Часть 27 Белый шум

Сознание вернулось не резко, а как медленный прилив — сначала мутное ощущение собственного тела, тяжесть в конечностях, потом смутное восприятие света за закрытыми веками, и наконец — звук. Монотонное попискивание аппаратуры где-то рядом. Я открыла глаза. Белый потолок. Безликий, чистый, чужой. Повернула голову — белые стены, белые простыни, металлическая стойка с капельницей, трубка которой вела к моей руке. Ничего не узнавала. Ничего. Дверь открылась с лёгким скрипом. Вошла женщина — высокая, в белом халате, с короткими тёмными волосами и пронзительным, оценивающим взглядом. В её движениях была привычная властность, но когда она увидела, что я не сплю, в уголках её глаз обозначились лучики морщинок — не улыбка, но нечто знакомое, почти... тёплое? — Ну вот, наконец-то решила вернуться к нам, соня, — её голос прозвучал привычно-саркастично, без намёка на подобострастие. Она подошла к койке и взяла мою запястье, проверяя пульс. Её пальцы были прохладными и уверенными. — Проспала почти двое суток. Добро пожаловать обратно в мир живых, дорогая. Я смотрела на неё, пытаясь найти в памяти хоть что-то, хоть отголосок. «Дорогая». «Соня». Эти слова должны были что-то значить. Но в голове была лишь густая, непроглядная мгла. Ни имени этого человека, ни того, кто я, ни почему я здесь. — Состояние вроде стабильное, — продолжала она, отпуская мою руку и занося что-то в планшет. — Если не считать, конечно, того, что у тебя в черепушке сейчас творится настоящий хаос. Физически — пара царапин, ссадины, сильное переутомление. С психикой... та машина, с которой вы столкнулись, устроила в твоих нейронах капитальную уборку. Вымела почти всё подчистую. Она говорила так, будто обсуждала результаты обычного анализа — спокойно, почти небрежно. Но в её глазах, когда она на секунду подняла их на меня, я увидела не профессиональную отстранённость, а что-то более сложное. Озабоченность? Досаду? — Остальные, к счастью, отделались легче, — она вздохнула, откладывая планшет. — Наш гениальный детектив получил лёгкое кровотечение и временные проблемы с концентрацией — ему тоже досталось по полной. Остальные не пострадали. Адская штуковина уничтожена. Миссию, если можно так выразиться, мы провалили с треском — никаких полезных данных, но и «Сияние» лишилось своего игрушки. Она замолчала, явно ожидая какой-то реакции. Но я могла только смотреть на неё, безучастно слушая поток непонятных слов. «Детектив». «Сияние». «Миссия». Они висели в воздухе, ничего не цепляя, не вызывая ни образов, ни эмоций. Единственное, что медленно поднялось из бездны забытья, был тихий, хриплый вопрос: — Кто... ты? Женщина замерла. Её брови чуть приподнялись, но не от удивления, а скорее от нового витка профессионального интереса. Она внимательно, почти пристально посмотрела на меня. — Ёсано, — ответила она просто, без фамилии, как будто это должно было что-то прояснить. — Акико. Твой врач. И, на минуточку, твой друг, если ты не забыла абсолютно всё, включая вкус моего отвратительного кофе. Друг. Слово отозвалось слабым, далёким эхом. Оно должно было значить что-то тёплое, важное. Но сейчас было просто набором звуков. Как и её имя. Ёсано Акико. Ничего. Ничего. Пустота. Белый шум. Кто я? Где я? Почему она смотрит на меня так, будто ждёт, что я вот-вот вспомню шутку, которую мы разделили вчера? Я медленно, будто сквозь сопротивление, села на койке. Простыня была прохладной. Голова тяжёлой, но не от боли, а от невесомой, страшной пустоты. Мои глаза бесцельно блуждали по комнате, ища хоть что-то, что вызовет отклик. И остановились на маленьком, чёрном муравье, который деловито полз по идеально белому пододеяльнику. И тут во мне что-то сработало. Не память. Не мысль. Что-то древнее, инстинктивное, животное. Волна чистого, неконтролируемого отвращения и страха поднялась из самого нутра. Я резко дёрнулась назад, с силой, которой сама не ожидала, смахнув насекомое с кровати. — Какая гадость! — мой собственный голос прозвучал чужим, пронзительным, дрожащим от паники, которую я не понимала. Муравей кубарем слетел на пол и замер, словно ошеломлённый. Ёсано — Акико — наблюдала за этой сценой, скрестив руки на груди. Её лицо стало серьёзным. — Вот как, — протянула она задумчиво. — Базовый инстикт сохранился. А вот всё остальное... Похоже, стёрто до основания. — Она покачала головой, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на грусть. — А ведь ты, бывало, часами могла наблюдать за ними. Говорила, что они тебя успокаивают. Успокаивают. Это слово прозвучало как насмешка. Сейчас вид этого крошечного существа вызывал во мне только желание убежать, спрятаться. — Где... я? — снова спросила я, и голос снова подвёл меня, задржав. — В лазарете Агентства, — ответила она, и на этот раз в её голосе прозвучала несвойственная ей мягкость. — В безопасности. Насколько это вообще возможно в нашей жизни. Она подошла ближе и села на край кровати, её халат шелестел. — Сато, — сказала она, опуская формальности. — Слушай внимательно. Ты ничего не помнишь? Вообще ничего? Своего имени? Того, чем занимаешься? Меня? Рампо? Дазая с его дурацкими шутками? Ничего? Я снова покачала головой. Движение давалось с трудом, будто моё тело забыло меня. Слёзы выступили на глазах — не от печали, а от беспомощности, от страха перед этой всепоглощающей пустотой. — Ничего, — прошептала я. — Только... белый свет. И... пустоту. И... этот ужас. Я кивнула в сторону пола, где всё ещё сидел муравей. Этот иррациональный, всепоглощающий ужас перед маленьким насекомым был единственным, что я могла назвать своим. Единственным осколком той, кем я была. Кем бы я ни была. Ёсано Акико — глубоко вздохнула. Она провела рукой по своим коротким волосам, и в этом жесте была непривычная усталость. — Понятно, — сказала она тихо. — Что ж. Придётся начинать всё с чистого листа. — Она положила свою руку поверх моей — тёплую, живую, реальную. — Слушай и запоминай. Ты — Сато Акасуки. Ты — сильная, упрямая и чертовски умная женщина. Ты — мой друг. И сейчас ты в безопасности. Пока что запомни этого достаточно. Она немного посидела так, её рука лежала на моей, твёрдая и надёжная. Потом встала. — Я принесу тебе чаю. Тот самый, который ты любишь. Может, запах что-нибудь пробудит. Она вышла, оставив меня наедине с белым потолком, белыми стенами и всепоглощающим белым шумом в голове, из которого торчал один-единственный, острый как игла, обломок — панический, необъяснимый страх перед маленьким чёрным муравьём. Я сидела на койке, вцепившись пальцами в края матраса, и пыталась дышать глубже. Белый халат Ёсано мелькнул за стеклянной стеной палаты, и я осталась одна. Одна с этим ужасом перед неизвестностью, перед самой собой, которую я не знала. Мои глаза снова прилипли к тому месту на полу, где сидел муравей. Его не было. Но я знала — он где-то здесь. Или приползёт другой. Эти мысли заставляли моё сердце бешено колотиться. Почему? Почему это крошечное существо вызывало такую панику? Инстинктивный страх. Как перед пауками или змеями. Но... острее. Глубже. Как будто это не просто насекомое, а нечто... связанное со мной. Но что? Кто я? Я закрыла глаза, пытаясь силой воли пробиться сквозь белую пелену в голове. Ничего. Только смутное ощущение падения, багрового света и... чьей-то руки, сжимающей мою. Крепко, отчаянно. Чьей? Мужской? Женской? Неважно. Это ощущение было единственным тёплым пятном во всём этом ледяном хаосе. Дверь снова открылась. Вошла Ёсано с двумя бумажными стаканчиками в руках. Аромат, который она принесла с собой, был тёплым, травяным, чуть горьковатым. — Держи, — она протянула мне один стаканчик. — Твой любимый чай. Тот самый, что пахнет лугом и заставляет Рампо морщиться, как будто он лимон съел. Я автоматически взяла стакан. Тепло приятно обожгло пальцы. Я поднесла его к лицу, вдыхая запах. Ничего. Ни одной вспышки памяти. Ни одного образа. Просто... чай. Ароматный, но чужой. — Спасибо, — прошептала я, потому что это казалось уместным. — Не за что, — Ёсано присела на стул рядом, отхлебнула из своего стаканчика и скривилась. — Боги, как ты это пьёшь? На вкус как сено с мёдом. Она говорила так естественно, как будто мы обедали вместе каждый день. Как будто за её колкостями скрывались несколько лет дружбы. Я смотрела на неё, пытаясь найти в её чертах что-то знакомое. Её уверенность, её прямая осанка, насмешливый блеск в глазах... должно было что-то отзываться. Но нет. — Акико... — осторожно произнесла я, пробуя это имя на язык. Оно звучало... нормально. Не чуждо. Но и не своё. Она посмотрела на меня, ожидая. — Кто... кто такие Рампо и Дазай? — спросила я. Это были единственные имена, которые я запомнила из её монолога. Ёсано усмехнулась, но в усмешке не было злобы. — О, это целое представление. Дазай Осаму — наш местный специалист по самоубийствам, женским сердцам и созданию хаоса. Ходит в пальто, вечно улыбается и знает всё обо всех. Надоедливый как муха, но чертовски эффективный, когда захочет. — Она сделала глоток и поморщилась. — А Эдогава Рампо... — она замолчала, подбирая слова. — Гений. Настоящий, неподдельный. Считает себя величайшим детективом всех времён, и, честно говоря, он недалёк от истины. Надменный, невыносимый, саркастичный ребёнок в теле взрослого мужчины. И твой... — она снова запнулась, — ...коллега. Близкий коллега. Близкий коллега. Что это значило? Напарник? Друг? Нечто большее? Я посмотрела на свою руку, сжимающую стаканчик. Тот, чью руку я смутно помнила... это мог быть он? — Он... — я с трудом подбирала слова, — ...он был там? Там, где случилось... это? Ёсано внимательно посмотрела на меня. —Да. Он был с тобой. Вы были вместе. Именно он и вызвал подмогу, когда вы оба потеряли сознание. — Она помолчала. — Он... очень переживал. Последнюю фразу она произнесла тише, с какой-то странной интонацией. Как будто это было важно. Как будто я должна была это понять. Но я не понимала. Я только чувствовала смутную тревогу при мысли, что какой-то незнакомый мужчина «очень переживал» обо мне. И ещё более смутное, тёплое ощущение от памяти о той руке, сжимающей мою. Кто ты, Эдогава Рампо? И кем я была для тебя? И кем я была... для себя? Я отпила чаю. На вкус он действительно был похож на сено с мёдом. Но что-то в этом вкусе... не вызывало отторжения. Было знакомо на уровне тела, а не памяти. — А... а что со мной случилось? — спросила я. — Ты сказала... машина? Ёсано вздохнула и поставила свой стаканчик на тумбочку. —Это долгая история, дорогая. Слишком долгая для твоего первого дня в новом мире. Скажу пока только, что ты столкнулась с устройством, которое... высасывает воспоминания. Выжигает личность. И ты, чтобы спасти того самого Рампо, сознательно подставила себя под удар, вывалив на эту штуковину всю свою память разом. — Она посмотрела на меня с нескрываемым уважением. — Безумно смелый поступок. И чертовски глупый. Именно такой, на который была способна только ты. Я слушала, и слова её долетали до меня как сквозь толстое стекло. «Спасти». «Выжигает личность». «Безумно смелый». Они не находили отклика. Я не чувствовала себя смелой. Я чувствовала себя пустой и напуганной. — И... и что теперь? — спросила я, и голос мой снова дрогнул. — Теперь, — Ёсано выпрямилась, и в её позе вновь появилась привычная властность, — теперь мы будем тебя восстанавливать. Фукудзава уже ищет лучших специалистов по травматической амнезии. А пока... — она ткнула пальцем в мой стаканчик, — ...пей свой чай. Запоминай вкус. Начинать придётся с мелочей. Она встала. —Мне нужно к другим пациентам. Ты не одна тут пострадала. — Она направилась к двери, но на пороге обернулась. — И, Сато... не пытайся форсировать события. Память — штука коварная. Она может вернуться обломками, которые поранят сильнее, чем её отсутствие. Она вышла. Я осталась одна с полстаканом остывающего чая и с головой, набитой белым шумом, сквозь который пробивалось лишь несколько обрывочных фактов. Моё имя — Сато Акасуки. Я работаю в Агентстве. У меня есть друг — врач Ёсано Акико. Есть коллеги — надоедливый Дазай и невыносимый гений Рампо, о котором кто-то «очень переживал». И есть чудовищный, необъяснимый страх перед муравьями. Я отпила ещё глоток чая. «Начинать придётся с мелочей», — сказала она. Что ж. Значит, я начну с этого чая. С этого запаха. С этого вкуса. Может быть, когда-нибудь они сложатся в нечто большее. В меня. Я сидела, прислушиваясь к удаляющимся шагам Ёсано, и пыталась заставить себя выпить ещё глоток этого травяного чая. Рука дрожала. Вкус был... приемлемым. Но он не пробуждал ничего, кроме смутного ощущения, что я должна его узнавать. Именно в этот момент я увидела его снова. Второго муравья. Он выполз из-под тумбочки и замер, его усики шевелились, будто сканируя пространство. И снова — та же ледяная волна ужаса, того самого, инстинктивного, животного. Сердце заколотилось, в висках застучало. Я отшатнулась, прижавшись спиной к холодной стене. Уходи. Уходи. Уходи. Мысль была панической, безмолвным криком. И произошло нечто невозможное. Муравей резко развернулся и побежал прочь, скрывшись в щели между стеной и полом. Так быстро, будто его кто-то дёрнул за невидимую ниточку. Я замерла, не в силах понять, что только что случилось. Совпадение? Но... нет. Я почувствовала это. Как будто я... приказала. Без слов. Просто силой мысли. Что это было? Я... я управляю ими? Но почему тогда я их так боюсь? Почему одно их присутствие вызывает у меня панику, а возможность контролировать их приходит так... естественно? Это открытие — или проблеск чего-то, что скрывалось под пеленой амнезии — не принесло облегчения. Оно напугало меня ещё сильнее. Кто я, если могу силой мысли управлять насекомыми? И почему это умение, которое должно было давать силу, чувствовалось как проклятие? Почему каждый муравей казался мне частичкой какого-то кошмара, от которого я отчаянно бежала? Я закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться. Не на страхе. На том ощущении, что было секунду назад. На том импульсе, что заставил муравья бежать. Я представила его снова. Мысленно позвала. Ничего. Тишина. Пустота. Потом — лёгкое, едва уловимое шевеление где-то на периферии сознания. Не звук. Не изображение. Тактильное ощущение. Сотни, тысячи крошечных точек соприкосновения. Далёких. Смутных. Как будто я протянула руки в тёмную комнату и едва коснулась кончиками пальцев чего-то живого, шевелящегося. И вместе с этим ощущением пришла новая волна страха. Глубинного, экзистенциального. Это было похоже на пробуждение и осознание, что ты прикован к монстру. Что эта сила — неотъемлемая часть тебя, и от неё не убежать. Я... Королева? Это слово всплыло из ниоткуда, обжигая изнутри. Королева чего? Этого... этого роя? Эта мысль была отвратительна и... правдива. Я резко открыла глаза, стараясь отогнать это чувство. Дыши. Просто дыши. Ёсано сказала начинать с мелочей. С чая. С имён. А не с... не с этого. Но игнорировать это было невозможно. Это было как забыть, что у тебя есть рука. Ты можешь не видеть её, но ты чувствуешь её присутствие. Я снова посмотрела на щель в полу. Мне снова захотелось, чтобы ни одного муравья не было рядом. Чтобы они все ушли. Далеко. И снова — тот же странный, почти механический отклик. Смутное шевеление на краю восприятия затихло, отползло. Они... послушались? Или это была просто иллюзия, порождённая больным мозгом? Дверь открылась, и я вздрогнула. На пороге стояла Ёсано, но не одна. Рядом с ней был мужчина. Высокий, худощавый, с забинтованной головой и тёмными кругами под глазами. Его лицо было бледным и напряжённым, а взгляд... его взгляд был прикован ко мне с такой интенсивностью, что стало физически тяжело. — Смотри, кого я нашла, — сказала Ёсано, слегка подталкивая его вперёд. — Наш местный гений соизволил слезть с коек и проведать тебя. Только, ради всего святого, не утомляй её своими дедукциями, Рампо. Ей и так несладко. Рампо. Так вот он какой. Эдогава Рампо. Тот, о ком «очень переживали». Тот, чью руку я, кажется, помнила. Он не сводил с меня глаз. Его взгляд был не надменным, не саркастичным. Он был... исследующим. Глубоким. Болезненным. Как будто он пытался прочитать что-то в моём пустом взгляде. — Сато-сан, — произнёс он наконец. Его голос был тихим, хриплым, без привычной, как мне показалось, театральности. Я не ответила. Я просто смотрела на него, чувствуя, как что-то ёкает в груди. Что-то тёплое и одновременно безумно грустное. Я не знала его. Но моё тело, кажется, знало. Оно откликалось на его присутствие сжатием в горле и дрожью в пальцах. — Она... — он перевёл взгляд на Ёсано, — ...ничего? — Пока что только базовые инстинкты и панику при виде моих пациентов, — сухо ответила Ёсано, кивая в сторону пола. — И твоё имя, кстати, запомнила. Видимо, ты произвёл впечатление. Он снова посмотрел на меня. В его глазах что-то дрогнуло. Что-то сложное и ранимое. — Я... — он сделал шаг вперёд, потом остановился, будно боясь спугнуть. — Я принёс... это. Он протянул руку. На его ладони лежал небольшой, тёмный, почти чёрный камень с тонкой алой прожилкой. — Вы подобрали его тогда, — тихо сказал он. — Я подумал... возможно, он что-то значит. Я посмотрела на камень. Обсидиан. Ёсано говорила, что я что-то сжимала в руке. Это? Я медленно протянула руку и взяла его. Камень был гладким, холодным, тяжёлым. И... знакомым. Глубоко, на уровне костей, знакомым. Как чай. Но сильнее. И в тот миг, когда мои пальцы сомкнулись вокруг него, из щели в полу выполз третий муравей. Он не бежал. Он медленно, целенаправленно направился ко мне через всю комнату. И на этот раз паника не нахлынула. Её сменило нечто иное — леденящее, безмолвное понимание. Муравей подошёл к самой койке, замер, а затем развернулся и встал между мной и Рампо, словно крошечный, немой страж. Я подняла глаза и встретила взгляд Рампо. Он смотрел на муравья, потом на меня. И в его глазах не было удивления. Было... признание. И боль. Глубокая, неизбывная боль. Он всё знал. Он знал о моей способности. Он знал меня. Настоящую. И это осознание было страшнее любой амнезии. Потому что я смотрела на человека, который был частью моей жизни, а в ответ видела лишь пустоту. И единственное, что связывало нас сейчас, — это камень в моей руке и муравей-страж у моих ног, подчинённый силе, которую я не понимала и которой боялась. «Да здравствует Королева», — пронеслось в голове обрывком, эхом из ниоткуда. И от этих слов стало так холодно и одиноко, что я сжала обсидиан так сильно, что его острый край впился в ладонь.

***

Спустя три дня Ёсано, скрепя сердце, выписала меня. «Дальнейшее пребывание здесь бессмысленно, — заявила она, вручая мне папку с медицинскими отчётами. — Физически ты здорова. А с психикой... тут либо время поможет, либо лучшие специалисты, которых Фукудзава уже ищет по всему миру. Сидеть в четырёх стенах больницы ты только глубже уйдешь в себя». Меня отвезли «домой» на служебной машине Агентства. Молчаливый водитель, один из многих сотрудников службы безопасности, смотрел на меня в зеркало заднего вида с плохо скрываемым любопытством. Я видела его взгляд — смесь жалости и опаски. Смотрите, это та самая Сато, которая вернулась с пустой головой. Я смотрела в окно на проплывающие улицы Йокогамы. Оживлённые перекрёстки, неоновые вывески, потоки людей — всё это было ярким, шумным и абсолютно чужим. Ни один силуэт, ни одно здание не вызывало ни малейшего отклика. Квартира оказалась стерильным, безликим пространством на одном из верхних этажей современного жилого комплекса. Чистый ламинат, гладкие стены, минималистичная мебель. Ни фотографий, ни безделушек, ни следов чьей-либо жизни. Как демонстрационная квартира в каталоге мебельного магазина. Временное пристанище для призрака. Водитель помог донести мою единственную сумку до порога, пробормотал «Всего наилучшего, Сато-сан» и почти бегом ретировался, будто боялся, что моя амнезия заразна. Дверь закрылась с тихим щелчком. Тишина. Она была иной, чем в лазарете. Там тишина была наполнена биением чужой жизни — шагами медсестёр, голосами из других палат, гулом системы вентиляции. Здесь тишина была абсолютной. Глухой. Давящей, как свинцовое покрывало. Я прошлась по комнатам, мои шаги гулко отдавались в пустоте. Спальня с аккуратно застеленной кроватью, на которой, казалось, никто никогда не спал. Гостиная с пустым диваном и огромным, чёрным экраном телевизора. Кухня с блестящей, никем не использованной плитой и пустым холодильником. И ещё одна комната, дверь в которую была приоткрыта... Мастерская. Я замерла на пороге. Здесь хоть что-то говорило о личности хозяйки. Массивный деревянный верстак, заваленный инструментами — напильниками, молотками, паяльником. Полки, уставленные образцами минералов, кусками металла, катушками проволоки. На столе были аккуратно разложены чертежи, испещрённые сложными схемами и расчётами. Здесь работали. Здесь жили. Но для меня это был просто музей. Выставка артефактов, принадлежавших незнакомке по имени Сато Акасуки. Кто ты была? Что ты здесь создавала? О чём думала, стоя у этого верстака? Почему в твоём доме нет ни одной личной вещи, кроме этих инструментов? Я открыла один из ящиков верстака. Внутри лежали незаконченные работы — тонкое серебряное кольцо с аккуратно выпиленным гнездом для камня, стальной брелок в виде причудливого, колючего цветка. В другом ящике — папки с чертежами. Я понимала отдельные символы, формулы, но общий смысл ускользал. Как будто я смотрела на текст на когда-то знакомом языке, но не могла сложить слова в предложения. Отчаяние начало подступать холодным, тяжёлым комом к горлу. Я была заключена в чужой жизни, в чужом теле, с чужими воспоминаниями, которые отказывались становиться моими. Я была призраком, обречённым блуждать по руинам собственного прошлого. Именно тогда я снова почувствовала их. Сначала — лёгкое, почти призрачное шевеление где-то на самых задворках сознания, как отдалённый гул. Потом чётче, яснее. Они были здесь. В стенах. Под полом. За потолком. Муравьи. Десятки, сотни крошечных, примитивных сознаний. Страх, холодный, тошнотворный и абсолютно иррациональный, сковал меня. Я инстинктивно отпрянула от верстака, прижалась спиной к холодной стене, сердце бешено заколотилось. Уйдите. Просто уйдите. Оставьте меня в покое. И снова — тот же странный, почти мгновенный отклик. Шевеление затихло, сменилось ощущением затаившегося ожидания. Они слушались. Слушались моего безмолвного, панического приказа. И в этом послушании было что-то ужасающее. Я медленно опустилась на пол в углу мастерской, обхватив колени руками. Дрожь пробегала по всему телу. Что со мной не так? Почему я могу управлять ими, но при этом боюсь их до оцепенения? Что за монстр я такая? Я закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться на этом новом, чудовищном чувстве — на этой паутине невидимых связей, что расходилась от меня по всему зданию. Это было похоже на ещё одно, дополнительное, извращённое чувство. Как зрение или слух, но направленное внутрь, в скрытую, кишащую жизнь дома. И вдруг я почувствовала не только их. Я почувствовала... другое присутствие. Более крупное, сложное, яркое, но приглушённое, будто прикрытое слоем ваты. Оно было этажом ниже. И оно было... знакомым. Тёплым. Назойливым. Тревожным. Дазай. Имя всплыло само собой, вместе с смутным, почти стёртым образом — улыбающегося мужчины в бежевом пальто, с повязкой на глазу. И с этим образом пришло странное, двойственное чувство. Лёгкое, привычное раздражение и... что-то вроде смутного успокоения. Как будто его навязчивое, вечно театральное присутствие было неотъемлемой, предсказуемой частью пейзажа моей прежней жизни. Он был там, внизу. Я чувствовала его, как будто он стоял за тонкой стенкой. И я знала, что он знает, что я здесь. И что он наблюдает. Не со злым умыслом. Скорее... с присущим ему любопытством. И, возможно, с беспокойством, которое он тщательно скрывал за маской легкомыслия. Эта мысль не испугала меня. Наоборот, она принесла странное, горькое утешение. Я была не совсем одна в этой пустоте. Были Ёсано, которая называла меня другом. Был Рампо, чей взгляд прожигал меня насквозь. И был Дазай, чьё присутствие я могла чувствовать сквозь бетонные перекрытия, как назойливый, но знакомый шум. Не прошло и часа, как в дверь постучали. Три лёгких, почти небрежных удара. Я знала, кто это, ещё до того, как поднялась с пола. Я чувствовала его приближение по лестничной клетке. Открыв дверь, я увидела его. Дазай. Он стоял в своём неизменном пальто, с лёгкой, игривой улыбкой, но его единственный видимый глаз изучал меня с непривычной серьёзностью. В руках он держал бумажный пакет, из которого доносился сладкий, сдобный запах. — Сато-сан! — воскликнул он с притворной бодростью. — Какая радость видеть вас на ногах! Я, как ваш верный сосед и коллега, не мог не заглянуть с скромным гостинцем. Свежие эклеры из той кондитерской, что вы... э-э-э... что находится неподалёку. Он протянул пакет. Я молча взяла его. Руки снова дрожали. — Спасибо, — тихо сказала я, потому что больше не знала, что говорить. Мы стояли в дверном проёме, неловкое молчание повисло между нами. Его улыбка немного потускнела. — Как... вы себя чувствуете? — спросил он наконец, и в его голосе не было обычной шутливости. — Пусто, — честно ответила я, глядя куда-то мимо его плеча. — Всё пусто. И страшно. Он кивнул, и в его глазах мелькнуло то самое понимание, которое я видела у Ёсано и Рампо. Они все знали. Знают ту, кем я была. И теперь наблюдают, как я пытаюсь собрать себя по кусочкам. — Понимаю, — сказал он мягко. — Если что... я на два этажа ниже. Стучите в любое время. Даже если просто чтобы... помолчать. — Он сделал паузу и добавил с тенью своей старой ухмылки: — Обещаю, буду на удивление неразговорчив. Он развернулся и ушёл, оставив меня на пороге с пакетом эклеров, которые я, возможно, когда-то любила, и с давящим знанием, что я не одна, но при этом бесконечно одинока в этом новом, выжженном мире. Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и снова опустилась на пол. В тишине квартиры я слышала только белый шум в собственной голове и отдалённое, назойливое, но живое присутствие человека этажом ниже. Это было мало. Это было ничто. Но это было начало моего нового существования — в окружении призраков прошлого и с властью, которой я боялась больше всего на свете. Пакет с эклерами так и лежал на полу прихожей, нетронутый. Сладкий запах вызывал лёгкую тошноту. Я снова бродила по квартире, будто надеясь, что какой-нибудь предмет вдруг вызовет озарение. Но ничего. Только стерильная пустота. Я вернулась в мастерскую. Мой взгляд снова упал на ящики верстака. Внутри одного из них, среди обрезков металла и пакетиков с деталями, лежала небольшая деревянная шкатулка. Простая, нелакированная. Я открыла её. Внутри, на мягком бархате, лежали камни. Необработанные, но каждый был уникален. И среди них... я узнала их. Не умом, а чем-то глубже, на уровне души, которая, казалось, уже не существовала. Яшма. Пёстрая, плотная, испещрённая сложными узорами — кроваво-красными, охристыми, тёмно-зелёными. Каждый срез был уникален, каждый узор рассказывал историю миллионов лет давления, химических реакций, метаморфоз. В её глубине скрывались целые миры. Она была прочной, почти неразрушимой, но её красота открывалась лишь тому, кто готов был вглядеться, понять её сложную, хаотичную структуру. Это... я. Это была я. Я помню... нет, не помню. Я чувствую. Яшма — это я. Узорчатая. Сложная. Состоящая из миллионов частиц боли, опыта, воспоминаний, спрессованных в одно целое. Чтобы увидеть красоту, нужно приложить усилия. Чтобы разбить, нужно по-настоящему постараться. Рядом лежал аммолит. Ископаемый окаменевший перламутр, переливающийся всеми цветами радуги — от изумрудного до багрового, от сапфирового до золотого. Его поверхность была разделена на тысячи тончайших пластинок, каждая из которых преломляла свет под своим углом, создавая ослепительное, постоянно меняющееся сияние. Он был хрупким, его красота была поверхностной и в то же время невероятно глубокой, рождённой из древности, из наслоений эпох. А он... он — аммолит. Блестящий, сложный, многослойный. Его гений — это не глубина, а преломление. Он видит узоры там, где другие видят хаос. Его истинная ценность — не в неком «алмазе» внутри, а в самой этой сложной, ископаемой структуре. И он... хрупкий. За всей этой яркостью скрывается хрупкость. И... обсидиан. Вулканическое стекло. Глубокого, почти абсолютного чёрного цвета, с единственной тонкой алой прожилкой, будто капля застывшей крови в его ледяной глубине. Острый, хрупкий, рождённый в катастрофе. Он не переливался, как аммолит, и не хранил в себе сложных узоров, как яшма. Его красота была в его чистой, безжалостной сути. Он был оружием. И он был зеркалом, в котором отражалась только тьма. И их было два. Два обсидиана. Один — мой, тот, что я держала в больнице. Другой... меньше, темнее, с более тонкой прожилкой. Его камень. Я взяла его обсидиан в руку. Он был идеально отполирован, будто его годами носили в кармане, теребили в моменты раздумий. И прикосновение к нему... оно было иным. Не просто знакомым. Оно было... тёплым. Насыщенным. Как будто в нём была заключена не просто память, а сама суть того, что связывало яшму и аммолит. Острая, опасная, чёрная связь, скреплённая алой нитью общей боли. Я зажала маленький обсидиан в ладони, закрыла глаза. Образы пришли сами, наложившись на тактильные ощущения от камней. Яшма. Я стою у верстака, чувствую её плотную, надёжную тяжесть в руке. «Я — яшма», — говорит мой собственный голос, уверенный и усталый. «Спрессована из всего, что было. Прочная. Чтобы разбить меня, нужно уничтожить всю структуру». Аммолит. Он сидит напротив в моей гостиной, его пальцы барабанят по столу, а глаза, эти всевидящие глаза, следят за игрой света на поверхности камня, который я положила перед ним. «А ты — аммолит», — слышу я свой голос. «Ослепительный, многослойный, и дьявольски хрупкий. Твоя ценность — в твоём устройстве, а не в некой мифической сердцевине». И его голос в ответ, сухой и наполненный тем самым, аммолитовым блеском: «Логично. Но ты забываешь, что яшму можно отполировать до блеска и использовать как булыжник. А аммолит... аммолит остаётся лишь красивым артефактом. Если, конечно, не найти ему достойную оправу». Достойную оправу... Я открыла глаза, и слёзы текли по моим щекам ручьями. Это не были слёзы печали. Это были слёзы ярости. Ярости от того, что я чувствовала эти воспоминания на уровне костей, в самой структуре своей души, но не могла извлечь их, не могла сложить в цельную картину. Я держала в руках осколки нашей с ним вселенной — яшму, аммолит, два обсидиана, — но не могла вспомнить, как мы звучали вместе. Кто мы были? Два камня? Два осколка? Два оружия? Что связывало яшму и аммолит? Что означала эта чёрная, острая связь между нами? И в этот момент, когда боль от потери самой себя стала невыносимой, я снова почувствовала муравьёв. Но на этот раз... это было иначе. Они не просто шевелились. Они... откликались. Не на страх. На боль. На ту самую, глубинную боль, что была вплавлена в яшму, что была частью меня. Они приползали не как угроза, а как часть этого воспоминания. Как живые нити, связывающие меня с тем, кем я была. Они окружали меня, их крошечные тела касались моей кожи, и в этом прикосновении была не угроза, а... понимание. Они помнили. Их простые, древние сознания хранили отпечаток той, кем я была. Королевы. Их Королевы. Я сидела на полу мастерской, сжимая в одной руке яшму, в другой — его обсидиан, а аммолит лежал передо мной, переливаясь в тусклом свете. И меня окружал живой, дышащий ковёр из существ, которые были частью меня — той части, что уцелела. Это не было утешением. Это было осознанием чудовищного масштаба потери. Я была яшмой, но без своих узоров. Аммолитом, но без своего сияния. Королевой, но без своего королевства. Всё, что осталось, — это осколки. И тихий, настойчивый шёпот инстинкта, говорящий, что эти камни и эти существа — единственная карта, что может привести меня домой. К себе. К нему.