Часть 28 Призрак за столом

Решение прийти в Агентство не было осознанным. Оно было инстинктивным, как потребность проверить, осталось ли на земле тень после того, как тело ушло. Ёсано оставила мне ключ-карту и сказала: «Твой пропуск всё ещё действует. Решай сама, когда воспользоваться». Утро было серым и безликим. Я шла по знакомым — нет, должно быть знакомым — улицам, и каждый шаг отдавался пустотой. Мозг пытался найти хоть что-то — киоск, фонарный столб, трещину в асфальте, — что вызовет отклик. Безуспешно. Здание Агентства возникло передо мной таким же безликим, как и всё остальное. Я провела ключ-картой, дверь щёлкнула. Тишина в холле была гулкой, нарушаемой лишь мерным тиканьем часов на стене. Я стояла в центре зала, не зная, куда идти. Где мой стол? Где кабинет Куникиды? Где... он? Я как призрак, вернувшийся на место своей смерти. Всё выглядит так же, но связь разорвана. Я не чувствую ни страха, ни волнения. Только ледяную пустоту. Я пошла на звук голосов. Открыла дверь в главный операционный зал. И замерла. Первым меня увидел Ацуси. Он сидел за своим столом, заваленным бумагами, и что-то оживлённо обсуждал с Кёкой. Увидев меня, он резко замолчал, его глаза округлились. Кёка повернула голову, её взгляд был спокойным, но внимательным. — Сато-сан! — Ацуси вскочил, смущённо поправляя очки. — Вы... вы уже вышли? Как вы себя чувствуете? Я не знала, что ответить. Я чувствовала себя пустым местом. — Я... не помню, где мой стол, — произнесла я тихо, и мой голос прозвучал неестественно громко в наступившей тишине. Ацуси замер, растерянность на его лице сменилась жалостью. Он указал на свободный стол в углу, рядом с большим окном. — Вон там. Рядом с... — он запнулся, — ...с Рампо. Я посмотрела на указанный стол. Чистый, почти стерильный. Рядом — другой стол, заваленный книгами, бумагами, с банкой мармелада и планшетом. Пусто. Я кивнула и медленно направилась к своему месту. Каждый шаг давался с трудом. Я чувствовала на себе взгляды — Ацуси, Кёки, появившегося из-за стопки папок Танидзаки. Они смотрели на призрака, на бледную тень той Сато Акасуки, которую они знали. Я села за свой стол. Стул был удобным. Компьютер выключен. Никаких личных вещей. Только подставка для ручек и пустой блокнот. Я провела рукой по столешнице. Ни пылинки. Кто-то позаботился о порядке. Или просто не трогал его с моего исчезновения. Здесь должна быть моя жизнь. Мои отчёты. Мои вещи. А вместо этого — вакуум. Как и в моей голове. Дверь открылась, и в комнату вошёл он. Рампо. Он шёл, уткнувшись в свой планшет, его лицо было бледным и сосредоточенным. Он направился к своему столу, не глядя по сторонам, и лишь когда оказался в нескольких шагах, его взгляд поднялся и упёрся в меня. Он замер. Планшет в его руке чуть не выскользнул. В его глазах — не удивление, не шок. Было что-то более сложное и болезненное. Признание. И глубокая, нескрываемая боль. Он смотрел на меня так, будто видел не меня, а её — ту, что была до меня. И в этом взгляде была такая тоска, что у меня сжалось горло. — Сато-сан, — произнёс он наконец. Его голос был ровным, но в нём не было привычной, как мне казалось, насмешливости. Он был... пустым. Как и всё вокруг. — Рампо-сан, — ответила я, потому что не знала, что ещё сказать. Он кивнул, коротко, почти небрежно, и опустился в своё кресло, уставившись в экран планшета. Но я видела, как напряжены его плечи, как белые пальцы сжимают край устройства. Он делал вид, что работает. Но его внимание было целиком приковано ко мне. Я чувствовала его взгляд, даже когда он не смотрел в мою сторону. Я попыталась включить компьютер. Система запросила пароль. Я не знала его. Я сидела и смотрела на мигающий курсор, чувствуя себя полной идиоткой. — День рождения твоего крёстного, — тихо, не глядя на меня, сказал Рампо. — Того, что умер, когда тебе было семь. Я посмотрела на него. Он продолжал изучать свой планшет. — Я... не помню, — прошептала я. Он закрыл глаза на секунду, и его лицо исказилось гримасой боли. Потом он резко встал. — Куникида! — его голос прозвучал резко, нарушая гнетущую тишину. — Нужно сбросить пароль для Сато-сан. И найти ей работу. Простую. Не требующую... контекста. Он вышел из зала, не взглянув на меня больше ни разу. Но его уход был красноречивее любых слов. Ему было больно находиться рядом со мной. С этой пустой оболочкой. Куникида появился через несколько минут с новым временным паролем и стопкой бумаг. Это были старые, давно закрытые дела, требующие лишь систематизации и архивации. Работа для стажёра. Или для того, кого жалеют. — Начни с этого, — сказал он без предисловий, его голос был, как всегда, суров, но в нём не было неприязни. — Если устанешь — иди домой. Я кивнула и погрузилась в чтение. Слова плыли перед глазами, не складываясь в смысл. Я делала вид, что работаю. Как и Рампо, сидевший напротив и делающий вид, что не замечает меня. Мы — два актёра, разыгрывающие пьесу под названием «Нормальный рабочий день». Но зал пуст, и мы оба забыли свои роли. Время тянулось мучительно медленно. Я чувствовала, как на меня украдкой смотрят. Ацуси, когда думал, что я не вижу. Кёка, её взгляд был полон тихого понимания. Дазай, появившийся ближе к обеду, бросил на меня один быстрый, оценивающий взгляд, ухмыльнулся чему-то своему и исчез в кабинете Куникиды. Я была центром всеобщего внимания и в то же время — абсолютно одна. Призрак за своим же столом, в своей же жизни. В какой-то момент я подняла глаза и встретилась взглядом с Рампо. Он не отвёл глаз. Его взгляд был тяжёлым, полным немого вопроса и той самой боли, что сжимала мне горло. В этот миг я не видела в нём надменного гения. Я видела человека, который потерял что-то важное. И это «что-то» сейчас сидело напротив него и смотрело на него пустыми глазами. Я первая опустила взгляд. Мне стало невыносимо стыдно. Стыдно за свою пустоту. За свою неспособность дать ему то, что он, очевидно, так отчаянно искал в моём лице — узнавание. Я просидела так до конца дня, перекладывая бумаги и глядя в экран. Когда часы показали шесть, я молча встала, собрала свои вещи — чужие вещи — и вышла, не прощаясь. Никто не попытался меня остановить. Они все понимали. Я вышла на улицу, в серые сумерки Йокогамы, и глубоко вдохнула холодный воздух. Первый день на работе. Первый день в моей новой, старой жизни. И он был похож на пробивание стены головой. Стена не поддалась. Голова болела. Но где-то глубоко внутри, под слоями белого шума, шевельнулось что-то твёрдое и острое. Как тот самый обсидиан в кармане моей куртки. Осколок. Маленький, но реальный. И он говорил мне, что я не сдамся. Даже если я призрак, я буду приходить сюда снова и снова, пока это место, эти люди, эта работа не перестанут быть чужими. Пока я не найду дорогу домой. К себе.

***

Следующие несколько дней стали рутиной. Я приходила в Агентство, садилась за свой стол и выполняла монотонную работу по архивации. Бумаги, отчёты, свидетельские показания по давно закрытым делам. Слова начали обретать смысл, логические цепочки выстраивались сами собой. Мой мозг, лишённый личности, всё ещё оставался острым инструментом. Но это не было воспоминанием. Это было... навыком. Как езда на велосипеде. Ты не помнишь, как научился, но тело знает, что делать. Однажды, разбирая папку с материалами по делу о контрабанде оружия, я наткнулась на фотографию. Чёрно-белый, немного зернистый снимок. Склад, ящики, и на переднем плане — я. В строгих брюках и кожаной куртке, волосы убраны в строгий пучок. Я стояла, скрестив руки, и смотрела куда-то в сторону с тем самым выражением холодной сосредоточенности, которое теперь видел в моих глазах Рампо. Рядом со мной на ящике сидел он. Дазай. Без пальто, в простой рубашке, закатав рукава. Он что-то говорил, его лицо было оживлённым, а рука с сигаретой замерла в воздухе в каком-то театральном жесте. Я смотрела на фотографию, и в голове что-то щёлкнуло. Запах. Крепкий, горький, не мой кофе с молоком. Дым сигареты, смешанный с пылью и запахом старого дерева. Я стою, чувствуя усталость в каждой мышце. Мы просидели здесь всю ночь, поджидая поставку. — ...и поэтому, дорогая Сато-сан, — голос Дазая, плавный и насмешливый, доносится до меня, — я считаю, что лучший способ спрятать тело — это зарегистрировать его как участника марафона. Никто не удивится, если он внезапно упадёт замертво. Я поворачиваю голову, смотря на него. Он ухмыляется, его единственный видимый глаз блестит в полумраке склада. — Ты отвратителен, — говорю я, и в моём голосе нет настоящего гнева. Есть усталое раздражение и... привычка. Это просто Дазай. Он такой всегда. — О! — он прикладывает руку к сердцу. — Я растроган. «Отвратителен» — это ведь почти «очарователен», не так ли? Я не отвечаю, возвращаясь к наблюдению за входом. Но уголок моего рта непроизвольно дёргается. Чёрт его побери. Он умел это делать. Даже в самой мрачной ситуации он мог найти щель, чтобы просунуть туда свой ядовитый, но чертовски эффективный юмор. Я моргнула, и воспоминание рассыпалось, как дым. Но его отголосок остался — привкус той усталости, запах пыли, ощущение странной, изматывающей camaraderie с этим невыносимым человеком. Я подняла глаза. Дазай как раз проходил мимо моего стола с двумя стаканчиками кофе. Он заметил моё внимание, остановился и с лёгкой ухмылкой протянул один стаканчик. — Кажется, вы выглядите так, будто готовы убить за дозу кофеина, — сказал он. — Как у старой, доброй временах на складе. Помните? Он смотрел на меня, и в его взгляде был не только привычный намёк, но и осторожный, испытующий интерес. Он проверял. Я медленно взяла стаканчик. Горячий. Чёрный. Без сахара. — Ты... ты тогда предлагал сдать контрабандистов в налоговую, чтобы их посадили за неуплату, а не за торговлю оружием, — произнесла я тихо, и слова вышли сами, подкреплённые только что вернувшимся осколком прошлого. Ухмылка Дазая стала шире, но в его глазах вспыхнуло что-то похожее на удовлетворение. — Браво! — воскликнул он. — Кажется, какие-то шестерёнки начинают скрипеть. Продолжайте в том же духе, дорогая соседка. Он ушёл, оставив меня с горьким кофе и с первым, крошечным кусочком мозаики, вставшим на своё место. Этот маленький прорыв что-то разблокировал. Воспоминания не хлынули потоком. Они подкрадывались, как воры. Я сижу на этом самом столе, за своим компьютером. Поздний вечер. В Агентстве почти никого нет. Я чувствую чей-то взгляд. Поднимаю глаза. Рампо. Он сидит напротив, его ноги в дорогих ботинках брошены на стол поверх какой-то папки. Он не работает. Он смотрит на меня. Не как на коллегу. Как на головоломку. — Вы когда-нибудь устаёте? — внезапно спрашивает он. Его голос лишён насмешки. В нём чистое, незамутнённое любопытство. — От чего? — не понимая, спрашиваю я, отрываясь от отчёта. — От этого, — он делает неопределённый жест рукой, будто обнимая весь наш мир — Агентство, дела, опасность. — От необходимости всегда быть собранной. Всегда быть настороже. Всегда помнить всё. Я смотрю на него, и в груди что-то сжимается. Он видит. Видит больше, чем кто-либо другой. — Это не то, от чего можно устать, — тихо отвечаю я. — Это как дышать. Или... или чувствовать муравьёв под полом. Ты не устаёшь от этого. Ты просто... есть это. Он кивает, его взгляд становится тяжёлым, понимающим.— Да. Представляю. Должно быть, невыносимо. И в этот момент его слова — не колкость, не сарказм. Они — признание. И в этом признании есть странное утешение. Я вздрогнула, когда его голос раздался прямо надо мной: — Вы застыли, Сато-сан. Сбой в системе? Я подняла глаза. Рампо стоял перед моим столом, держа в руках папку. Его выражение лица было нейтральным, но глаза... глаза снова искали во мне ту женщину, что говорила с ним тем вечером. — Нет, — выдохнула я. — Просто... подумала. Он положил папку мне на стол.—Отчёт по вчерашнему наблюдению. Проверьте расчёты. Ваша... прежняя самонадеянность была полезна для обнаружения ошибок в логике. Он развернулся и ушёл. Но он не просто дал мне работу. Он бросил мне вызов. Вызов той меня, которую он знал. И в этом вызове была не насмешка, а... вера. Вера в то, что где-то там, под слоем амнезии, всё ещё живёт та самая Сато, что могла находить изъяны в его безупречных, на первый взгляд, умозаключениях. Я открыла папку. Цифры, схемы, логические цепочки. И я погрузилась в работу. Не как стажёр. Как... как я сама. Та, что начинала потихоньку просыпаться. Это было мучительно медленно. Это было похоже на сбор рассыпанной мозаики в тёмной комнате. Но это было начало. И каждый осколок прошлого, каждая вернувшаяся эмоция — даже раздражение на Дазая или тяжесть от понимающего взгляда Рампо — были ещё одним шагом из белого шума обратно к себе. Конечно, вот переработанная версия, где диалог более естественный и соответствует их привычному стилю общения, а встреча с Рампо в коридоре исключена. Архивная пыль оседала на пальцах, и вместе с ней из щелей памяти поднимались призраки. Не только вчерашние призраки складов и ночных дежурств. Что-то более старое. Глубокое. И куда более острое. Это началось не с запаха, а с ощущения в руке. Я перекладывала папки, и мои пальцы сами собой сложились в определённый хват — плотный, уверенный, будто сжимая рукоять чего-то тяжёлого и длинного. Шашка. Казачья шашка. Папина. Я закрыла глаза, и комната Агентства поплыла, сменившись другим изображением. Не тёплым и золотистым, а залитым жарким летним солнцем, пахнущим полынью и раскалённым металлом. «Опять ты её за муравьями застал, Анатолий?» — мамин голос, звонкий и насмешливый, доносится с крыльца. — «Вместо того чтобы булки у печки считать, нашла себе целую армию разведчиков». Я маленькая. Лет десять. Сижу на корточках у старого пня на краю нашего сада. Чёрная живая лента муравьёв разбегается по своим невидимым тропам. Мне не страшно. Мне... интересно. Я чувствую их суету, их цель. Как будто кто-то тихо шепчет мне на ухо их маршруты. Мой отец, высокий и широкоплечий в своей старой гимнастёрке, подходит ко мне. Его тень накрывает меня и муравейник.—Армия — она и в Африке армия, Катя, — его бас спокоен. — Учат дисциплине. А дисциплина — основа любого мастерства. Вставай, Ксюша. Я послушно встаю. Он протягивает мне ту самую шашку — настоящую, боевую, но укороченную под мой рост. Рукоять ложится в мою ладонь так, будто всегда там была. — Помни, дочка, — его глаза, цвета старой стали, смотрят на меня серьёзно. — Оружие — это не игрушка. Это ответственность. И продолжение твоей воли. Ты должна чувствовать его как часть себя. Как я чувствую резец, а твоя мать — чертёж своего «Ожерелья». Он поправляет мой хват, его пальцы — твёрдые и шершавые от дерева и металла.—Легко рубить, когда тебя ведёт ярость. Искусство — рубить с холодной головой. Чувствуй клинок. Слушай его. Он расскажет тебе, как встретить удар, как парировать. Доверяй ему, и он доверится тебе. Я сжимаю рукоять, и тяжёлая сталь будто становится легче. Я слушаю. И мне кажется, я и правда слышу тихий звон, идущий от лезвия. — А если я не услышу? — спрашиваю я. — Услышишь, — он уверенно хлопает меня по плечу. — Ты — моя дочь. И дочь своей матери. В тебе кровь мастера и кровь воина. Ты рождена, чтобы создавать и защищать. Главное — не бойся тишины внутри. Именно в ней рождается сила. Я открыла глаза. В ушах стоял тот самый, воображаемый звон клинка. Ладонь, сжимавшая воображаемую рукоять, дрожала. — Эй, Дылда. Ты там жива? Голос прозвучал прямо над ухом. Я вздрогнула и отшатнулась. Рядом со мной, облокотившись на мой стол, стоял Рампо. В руках он вертел банку с мармеладом. — Ты пялишься в пустоту уже десять минут, — заявил он, сгребая горсть конфет. — Если собираешься снова отключиться, предупреди. А то в прошлый раз я чуть спину не сломал, таская твою тушу по лестницам. Неблагодарная. Я смотрела на него, всё ещё не в силах вымолвить слово. Вид мармелада, его раздражённый тон... Всё это вызывало странное, щемящее чувство. Не память. Но... привычку. — Руку свело? — он кивнул на мою сжатую в кулак ладонь. — Смотри, не раздолбай монитор. Новый ставить будут из твоей зарплаты. И без того еле шестерёнки в голове крутятся, а ты ещё и технику гробишь. Его язвительность была как глоток крепкого кофе — горькая, но возвращающая к реальности. — У тебя... всегда такой... тактичный способ будить людей? — с трудом выдавила я, разжимая пальцы. — Это я ещё цветочки тебе сыплю, — он хрустнул мармеладом. — По сравнению с тем, что я обычно говорю Куникиде, когда он будит меня в восемь утра, это верх дипломатии. Ты вся белая, как простыня. Приснилось, что я наконец-то поумнел и перестал воровать твой чай? Я покачала головой, пытаясь собраться с мыслями. Его болтовня была щитом. И за этим щитом он, как всегда, вёл разведку. — Нет, — тихо сказала я. — Приснился... отец. Он учил меня держать шашку. Рампо перестал жевать. На секунду.—А, — произнёс он, как будто я сообщила ему прогноз погоды. — Ну, логично. С твоей-то любовью всё усложнять. Нормальные люди катаются на велосипеде или лепят из пластилина. А тебе папаша сразу клинком махать показал. Ничего, что у тебя тогда молочные зубы ещё не все выпали? — Мне было десять, — огрызнулась я, и это прозвучало на удивление естественно. — О, уже прогресс! — он снова принялся за мармелад. — Цифры вспоминаешь. Скоро, глядишь, и таблицу умножения освоишь. И что же великий воин тебе вещал, кроме очевидного «острой стороной — от себя»? Его тон был насмешливым, но во взгляде я видела то же самое, что и всегда — ненасытное любопытство. Он вытягивал из меня информацию, как всегда, прикрываясь шутками. — Говорил... слушать металл, — выдохнула я, глядя на свои руки. — Чувствовать его. Говорил, что оружие — это продолжение воли. Рампо фыркнул. —Ну, с этим у тебя проблем никогда не было. Ты даже на мармелад смотришь, как на холодное оружие. Кстати, о воле... — он поставил банку мне прямо перед носом. — Твоя воля сейчас должна сказать тебе, что пора прекратить пялиться в стену и сделать вид, что ты работаешь. А то Куникида сейчас зайдёт и прочитает нам лекцию о продуктивности. А я сегодня не в настроении слушать его оперу. Он оттолкнулся от стола и направился к своему, бросив на прощание: —И не вздумай снова уплыть. А то в этот раз буду будить ледяной водой. Научный интерес — посмотреть, замёрзнешь ты или взорвёшься. Он уселся за свой стол и уткнулся в планшет, демонстративно игнорируя меня. Но я знала — он наблюдал. Как всегда. И его грубоватая, раздражённая забота была тем якорем, который не давал мне снова провалиться в пучину прошлого. Оно было важно. Оно было частью меня. Но здесь и сейчас, под его саркастичным взглядом и под аккомпанемент хруста мармелада, я была просто Сато. Пусть и с дырой в памяти. Но Сато. И это было куда ценнее любого воспоминания.