причина смерти: неестественное положение и очевидные психологические травмы. — Она повернулась ко мне, и в ее глазах, этих обычно ледяных осколках, мелькнул тот самый, редкий огонек, который сводил с ума все мои логические построения. — Ваш вердикт, великий детектив? Убийство первой степени? Или несчастный случай, спровоцированный падением моральных устоев? Она обращалась ко мне не как к жертве, а как к соучастнику. Как к партнеру по этому абсурдному кризису. И это, черт возьми, было в тысячу раз опаснее, чем все паучьи коконы мира. Потому что от коконов можно было увернуться. А от этого осознания — нет. Проклятие. Она права. Это наша проблема. Наш разгромленный дом. Наш перевернутый диван. И мое дурацкое, предательское сердце, которое почему-то бьется чаще не от ярости, а от того, что мы стоим здесь вместе, посреди этого хаоса, и она смотрит на меня с вызовом и… пониманием. Это хуже, чем любая логическая ошибка. Это катастрофа. Великолепная, невыносимая катастрофа. Мы стояли посреди руин, и в воздухе висело молчание, более громкое, чем любой взрыв. Вердикт был вынесен. Приговор — уборка. Я с тоской посмотрел на свой испачканный пиджак, который и так уже можно было сжигать с почестями, и с еще большей тоской — на гору книг. — Итак, — вздохнул я, с отвращением поднимая с пола том «Основы криминалистики», испещренный отпечатками чьих-то грязных пальцев. — План «Привести в порядок место преступления, чтобы не сойти с ума». Начинаем с литературы. Я буду сортировать уцелевшее, ты — выносить безнадёжно испорченное. Она кивнула, ее движения были медленными, будто сквозь воду, но точными. Она подобрала несколько разорванных книг и отнесла их к выходу. Я наблюдал за ней краем глаза, пока раскладывал свои уцелевшие сокровища по стопкам. Она двигалась с той же экономией движений, что и всегда, но сейчас в ней чувствовалась какая-то хрупкость, словно ее выточили из тонкого стекла. Интересно. По моим расчетам, с момента ее отключения в лазарете прошло примерно шесть часов. Для состояния после такой перегрузки — это катастрофически мало. Ее физиология явно отклоняется от нормы. Требуется изучение. Не в силах терпеть неопределенность, я нарушил молчание, стараясь сделать свой голос максимально безразличным. — Кстати, о твоем внезапном отключении. Когда ты... пришла в себя? Ёсано выписала тебя довольно быстро. Она не поворачивалась, продолжая собирать обломки фарфоровой вазы. —Спустя пару минут после того, как ты вышел. Меня подвезли на служебной. Я замер с книгой в руках. Пару минут? Значит, она пришла в себя почти сразу после моего ухода. Но оставалась там... зачем? — Шесть часов, — сказал я, откладывая книгу и глядя на ее спину. — Ты проспала примерно шесть часов. После активации способности такого масштаба и перенесенного психологического шока... это ничтожно мало. Организму требуется не менее двенадцати часов для базового восстановления. Объясни этот аномалию. Она замерла на мгновение, ее пальцы сжали осколок вазы так, что костяшки побелели. Потом медленно выпрямилась и повернулась ко мне. Ее лицо было невозмутимым, но в глазах плавала тень той самой усталости, что была глубже любого сна. — Шести часов, — произнесла она четко, отчеканивая каждое слово, — мне достаточно. — Достаточно для чего? — не отступал я, чувствуя, как во мне просыпается тот самый, ненасытный голод — голод к разгадке. — Для физического отдыха? Сомнительно. Для психического восстановления? После встречи с presumed погибшим племянником? Смешно. Она посмотрела на меня, и в ее взгляде было что-то бездонное и пугающее. —Шести часов мне достаточно, — повторила она, и ее голос прозвучал глухо, — чтобы пролететь по всем воспоминаниям, образовавшимся за двадцать пять лет жизни. Все сразу. От первого крика до... вчерашнего дня. Все. Без купюр. Без права отключиться. В лазарете воцарилась гробовая тишина. Даже перья, медленно оседающие на пол, казалось, замерли в воздухе. Я смотрел на нее, и мой разум, обычно такой быстрый, с трудом обрабатывал эту информацию. Пролететь... по всем воспоминаниям? За двадцать пять лет? За шесть часов? Это... это невозможно. Человеческий мозг не способен... Это было бы похоже на попытку выпить океан через соломинку. Сознание не выдержало бы... И тут до меня дошло. Ее феноменальная память. Ее способность помнить все. Это был не дар. Это было проклятие. И ее «сон»... это не был отдых. Это был прогон. Принудительный, безостановочный прогон всей ее жизни. Каждой секунды. Каждой боли. Каждой утраты. За шесть часов. — Понимаешь теперь? — ее голос вернул меня к реальности. В нем не было ни жалости к себе, ни вызова. Лишь простая, ужасающая констатация факта. — Мне не нужно много спать, Рампо. Мне нужно... только пережить это. И проснуться. А потом... — она обвела взглядом разгромленную комнату, и на ее губах дрогнула та самая, знакомая мне ухмылка, — ...прибираться. Она снова повернулась к осколкам вазы, оставив меня стоять с книгой в руках и с совершенно новой, оглушительной загадкой в голове. Я всегда знал, что она — сложная головоломка. Но сейчас я с ужасом и восхищением осознал, что это не головоломка. Это — лабиринт из зеркал, где каждое отражение — это очередная боль, застрявшая в ее памяти навечно. И она была вынуждена бродить по этому лабиринту каждую ночь. Внезапно мысль о том, что я стою здесь, в нашем разгромленном доме, и сортирую книги, показалась не такой уж и невыносимой. Потому что это была простая, понятная задача. В отличие от той, что стояла перед ней. Всегда. Я молча подошел к следующей стопке книг. Вопросов больше не было. Было только тихое, ясное понимание. И странное, совершенно новое желание... просто быть рядом. Чтобы ей не пришлось проделывать этот путь в одиночку. Хотя бы до следующего раза. Несколько часов спустя мы объявили перемирие с хаосом. Победа осталась за нами, но пиррова. Около трети книг отправилось в мусорный бак с почестями, подобающими павшим воинам. Диван, после долгих уговоров и нецензурных выражений с моей стороны (я, разумеется, выражался исключительно с помощью изысканных цитат из классической литературы), удалось вернуть в вертикальное положение, хотя он и приобрел некоторую меланхоличную вмятину, словно оплакивал свою былую пушистую невинность. Физический труд — это извращение, придуманное для тех, у кого нет достаточно развитого интеллекта, чтобы его избежать. Мои руки ноют. Спина вопит. Я требую компенсацию в виде пожизненного запаса мармелада. И, возможно, личного массажиста. Я вытер лоб изящным носовым платком (который моментально превратился в тряпку) и окинул взглядом поле боя. Было... терпимо. Не идеально, но уже напоминало место, где можно жить, а не снимать постапокалиптический триллер. Я, к своему удивлению, взял на себя наиболее тяжелую часть работы — таскание книг, попытки воскресить диван и вынос мусора. Не из благородных побуждений, разумеется. Просто моя логика подсказывала, что если эту работу будет выполнять она в ее текущем состоянии, то следующим пунктом в списке дел станет вызов скорой для нее. А это означало бы еще больше бумажной работы и разбирательств с Куникидой. Совершенно нерационально. — Ну что, — произнес я, с трудом разгибая спину и чувствуя, как какой-то мускул под лопаткой подает сигнал бедствия. — Следующий пункт нашего веселого квеста — разбитая дверь. Полагаю, придется вызывать мастера. Или приставить к проему Танидзаки — пусть использует свою способность для создания иллюзии целой двери. Экономично и психологически изощренно. Воры будут ломиться в несуществующую дверь, а мы будем пить чай и смеяться. Сато, прислонившись к косяку той самой поврежденной двери, смотрела на нашу работу. Ее усталость была физически ощутимой, как густой туман. Казалось, она держится на ногах лишь силой воли и, возможно, остатками того самого черного юмора, что спас нас в паучьем логове. —Дверь... да, — она медленно провела рукой по лицу, и этот жест был непривычно беспомощным. — И замок. И, наверное, рама. Придется менять все. Снова. — В ее голосе прозвучала плохо скрытая досада. Это был не просто испорченный предмет. Это было очередное вторжение, очередная трата времени и сил на восстановление того, что должно было быть безопасным. — Зато с ванной все в порядке, — с фальшивой, натянутой бодростью заметил я, пытаясь найти хоть какой-то позитив в этой грустной истории. — Это главное. Цивилизация, как известно, начинается с канализации и горячей воды. Все остальное — лишь надстройка. А твоя мастерская? — Я кивнул в сторону зала, где она обычно пропадала часами. — Там тоже похоронный марш играют? Она покачала головой, и тень улыбки тронула ее губы. —Нет. Там я сама справлюсь. Там... другой беспорядок. Более структурированный. Я кивнул, удовлетворенный. По крайней мере, у нее оставалось ее убежище. Ее личный бастион, куда, как я подозревал, не ступала нога даже самого наглого домушника. И тут мой взгляд упал на нечто странное. Пол. Он был чист. Слишком чист. Я вдруг осознал, чего не хватает в этой картине. Обычно, когда мы возвращались домой, по краям комнаты, вдоль плинтусов, всегда наблюдалось некое шевеление. Крошечные, почти невидимые патрули. — Кстати, — сказал я, глядя на идеально чистый угол. — А где твоя... многоногая администрация? Муравьи. Я не видел ни одного с тех пор, как мы вернулись. Они что, объявили забастовку? Требуют улучшения условий труда? Или сбежали, испугавшись беспорядка? Сато закрыла глаза на секунду, и ее лицо стало еще более уставшим, если это вообще было возможно. —Их нет, — тихо сказала она. — Поблизости. Я... устала. Слишком устала, чтобы их чувствовать. Чтобы звать. Они далеко. Ее слова повисли в воздухе, придавленные новым, тревожным смыслом. Ее способность, этот постоянный, фоновый шум ее существования, отключилась. Не полностью, как я понял, но отступила настолько, что даже эти крошечные существа перестали быть частью ее мира. Это было все равно что потерять одно из чувств. И она говорила об этом так просто, как о погоде. Интересно. Значит, есть предел. Ее ресурсы не безграничны. После вчерашнего выброса ей пришлось отключить даже базовые функции для экономии энергии. Данные к размышлению... и к беспокойству. Я хотел что-то сказать. Что-то едкое, что-то, что вернуло бы нас в привычные рамки наших колких перепалок. Но слова застряли в горле. И в этот самый момент, словно подстроенный злой судьбой, зазвонил ее телефон. Она посмотрела на экран, и ее брови чуть сдвинулись. Это был Фукудзава. Она приняла вызов, поднесла трубку к уху. —Да, Фукудзава-сан. Я наблюдал, как она слушает, ее лицо оставалось невозмутимым, но я, великий детектив, улавливал малейшие изменения. Легкое напряжение в плечах. Микроскопическое замедление дыхания. — Я понимаю, — наконец сказала она. — Спасибо, что предупредили. Она положила трубку и несколько секунд смотрела в пространство перед собой. Потом перевела взгляд на меня. И в ее глазах я прочитал то, что не нуждалось в словах. — Это был Фукудзава, — произнесла она, и ее голос был плоским, как поверхность озера перед бурей. — Он сказал... что безопасность этого места была скомпрометирована. И что, учитывая обстоятельства... тебе можно вернуться в свою старую квартирку. А мне... — она сделала небольшую паузу, — ...придется переехать. Они уже подыскали новый дом. Подальше. И с лучшей охраной. В комнате повисла тишина, более оглушительная, чем любой взрыв. Все, что мы только что сделали — все эти часы борьбы с хаосом, это восстановление нашего общего пространства, пусть и частичное — в одно мгновение превратилось в бессмысленную суету. Наш хрупкий, едва налаженный совместный быт рушился по звонку свыше. Я смотрел на нее, на эту уставшую, изможденную женщину, стоявшую среди руин нашего общего дома, который только что перестал быть общим. И впервые за долгое время мой сверхразум не выдал ни одной остроумной шутки, ни одного логического заключения. Было только одно, простое и совершенно нелепое чувство. Я не хотел уходить. Она выдохнула, и весь тот мимолетный, истерический смех испарился, оставив после себя лишь пепелище усталости. Ее взгляд скользнул по комнате, по нашим жалким попыткам отвоевать клочок порядка у хаоса, и застыл где-то в пустоте за моим плечом. — Ладно, — произнесла она, и в ее голосе не было ни злости, ни сожаления. Только решимость человека, привыкшего собирать осколки и идти дальше. — Хватит болтать. Собирай пожитки. Они будут здесь через полчаса. Фраза ударила меня с той же неожиданной силой, что и ее объятие несколькими часами ранее. Только теперь это был не теплый, сбивающий с толку удар, а удар тупым предметом прямо в солнечное сплетение. Погоди. Стой. Какие пожитки? Мы же только что... мы же пришли к консенсусу! Мы разработали стратегию! Мы заказали пиццу с двойным сыром и строгим вето на ананасы! Это был план! Мой план! А планы, разработанные мной, не подлежат отмене по причине чьей-то внезапной прихоти! Во рту пересохло. Я видел ее — стоящую среди руин нашего общего прошлого, нашего сиюминутного настоящего и нашего украденного будущего. И я понял, что все мои гениальные логические построения, все мои саркастичные протоколы наблюдения разбились о простой, непреложный факт: она уже смирилась. Ее разум, этот сложный, многоуровневый лабиринт, уже обработал данные, выдал вердикт и перешел к фазе исполнения. А я все еще торчал на предыдущем слайде презентации, пытаясь доказать, что диаграммы должны быть другого цвета. — Послушай, — начал я, и мой голос прозвучал непривычно тихо, почти сдавленно. Слова, которые я собирался произнести — «я не хочу уходить», «это несправедливо», «давай еще раз все обсудим», «черт побери, мы же команда» — застряли комом в горле, превратившись в жалкое, беспомощное «послушай». Она подняла на меня взгляд. И в ее глазах не было ни капли того понимания, той странной связи, что висела между нами всего минуту назад. Была лишь усталая, почти механическая доброта. Доброта человека, который так часто хоронил свои чувства, что разучился видеть их в других. — Не усложняй, Рампо, — перебила она меня, и ее голос был мягким, как удар тыльной стороной ножа. — Так будет лучше. Для всех. Ты вернешься в свою нормальную жизнь. В свою чистую, тихую квартиру, где нет дыр в стенах и сумасшедших родственников, приходящих в гости с паучьим десантом. — Она слабо улыбнулась, и эта улыбка была самой жестокой вещью, что я видел за всю свою жизнь. Она была искренней. Она искренне верила, что делает мне лучше. Что она... освобождает меня. Так будет лучше. ЛУЧШЕ? Какая чудовищная, невыносимая статистическая погрешность! Лучше — это когда твой собственный дом пахнет чужим парфюмом и твоими дурацкими травами! Лучше — это когда тебе приходится отбиваться от летящих в голову томов энциклопедии, потому что ты в очередной раз назвал ее «Хозяйкой»! Лучше — это когда ты знаешь, что за стеной ворочается кто-то, кому так же паршиво, как и тебе, и это почему-то делает паршивость терпимой! Это — лучше! А то, что она предлагает... это обнуление. Это стерилизация. Это смерть. Но я не сказал ничего. Язык, обычно такой острый и готовый к атаке, онемел. Мозг, способный разгадывать самые запутанные преступления, выдавал лишь одну, бесконечно повторяющуюся ошибку: «СИСТЕМНЫЙ СБОЙ. ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ ПЕРЕГРУЗ. РЕКОМЕНДУЕТСЯ ПЕРЕЗАГРУЗКА». Я просто стоял и смотрел, как она поворачивается и идет в свою комнату — нет, уже не в свою, а в ту самую, с зайцем на двери, которая снова стала просто комнатой. Дверь закрылась с тихим щелчком, который прозвучал громче любого хлопка. Она разбила мне сердце. Совершенно буквально. Я чувствую, как некий жизненно важный орган в моей грудной клетке, ответственный не только за перекачку крови, но и за генерацию сарказма и чувства превосходства, дал трещину. И теперь из него сочится что-то теплое, липкое и подозрительно похожее на непереработанную тоску. Это отвратительно. Это ненаучно. И это... невыносимо больно. За ней приехали ровно через полчаса. Все было как в дурном, безвкусно срежиссированном фильме. Две машины. Одна — чтобы отвезти меня «домой». Другая — чтобы увезти ее «подальше». Она вышла из своей комнаты с одним небольшим чемоданом. Все остальное, видимо, должно было приехать позже. Или остаться здесь, как призрак. — Ну... — она пожала плечами, глядя куда-то мимо меня. — Береги себя, гений. — Пять из десяти, — выдавил я, и голос мой предательски дрогнул на последнем слоге. — За прощальную речь. Слишком банально. Никакого пафоса. Она снова улыбнулась той же самой, доброй, разбивающей сердце улыбкой, развернулась и села в свою машину. Не оглянулась ни разу. Дверца захлопнулась, и темное стекло скрыло ее от меня. Навсегда. Меня погрузили в другую машину, как мебель. Как неодушевленный груз. Я сидел на заднем сиденье и смотрел, как наш — МОЙ — дом с разбитой дверью и меланхоличной вмятиной на диване уплывает за поворотом. Казалось, я чувствую, как рвутся невидимые нити, тянущиеся от меня к каждой трещинке на его стенах, к каждой пылинке, оставшейся от нашего общего чая. А потом машина остановилась. Меня высадили перед знакомым подъездом. Моя старая квартирка. Чистая, стерильная, пахнущая только пылью и собственным затхлым величием. Я зашел внутрь. Все было на своих местах. Идеально. Безупречно. Мертво. Так. Вот он. Мой «нормальный» быт. Моя «тихая» жизнь. Без скрипа половиц по ночам. Без стука камня о металл в мастерской. Без запаха ее проклятых трав. Без ее вздохов. Без ее... Нее. Я прошел в гостиную и замер посреди комнаты. Я стоял, как идиот, в своей безупречной, вылизанной до блеска клетке, и смотрел на идеально заправленный диван, на котором теперь некому было оставлять вмятину. На идеально чистый стол, на который некому было ставить чашку с чаем, который пахнет лугом. На идеальную, оглушительную тишину, которую некому было нарушить дурацким вопросом или язвительным замечанием. И тут до меня дошла самая чудовищная, самая невыносимая ирония всей этой ситуации. Я, Эдогава Рампо, величайший детектив всех времен и народов, мастер логики и разгадок, потратил все это время на изучение величайшей загадки под названием «Сато Акасуки». Я составлял протоколы, анализировал ее сон, ее юмор, ее боль. Я собирал данные, чтобы разгадать ее. И я разгадал ее. Слишком поздно. Я разгадал ее в тот момент, когда она перестала быть загадкой и стала... просто человеком. Человеком, который ушел. И забрал с собой все те дурацкие, неудобные, раздражающие и совершенно незаменимые кусочки моего мира, которые я, оказывается, уже успел считать своими. Поздравляю себя с успешным раскрытием дела. Вердикт: я — идиот. Заключение: сердце — это не метафора, а крайне ненадежный и до смешного болезненный орган, который следовало бы удалить за ненадобностью. Рекомендации: немедленно лечь и не вставать до конца времен. Или, на худой конец, до тех пор, пока весь этот запас непереработанной тоски не превратится во что-то более полезное. Например, в яд. Или в новый, усовершенствованный сарказм. Я так и не разобрал свою сумку. Я так и не снял пиджак, испачканный в пыли и чужой крови. Я просто плюхнулся на тот самый идеальный диван, уставился в идеально чистый потолок и почувствовал, как по моему идеально бледному лицу медленно, предательски, катится одна-единственная, абсолютно нелогичная и статистически ничтожная слеза. Она была соленой. И очень, очень одинокой. Поздравляю. Эксперимент окончен. Объект исследования утерян. Лаборатория закрыта. Остался только одинокий гений в слишком тихой комнате с разбитым, ненужным никому сердцем. Финальный вердикт: полный, абсолютный, сокрушительный провал. Со счетом 0:1 в пользу нелепой, жестокой и бессмысленной вселенной. И самое ужасное, что не было ни одного преступления, которое можно было бы раскрыть. Ни одной загадки, которую можно было бы разгадать. Была только жизнь. Которая, как выяснилось, гораздо сложнее и больнее, чем самое запутанное дело. Продолжение главы от лица Рампо Прошло три часа двадцать семь минут. Или три дня. Или три недели. Временные рамки утратили свою релевантность, превратившись в размытое, бесформенное пятно, похожее на ту самую вмятину на диване, которого больше не существовало. Интересно. Оказывается, тоска имеет вполне конкретные физические свойства. Она весит примерно как взрослый бегемот, давит на грудную клетку с силой в три атмосферы и обладает температурой чуть выше абсолютного нуля. Научное открытие, достойное Нобелевской премии. Если бы меня хоть что-то еще волновало, кроме желания свернуться калачиком и исчезнуть. Я все еще сидел на диване. Мои конечности затекли, превратившись в безжизненные, чужие придатки. Я пытался заставить мозг работать — составить список дел, проанализировать вчерашнее происшествие, даже просто решить, что делать с грязным пиджаком. Но нейронные связи упрямо возвращались к одному и тому же моменту: к ее лицу, искаженному той доброй, сводящей с ума улыбкой. «Так будет лучше». Логическая ошибка. Грубейшая, первоклассная, вопиющая ошибка. Ее посылка о «лучшем» была основана на абсолютно неверных данных. Она не учла ключевой переменной. А именно — моего категорического, пусть и запоздалого, несогласия. Внезапно в памяти всплыл образ. Не ее. А ее племянника. Льва. Его пустые, полные боли глаза, когда с него сняли маску. И его слова: «Мы все погибли, тетя Ксюша. Просто некоторые из нас все еще ходят». А ведь этот юный родственник был прав. Мы с ней — два призрака, нашедших друг в друге на время иллюзию жизни. А потом один призрак решил, что будет «лучше», если он исчезнет, оставив второго в полном одиночестве. Какая чудовищная, подростковая романтика. До тошноты. Снаружи послышался шум двигателя. Мое сердце, этот предательский мотор, на секунду бешено заколотилось, выписывая в груди идиотскую морзянку надежды. А потом затихло, увязнув в трясине реальности. Это не она. Это не может быть она. В дверь постучали. Три вежливых, безразличных удара. Я не двигался. Пусть себе стучат. Пусть весь мир стучится в мою дверь. Я никого не впущу. — Рампо-сан? Это Курода из службы безопасности. Привез ваши вещи из... э-э-э... предыдущего места проживания. «Предыдущего места проживания». Какое емкое, какое стерильное выражение. Оно стирает всю грязь, весь чай, все ссоры и все те редкие моменты, когда тишина между нами была не враждебной, а... удобной. Я заставил себя подняться и открыть дверь. На пороге стоял тот самый бледный охранник, а рядом с ним — два картонных коробка. И все. Два коробка. Весь наш — МОЙ — совместный быт уместился в две коробки. — Остальное, как я понимаю, осталось на месте? — процедил я, глядя на эту жалкую пирамиду из картона. — Э-э-э... Да, сэр. Госпожа Сато сказала, что заберет свои вещи позже. Это только ваше. Он поставил коробки в прихожей, бросил на меня быстрый, полный жалости взгляд и ретировался, словно боялся, что мое отчаяние заразно. Я захлопнул дверь и уставился на коробки. Они стояли там, как два надгробия на могиле всего, что имело хоть каплю смысла. Мне следовало их распаковать. Разложить книги по полкам. Вернуть хоть видимость порядка в этот хаос, который теперь был исключительно внутри меня. Но вместо этого я просто пнул ближайшую коробку. Она легонько шлепнулась на бок, и из нее выпало несколько книг и... маленькая, знакомая жестяная коробка. Я замер. Это была ее коробка с чаем. Тем самым чаем, который пахнет лугом и который я так язвительно критиковал. Она, видимо, по ошибке положила ее в мои вещи. Или... или специально? Нет. Не надо. Не надо искать скрытых смыслов там, где их нет. Это случайность. Статистическая погрешность. Очередной жестокий розыгрыш вселенной. Я медленно поднял коробку. Она была легкой. Я открыл крышку. Внутри лежали высушенные листья, издававшие тот самый, ненавистный и такой знакомый запах. И на них лежала сложенная вчетверо бумажка. Мои пальцы вдруг стали непослушными, одеревеневшими. Я развернул записку. Почерк был ее — ровный, без эмоциональный. «Рампо. Этот чай слишком сентиментален для моего нового,стерильного жилища. Он напоминает о вещах, которые мне больше не положено помнить. Выброси его. Или выпей. Мне все равно. Сато Акасуки. P.S.За ананасы на пицце, которую мы так и не заказали, с тебя причитается. Когда-нибудь.» Я стоял с этой запиской в руках и чувствовал, как что-то внутри меня окончательно и бесповоротно трескается. Это не было прощанием. Это было... ритуалом. Актом тотального самоуничтожения. «Мне больше не положено помнить». Она не просто ушла. Она пыталась стереть себя. И меня вместе с собой. Так. Значит, так. Она не просто сбежала. Она капитулировала. Перед прошлым. Перед страхом. Перед своим проклятием. И в своей доброте, в своем желании «сделать как лучше», она решила, что и мне будет лучше в этом новом, вычищенном до блеска мире, где нет места чаю, пахнущему лугом, и дурацким шуткам посреди кошмара. Гнев. Чистый, яростный, ослепляющий гнев внезапно затопиил меня, смывая тоску. Он был жгучим, живым, настоящим. Как удар тока. НЕТ. НЕТ, ЧЕРТ ПОБЕРИ. Это не ее решение принимать! Это не ее право решать, что для меня «лучше»! Я, Эдогава Рампо, сам определяю, что для меня хорошо, а что плохо! И мне было... мне было ХОРОШО. С ее дурацким чаем. С ее невыносимым юмором. С ее шелковыми коконами и золотыми глазами! Это был МОЙ выбор! Мое статистически значимое отклонение! И она не имела права его у меня отнимать! Я скомкал записку и швырнул ее через всю комнату. Потом схватил коробку с чаем. Рука дрожала. Первым порывом было швырнуть и ее, разбить, растоптать, уничтожить этот последний, ядовитый сувенир из прошлого. Но я не смог. Я просто стоял, сжимая жесть в белых от напряжения пальцах, и дышал так тяжело, словно только что пробежал марафон. Гнев отступил так же внезапно, как и накатил, оставив после себя лишь леденящую, абсолютную ясность. Она была неправа. Она совершила ошибку. Величайшую ошибку в своей жизни. И я... ...а я позволил ей это сделать. Я стоял и молчал, когда нужно было кричать. Я позволял ей видеть во мне лишь надменного ребенка, а не... партнера. Союзника. Друга. Я так и не сказал ей самого главного. Не сказал, что ее «нормальная» жизнь для меня — это ад. Что ее присутствие, со всем его хаосом и болью, стало единственной константой в моем безумном мире. Я медленно, очень медленно опустился на пол, в пыль у порога, все еще сжимая в руке коробку с чаем. Я прижал ее к груди, к тому самому разбитому, ненужному сердцу, и закрыл глаза. И в тишине своей безупречной, стерильной, одинокой квартиры я наконец позволил себе понять то, что знал, наверное, с самого начала. С того самого дня, когда она вошла в мой кабинет с вызовом в глазах и муравьями в карманах. Я не просто не хотел уходить. Я... любил ее. И сейчас, когда я осознал это с той же неопровержимой ясностью, с какой раскрывал самые запутанные дела, было уже слишком поздно. Поезд, как говорится, ушел. И увез с собой единственного человека, который имел для меня значение. Финальный, беспощадный вердикт: я не просто идиот. Я — трус. А трусость, как известно, — единственное преступление, которое не имеет срока давности и не подлежит прощению. Особенно — собственному.