Часть 31

Прошла неделя с того момента, как меня выписали из лазарета Ёсано. Неделя, прожитая в странном подвешенном состоянии. Память вернулась ко мне не постепенно, а обрушилась разом — оглушительным водопадом образов, звуков и запахов, когда я в отчаянии призвала своих «маленьких разведчиков» на том складе. С тех пор мир, который был серым и безликим, снова заиграл красками. Слишком яркими. Слишком реальными. Идти по улицам Йокогамы сейчас было одновременно и пыткой, и наслаждением. Мой мозг, больше не скованный амнезией, работал с ужасающей скоростью. Я не просто видел трещину в асфальте — я помнила, как она появилась два года назад из-за проседшего грунта после ливня. Я не просто чувствовал запах свежего кофе из открытой двери кафе — я узнавал сорт зерен и вспоминал, как Рампо ворчал, что он «пахнет лугом, а не бодростью». Каждый кирпич, каждый витрина, каждый силуэт на крыше вызывал в памяти десятки ассоциаций. Это был не поток воспоминаний, а их одновременное, постоянное присутствие. Фоном. Как шум города, который не умолкает ни на секунду. Сегодня я надела тот самый костюм. Цвета горького шоколада, идеально сидящий по фигуре. Покупка с того самого шоппинга с Ёсано и Кёкой. Тогда он был попыткой натянуть на себя чужую кожу, спрятать пустоту. Сейчас он был моей второй кожей. Напоминанием о том, кто я есть, когда собираюсь воевать. Я толкнула тяжелую дверь Агентства, и волна знакомых запахов ударила мне в лицо: старый паркетный воск, бумажная пыль, горьковатый аромат кофе из машины Куникиды и едва уловимые нотки дорогого парфюма Дазая. Ничего не изменилось. И всё изменилось. Потому что изменилась я. Дверь в операционный зал отворилась. Первым, как и всегда, меня увидел Ацуси. Он что-то срочно искал в груде бумаг на своем столе, и его поза кричала о легкой панике. Его взгляд скользнул по мне, и он замер. Не сразу. Сначала было мимолетное, привычное за последние недели беспокойство. А потом — щелчок. Его глаза расширились, он поправил очки и сглотнул. — Сато-сан! — выдохнул он, и в его голосе прозвучала та самая, знакомая нота почтительного ужаса, которую я начала вызывать у него с того дня, как он узнал о моих способностях. Не страх. А благоговейный трепет перед чем-то необъяснимым. Я позволила уголку рта дрогнуть. Я помнила, как он плакал у моей больничной койки, умоляя очнуться. Помнила, как приносил мне чай, когда я была «пустой». —Ацуси-кун. Судя по хаосу на твоем столе, Куникида-сан снова поручил тебе невозможное. Он покраснел и судорожно кивнул. —Э-э... да. Статистический отчет за последние пять лет... — Расслабься, — сказала я, проходя мимо него к своему столу. Мой голос звучал ровно, с той самой, едва уловимой металлической ноткой, — Его «идеальный план» по систематизации развалится через два часа. Всегда разваливается. Обычно из-за того, что кто-то... — я бросила взгляд на дверь кабинета Куникиды, — ...слишком идеален, чтобы учитывать человеческий фактор. Я почувствовала на себе пристальный взгляд. Кёка. Она сидела рядом с Ацуси, и её фиолетовые глаза, обычно такие отрешенные, сейчас изучали меня с интенсивностью хищника. Я встретилась с ней взглядом. Помнила её страх, её боль, наш разговор о гематите. Я чуть заметно кивнула. Она ответила тем же. Между нами прошел безмолвный разговор. Два солдата, вернувшиеся с войны и узнающие друг друга по взгляду. Мой стол был... безупречно чистым. Следы моей недолгой работы «стажером с амнезией» были тщательно стерты. Я провела пальцами по столешнице, чувствуя подушечками микроскопические царапины. Я помнила, как оставила первую из них, нечаянно уронив тяжелый справочник в свой первый же день. Я села. Движения были выверенными, экономичными. Больше не было неуверенности. Только привычка. Именно в этот момент из кабинета Куникиды, словно торнадо, вынесся Дазай. Он размахивал каким-то бланком и с ходу начал свою театральную жалобу. — Куникида-кун, это не отчет, это гимн отчаянию! Ты требуешь сухих фактов, но как я могу... Он замер на полуслове. Его единственный видимый глаз упал на меня. Он не скользнул, а впился. Просканировал костюм, позу, руки, сложенные на столе, выражение лица. И его собственная физиономия изобразила самое искреннее и театральное изумление, какое я только видела. — О-хо-хо-хо, — протянул он, медленно, как змея, приближаясь к моему столу. Его взгляд был живым, горящим любопытством. — Легенда возвращается. И в таком великолепном обрамлении. Цвет тебе к лицу, дорогая соседка. Подчеркивает... решимость. И прекрасную память, если я не ошибаюсь? Я подняла на него глаза, сохраняя маску полного спокойствия. Я помнила каждую его ухмылку, каждую провокацию, каждый визит в мою квартиру. —Дазай. Твой вчерашний отчет по делу о контрабанде экзотических попугаев. В графе «вещественные доказательства» ты написал «один попугай, умерший от несварения после поедания секретного шифра». Он положил голову набок, изображая невинность. —А разве не так? Это же факт! — Факт в том, — мои пальцы барабанили по столешнице, выстукивая знакомый ему ритм, — что бедная птица скончалась, потому что ты, пытаясь её «допросить», скормил ей полкило засахаренных апельсиновых корок. Из моей тайной заначки. Которую ты нашел, пока я была без сознания, переставляя банки с чаем на верхней полке. В воздухе повисла пауза. Ацуси издал странный звук, среднее между кашлем и смешком. Дазай же расцвел в улыбке, полной неподдельного, почти детского восторга. — Она! — провозгласил он, раскинув руки. — Настоящая! Всевидящая, всепомнящая и невероятно ядовитая! Какое облегчение! С тобой в роли ходячего белого листа было так... скучно. Нельзя было даже стащить мармелад, не рискуя вызвать экзистенциальный кризис. В этот момент дверь распахнулась, и в зал вошел Куникида. Его взгляд, как сканер, прошелся по комнате, выискивая отклонения от регламента. Он увидел Дазая, размахивающего руками, Ацуси, пытающегося сдержать смех, и меня, сидящую с видом полного и безраздельного владения ситуацией. — Дазай! — рявкнул он. — Ты должен был... — Он прервался. Его взгляд задержался на мне. Не на две секунды, а на долгих пять. Он заметил всё. Костюм. Позу. Взгляд. Тот самый взгляд, который он ненавидел и уважал одновременно — холодный, аналитический, видящий все его «идеальные планы» насквозь. — Сато, — произнес он, отбросив вежливый, но отстранённый «-сан». Коротко. По-деловому. Как обращались ко мне до того, как я стала для них хрупким сосудом с трещиной. — Ты... в строю? — Никуда я и не уходила, Куникида-сан, — ответила я, слегка склонив голову. — Просто... перезагружалась. А теперь, — я бросила взгляд на папку на своем столе, — кто-то же должен следить, чтобы поэтические опусы Дазая хотя бы отдаленно напоминали отчетность. Куникида что-то буркнул себе под нос, но в его строгом лице на мгновение мелькнуло нечто, что при большом желании можно было бы принять за слабое подобие облегчения. Он развернулся и ушел, по пути в очередной раз призвав Дазая к порядку. Я снова взяла в руки папку. Но теперь я не видела просто строки. Я видела дело. Помнила все его нюансы, все ошибки коллег, все свои старые пометки на полях. Я ловила себя на том, что наблюдаю за Ацуси и Кёкой. Как он, краснея, пытался объяснить ей что-то на своем планшете, а она смотрела на него с тем безмятежным, абсолютным вниманием, которое было только у нее. Уголки моих губ дрогнули. Это было... приятно. И так знакомо. Я помнила, как впервые увидела их вместе, и как тогда, еще до амнезии, подумала, что они — две половинки одного целого, нашедшие друг друга в аду. Рампо не было. Его стол был пуст, завален бумагами и одинокой банкой мармелада. Странное чувство — легкое разочарование, смешанное с острым предвкушением. Я представила его реакцию. Его пристальный, аналитический взгляд, который на сей раз увидел бы не пустоту, а... всю прошедшую бурю. Весь тот хаос, что теперь был обуздан, упорядочен и спрятан под маской безупречного коричневого костюма и остро отточенного разума. Я откинулась на спинку кресла, позволив себе насладиться этим моментом. Возвращением. Не в Агентство. К себе. Дазай, поймав мой взгляд, подмигнул мне и снова принялся за свою оперу, но теперь с удвоенной энергией, словно радуясь возвращению достойного собеседника и соучастника в хаосе. Агентство гудело вокруг своим привычным, диссонирующим гулом. И на этот раз я была не призраком за столом, а его неотъемлемой, острой, ядовитой частью. Хозяйкой, наконец-то вернувшейся в свой муравейник. И это чувство — чувство полного владения собой и своим прошлым — было слаще любого воспоминания.

***

Пиццерия была на другом конце города. Иррациональная трата времени для человека, чей мозг выстраивал маршруты с эффективностью навигационного компьютера. Но для женщины, заново открывавшей вкус воспоминаний, это был необходимый ритуал. — «Гавайскую», — сказала я кассиру. — С двойными ананасами. И два самых дорогих сакэ, которые есть. Пока готовили, я стояла у окна и смотрела на вечерний город. Он сиял, как рассыпанное ожерелье. И каждое воспоминание было отдельной бусиной, нанизанной на прочную нить. Вот переулок, где он, увлёкшись слежкой, упал в декоративный пруд с карпами и с невозмутимым видом заявил, что «изучал методы маскировки земноводных». Уголок моего рта дрогнул. Чёрт возьми, он был невыносим. Дорога на другой конец города заняла больше часа. Я не торопилась. Сумка с тёплой коробкой и бутылками грела руку. Я шла и позволяла прошлому накатывать волнами. ...он стоит на кухне в моём халате, который на нём висит как на вешалке, и с мёртвой серьёзностью объясняет, что тостер — это «ретроградный элемент быта, не заслуживающий места в эпоху технологического сингулярного прогресса». А потом он съел полкоробки моих дорогих хлопьев, хрустя ими с таким видом, будто проводил научный эксперимент по определению коэффициента хрусткости... Он разбросал все мои инструменты в мастерской, пытаясь «усовершенствовать» паяльник, и когда я пришла в ярость, он посмотрел на меня с искренним недоумением и спросил: «А что такое? Я же улучшил КПД на 0,3 процента»... Он мог просидеть всю ночь, собирая пазл с изображением единорога, просто потому, что я в шутку сказала, что не дам ему мармелад, пока он не соберёт. И он собрал. И потребовал свою награду с видом покорителя Эвереста. Я смеялась про себя. Тихим, беззвучным смехом, который отзывался щемящей теплотой где-то под рёбрами. Именно за это я его и полюбила. Не вопреки его безумию, а из-за него. В мире, где всё было предсказуемо и логично, он был единственным хаотичным элементом, который не разрушал систему, а заставлял её играть новыми, невероятными красками. Он был ошибкой в коде вселенной, и эта ошибка была прекрасна. К его дому я подошла, когда уже совсем стемнело. Окно его квартиры на четвёртом этаже было тёмным. Я ввела код — дату, когда он впервые съехал ко мне. Я ее помнила ещё до потери памяти. Его квартира встретила меня тишиной и запахом одиночества. Свет в гостиной был приглушён. Он сидел на полу, прислонившись к дивану, с планшетом на коленях. На экране застыла какая-то сложная схема. Увидев меня, он не шелохнулся. Только глаза, широко раскрытые в темноте, выражали шок. Я молча прошла на кухню, нашла два бокала, вернулась и расстелила на столе бумажную салфетку. Поставила коробку с пиццей, открыла её. Затем достала бутылки сакэ и наполнила бокалы. — «Гавайская», — сказала я, отламывая кусок. — С двойными ананасами. Как ты... не любишь. Он медленно поднялся, подошёл к столу. Его взгляд скользнул по пицце, по бутылкам, по моим рукам, укладывающим еду на тарелки. —Ты, — прошептал он. — Ты пришла. С... этим. — Я помню, как ты ворчал, что сакэ должно быть холодным, а пицца — горячей, и что их сочетание оскорбляет все законы гастрономии, — сказала я, откусывая. — А потом выпил полбутылки и съел три куска. Он сел. Его пальцы сжали бокал так, что костяшки побелели. —Память... — он не закончил. — Всё на месте, — подтвердила я. — Каждая секунда. Каждая твоя дурацкая шутка. Каждая нелепая выходка. Каждый раз, когда ты сводил меня с ума. — Я сделала глоток сакэ. Оно было тёплым и гладким. — Особенно те моменты, когда ты сводил меня с ума. Он потянулся за пиццей. Его движения были медленными, осторожными, будто он боялся спугнуть видение. Он откусил, прожевал. —Отвратительно, — буркнул он, но его рука потянулась за бокалом. — Слишком сладко. Противно. — Врёшь, — парировала я. — Тебе нравится. Так же, как нравилось ворчать на мой чай и тайком его допивать. Помнишь, как ты заявил, что мои хлопья — это «пища для плебеев», а потом съел половину пачки? Он фыркнул, но в его глазах появилась знакомая искорка. Та самая, что зажигалась, когда он сталкивался с загадкой, которая ему нравилась. —Это было необходимо для составления полного профиля твоей личности. Ты — тот, кого ты ешь. — А ты — тот, кого ты раздражаешь до белого каления, — огрызнулась я. — И именно поэтому... Я запнулась, отложила пиццу и посмотрела на него прямо. На его взъерошенные волосы, на тень усталости под глазами, на эту смесь гения и беспомощного ребёнка. Именно поэтому я здесь. Не потому, что должна. А потому, что хочу. Потому, что его хаос — мой порядок. Его безумие — моя ясность. — ...именно поэтому я здесь, — закончила я вслух. — Чтобы напомнить тебе, кто ты. И кто я. И что наша «система», какой бы абсурдной она ни была, снова работает. Он отпил из бокала, поставил его на стол с тихим стуком. —И какова же диагностика, доктор? — спросил он, и в его голосе снова зазвучал вызов. — Система стабильна? Я покачала головой, улыбаясь тому улыбкой, что он всегда называл «улыбкой кошки, съевшей не только канарейку, но и клетку». —Нет. Система... усложнилась. Появились новые данные. Новые переменные. И я пришла, чтобы обсудить апгрейд. Я отодвинула тарелку и облокотилась на стол. —Так что, гений? Готов выслушать отчёт о проделанной работе? Не только о пицце и сакэ. Обо всём. Он откинулся на спинку стула, сложив руки на груди. Его взгляд стал тяжёлым, сосредоточенным. Таким, каким он бывал, когда перед ним лежала самая сложная головоломка в его жизни. —Я весь внимание, — произнёс он тихо. — Докладывай. И под аккомпанемент ночного города, за дурацким ужином из ананасов и пиццы, я начала свою сказку. Самую важную в своей жизни. Я отпила из бокала, чувствуя, как сакэ разливается по жилам тёплой, живительной волной, смывая последние остатки стены, что отделяла меня от этого мира, от этого момента, от него. Он сидел напротив, с видом великого страдальца, приносящего себя в жертву на алтарь гастрономического абсурда, и доедал уже третий кусок пиццы. Воздух в стерильной квартире наконец-то начал наполняться чем-то настоящим — запахом расплавленного сыра, сладких ананасов и невысказанных слов, витавших между нами, словно пыльца. — Итак, — сказала я, ставя бокал на стол с тихим, но твёрдым стуком, ознаменовывая конец неловкого перемирия и начало настоящего разговора. — Хочешь, расскажу тебе сказку? Он фыркнул, с отвращением отодвигая пустую тарелку, будто она была уликой в отвратительном преступлении. —Сказки, — провозгласил он, возводя глаза к потолку, — это примитивные нарративы для неразвитых умов, коим недоступна чистая радость дедуктивного мышления. Сюжетные ходы предсказуемы, мораль упрощена до примитивизма, а характеры персонажей не выдерживают никакой критики с точки зрения психологии. Я разгадаю конец с первой же фразы. Это неизбежно. Его пальцы привычно, почти на автомате, потянулись к карману своего помятого халата в поисках утешения в виде мармелада, но нащупали лишь пустоту. На его лице отразилось подлинное, почти детское возмущение. Он раздражённо хмыкнул, откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди, всем видом показывая, что наш разговор окончен из-за непредвиденных обстоятельств, а именно — отсутствия сахара. Я позволила себе лёгкую, почти невесомую улыбку. Это был наш старый, привычный танец. —Ты спрятал экстренный запас в корешке «Энциклопедии сравнительной криминалистики», том четвёртый, — сообщила я с деланной невинностью. — Рядом с главой о нетрадиционных способах сокрытия вещественных доказательств. Довольно остроумно, надо признать. Но я его конфисковала ещё три недели назад. За систематическое нарушение режима. Он уставился на меня с таким выражением, будто я только что призналась в осквернении древнего храма. —Это... это чёрная магия! — воскликнул он. — Или откровенный шпионаж! Ты внедрила своих шестиногих агентов в мою личную библиотеку! Нарушение всех мыслимых конвенций о приватности! — Нет, — я покачала головой, наслаждаясь этим моментом. — Я просто знаю тебя. Так же, как знаю, что ты сейчас встанешь, подойдёшь к полке со старыми журналами «Научный детектив» за 2018 год и достанешь оттуда коробку с тем самым импортным мармеладом, что ты считаешь своим стратегическим резервом на случай апокалипсиса. На его лице застыла смесь ярости и неподдельного восхищения. Он молча поднялся, с театральным достоинством проследовал к указанному месту и, сдвинув стопку журналов, извлёк оттуда аккуратную коробку с яркой этикеткой. Возвращаясь на место, он уже не мог скрыть довольную ухмылку. — Ты спрятала основной запас, — объявил он, с наслаждением разворачивая первую конфету, — но забыла про оперативный резерв. Дилетантизм. — Это был тест, — парировала я. — И ты его провалил. Как и предсказывала моя «примитивная» сказка. Ты — существо привычки, Рампо. Даже в своих тайниках. Он замер с мармеладом на полпути ко рту, его глаза сузились до щелочек, в которых запрыгали знакомые искорки аналитического азарта. —Продолжай свою басню, — снизошёл он. — Но я буду вслух комментировать все логические несоответствия и сюжетные дыры. Это моя плата за терпение. — Я не буду тебе рассказывать про Золушку или Спящую красавицу, — сказала я, мои пальцы потянулись к маленькой деревянной шкатулке. Я открыла её и бережно вынула три камня, один за другим, расставляя их на столе между нами, как фигуры на карте неизведанной территории. — Расскажу-ка я тебе сказку о трёх камнях. Вот этот — первый. Я поставила на стол яшму. Пёстрый, плотный, испещрённый сложными узорами камень. —Жил-был на свете один камень-воин, — начала я, мой голос притих, становясь ровным и повествовательным. — Он был невероятно прочным, твёрдым, словно спрессованная воля всех поколений, что стояли до него. Он думал, что его сила — в его несокрушимости. Что он может выдержать любой удар, любую тяжесть, любую боль, просто сжавшись и не поддавшись. И он гордился этой своей силой. Он стоял на страже, охраняя то, что считал своим долгом. Я увидела, как взгляд Рампо скользнул по яшме, и в его глазах мелькнуло понимание. Он уже видел эту метафору. — Но однажды, — продолжила я, — на него обрушилась такая тяжесть, такая немыслимая, всесокрушающая сила, что он не выдержал. Не треснул. Он... раскололся. На тысячу, на миллион острых, режущих осколков. Всё, что он собой представлял, всё его «я», рассыпалось в прах. И от былой твёрдости не осталось ничего, кроме тонкой, едва заметной пыли на ветру забвения. Я сделала паузу, давая ему прочувствовать этот образ. Он перестал жевать, его пальцы сжимали края стола. — И лежали эти осколки в полной, абсолютной тьме. Без формы. Без памяти. Без цели. Они были ничем. Просто грудой минеральной пыли там, где когда-то стояла гора. — Самоубийственная тактика, — прошептал он, и в его голосе не было осуждения, лишь леденящая констатация факта. — Уничтожение фундамента для спасения конструкции. Абсурд. — Возможно, — согласилась я. — Но это сработало. Враг, та самая «тяжесть», прошёл мимо, не заметив в груде пыли былой угрозы. А потом... потом началось нечто иное. Не восстановление. Не склеивание. Это был иной процесс, медленный, глубинный, идущий из самых недр. Осколки не стали возвращаться на свои места. Они начали... спекаться. Под колоссальным, молчаливым давлением времени, боли и той самой, крошечной, неугасимой искры, что тлела в самом сердце каждого осколка. И родилось нечто новое. Не прежний камень. Не просто его копия. А нечто иное. Более плотное. Более прочное. Более... цельное. Вся боль, весь гнев, вся ярость и все те крупицы света, что удалось сохранить, — всё это сплавилось воедино. Он снова стал яшмой. Но теперь он знал свою прочность. Он помнил своё падение. И он больше не боялся его. Я отодвинула яшму и взяла в руки аммолит. Ископаемый самоцвет переливался в свете лампы, играя всеми цветами радуги. —А это — история второго камня, — сказала я, перекатывая его в ладони. — Он был не похож на первого. Он не был твёрдым воином. Он был... мечтой. Осколком древнего моря, застывшим во времени. Он был красив. Ослепительно красив. Его поверхность переливалась всеми цветами, какие только можно вообразить, и даже теми, что вообразить невозможно. Он был сложен, как самая хитрая головоломка, и так же хрупок. Я посмотрела на Рампо. Он замер, его взгляд был прикован к аммолиту с почти гипнотической интенсивностью. — Он жил в идеальной, стерильной коллекции, где всё было разложено по полочкам и ничто не нарушало его хрупкого равновесия. Он думал, что его ценность — в этой сложности, в этой красоте, в этой отстранённости от всего грубого и простого. Он был уверен, что любое внешнее воздействие, любая попытка взаимодействия разрушит его. И он гордился своей хрупкостью, своей неприкосновенностью. Я увидела, как он сглотнул. Как его пальцы сжали мармелад так, что он чуть не рассыпался. — Но однажды, — мой голос стал ещё тише, — в его стерильный мир ворвался... хаос. В виде осколков первого камня. Острых, неуклюжих, покрытых пылью реального мира. Они не пытались его изменить. Они просто... были рядом. Они лежали рядом с ним, и их грубая, шершавая поверхность царапала его идеальную гладь. Они принесли с собой запах дождя, вкус кофе и звуки далёкого города. И этот хаос... не сломал его. Он... отполировал его. Он сделал его краски ещё ярче, а его структуру... не прочнее, нет. Но... более реальной. Он научил его, что ценность — не в изоляции, а в том, как твоё сияние преломляется в другом. Даже если этот другой — грубая, поцарапанная яшма. Я медленно положила аммолит обратно на стол, рядом с яшмой. Два камня лежали рядом, такие разные, но составлявшие теперь единую композицию. — И наконец, — я взяла в руки последний камень — обсидиан. Чёрный, как ночное небо, острый, как лезвие, с единственной алой прожилкой, будча шрамом или дорогой, ведущей в самое его сердце. — Третий камень. Он не был ни воином, ни мечтой. Он был... обещанием. И угрозой. Оружием и ключом одновременно. Он родился в огне и застыл в стеклянной твёрдости. Он мог резать. Мог защищать. А мог... соединять. Его алая нить — это мост. Мост между двумя мирами. Между прошлым и будущим. Между яшмой и аммолитом. Он — та самая острая, неудобная, болезненная правда, что связала их вместе. Без него они так и остались бы двумя красивыми, но отдельными минералами в разных витринах. Он — тот самый хаос, что принёс порядок. Тот самый конфликт, что породил мир. Я положила обсидиан между яшмой и аммолитом. Алый след теперь соединял их. — И вот, — я выдохнула, глядя на все три камня, а потом подняла взгляд на Рампо, — все три камня оказались вместе. В одной шкатулке. И шкатулка эта... больше не закрывается. Потому что её содержимое выросло. Переросло свои старые формы. И теперь у этих трёх камней есть выбор. Остаться разрозненными экспонатами. Или... попытаться построить из себя нечто новое. Не витрину. А... фундамент. Для чего-то большего. Я замолчала. Сказала всё, что хотела сказать этой сказкой. Тишина в комнате была густой, насыщенной, как нектар. Она была полна смыслов, отзвуков прошлого и дрожащей надежды на будущее. Рампо сидел неподвижно. Он смотрел на три камня на столе, и по его лицу пробегали тени мыслей, эмоций, анализа. Он медленно, почти неохотно, перевёл взгляд на меня. — Это... — его голос был низким, без привычной насмешки, — ...самая нелогичная, сентиментальная и геологически некорректная сказка, которую я когда-либо имел несчастье слышать. Я почувствовала, как в груди что-то сжимается. Но я видела его глаза. В них не было отвержения. — Знаю, — тихо сказала я. — Но ты ведь разгадал конец с самого начала? Он медленно выдохнул, откинулся на спинку стула и закрыл глаза, будто проводя сложнейшие вычисления. —Разумеется, — произнёс он наконец, открывая их. Взгляд его был ясным и острым. — С первой же фразы о «камне-воине» было очевидно, что... — он сделал паузу, его взгляд скользнул по мне, по камням, и в нём мелькнуло то самое, редкое выражение — не сарказма, не анализа, а простого, человеческого признания, — ...что осколки не просто спекаются обратно. Они формируют новый минерал. С новыми свойствами. И что... — он отвернулся, делая вид, что его внезапно заинтересовала трещинка на потолке, — ...что аммолит, при всей его хрупкости и сложности, обнаруживает, что его переливы выглядят гораздо интереснее в свете, отражённом от шершавой поверхности яшмы, чем в стерильном свете музейной витрины. И что обсидиан... — он снова посмотрел на меня, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок, — ...что этот чёртов обсидиан, со своей алой, драматичной прожилкой, является критически важным элементом системы. Без его остроты и способности резать всё лишнее, два других камня так и остались бы просто... красивыми булыжниками. В комнате снова повисла тишина. Но теперь она была другой. Тёплой. Пронизанной пониманием. Как будто после долгой и утомительной бури наступило чистое, ясное утро. — Значит, — сказала я, поднимаясь и начиная собирать со стола пустые бутылки и коробку от пиццы, — я могу рассчитывать на помощь с... архитектурным проектом? Или ты снова объявишь, что твой гений слишком занят постижением тайн вселенной, чтобы заниматься переносом верстаков? Он тоже поднялся, его лицо снова осветилось знакомой искрой озорного, почти детского вызова. —Переговоры о моём участии в этом... геологическом эксперименте... начнутся только после полной и безоговорочной реституции всего конфискованного мармелада. И... — он сделал паузу, и его взгляд стал серьёзным, пронзительным, — ...после того, как ты расскажешь мне не сказку. А отчёт. Подробный, детализированный отчёт о том, что именно произошло на том складе. Без метафор. Без аллегорий. Только факты. Я хочу знать, с чем мы имеем дело. Я встретила его взгляд. Впервые за долгое время — без тени сомнения, без щита амнезии, без страха. —Договорились, — сказала я твёрдо. — Но готовься. Это отчёт не для слабонервных. В нём будут огонь, лёд и цифры, от которых кровь стынет в жилах. — Я, — сказал он с лёгким намёком на свою старую, надменную ухмылку, — как раз обладаю весьма крепкими нервами. В отличие от некоторых, кто приходит в ужас при виде стратегически разложенных по всей квартире чертежей. Я лишь покачала головой, прямая широкую, настоящую улыбку, и понесла посуду на кухню. Домой. В наш старый, беспорядочный, тёплый и абсолютно безумный дом, который нам только предстояло отстроить заново. Но на этот раз — на новом, куда более прочном фундаменте.

***

Мы стояли у раковины, как когда-то в нашем старом доме — я мыла посуду, а он с важным видом сушил тарелки, умудряясь поставить каждую не на своё место. — Итак, отчёт, — начала я, смывая остатки сыра с тарелки. — Устройство на складе было прототипом системы подавления на основе принципов «Ожерелья». Оно не убивало, а стирало нейронные связи, превращая разум в чистый лист. Я перегрузила его, пропустив через себя весь объём своей памяти. Это было... неприятно. Он, водя полотенцем по одному и тому же месту на бокале, хмурился. —Рисковано. Грубо. Но эффективно. Значит, «Сияние» не просто охотится за «Ожерельем». Они уже создают производные. — Именно, — кивнула я, передавая ему последнюю тарелку. — И теперь, когда я — живое доказательство того, что их технологию можно не только уничтожить, но и обратить против них, я стала для них целью номер один. — Логично, — заключил он, ставя тарелку в шкаф... на полку с крупами. — Требуется усиление мер безопасности. Возможно, стоит рассмотреть вариант с... — Переездом, — закончила я за него, вытирая руки. Он повернулся ко мне, на лице — привычная маска раздражённого аналитика. —Куда? Безопасные квартиры Агентства уже не являются таковыми, раз они вычислили ту, где ты жила. Нужно искать новое... — Я уже нашла, — перебила я его, глядя прямо на него. — Тот самый дом. Наш дом. Я его восстановила. Он замер с полотенцем в руках. —...что? — Дом. Тот самый, с зелёной крышей и мастерской. Тот, что мы покинули после истории с «Ткачом». Он пустовал, я выкупила его у предыдущего владельца спустя три дня после переезда и провела кое-какой ремонт. — Я сделала паузу, наслаждаясь его ошеломлённым видом. — Так что, считай, у нас снова есть жильё. И я предлагаю вернуться. Вместе. Разумеется, если ты согласен на моих условиях: никаких опытов с паяльником на кухне, мармелад — только по квоте, и ты наконец-то научишься пользоваться посудомоечной машиной, а не прикидываться, что не понимаешь, куда засыпать таблетку. Он смотрел на меня, и на его лице медленно, как на слайдах проектора, сменялись выражения. Сначала непонимание. Потом лёгкое недоумение. Затем аналитический интерес, будто он разгадывал сложный ребус. И, наконец... наконец оно до него дошло. Щёлк. Его глаза округлились. Буквально. Он отступил на шаг, словно я внезапно выросла на два метра и задышала огнём. —Ты... ты предлагаешь... — он запнулся, что с ним случалось крайне редко. — Вернуться? Жить... вместе? Снова? — Ну, если ты предпочитаешь свою стерильную камеру пыток с видом на кирпичную стену... — пожала я плечами, поворачиваясь, чтобы выйти из кухни. — Постой! — он почти выкрикнул это. Я обернулась. Он стоял посреди гостиной, его лицо было бледным, а руки слегка дрожали. Он выглядел так, будто только что обнаружил, что законы гравитации — это всего лишь чьё-то дурное предположение. — Ты... это... шутка? Тактический ход? Попытка манипуляции с целью получения моего согласия на участие в твоих опасных предприятиях? Я медленно вернулась, остановившись прямо перед ним, и скрестила руки на груди. —Рампо. Подумай. Какой тактический смысл в том, чтобы снова слушать твои ночные монологи о несовершенстве дверной ручки? Какую выгоду я извлеку из того, что ты снова будешь красть мой чай, оправдываясь тем, что «изучаешь его патологическое воздействие на вкусовые рецепторы»? — Я посмотрела на него с притворной суровостью. — Это предложение абсолютно нелогично, экономически невыгодно и гарантированно приведёт к порче моего имущества. И я его делаю. Осознанно. Он молчал. Его мозг, этот сверхзвуковой процессор, явно завис, пытаясь обработать информацию, не укладывающуюся ни в одну из его логических схем. — Но... зачем? — наконец выдохнул он, и в его голосе прозвучала неподдельная, детская растерянность. Я вздохнула, подошла к столу, взяла яшму и аммолит и протянула ему их. —Потому что яшма, какой бы прочной она ни была, — сказала я тихо, — становится просто булыжником без своего аммолита, который заставляет её сиять. Потому что я не устала прятать мармелад. И потому что... — я сделала паузу, глядя ему прямо в глаза, — ...твой ворчливый голос — это единственный звук, от которого в моей новой, идеально восстановленной памяти не осталось белого шума. А тишина, должна признать, мне надоела. Он смотрел то на камни в моей руке, то на моё лицо. Казалось, он вот-вот взорвётся от перегрузки. Затем он медленно, очень медленно, поднял руку и взял яшму и аммолит. Его пальцы сомкнулись вокруг них. — Ладно, — прохрипел он, отводя взгляд. Его уши были ярко-красными. — Но... но только если в новой конфигурации системы мне будет предоставлен неограниченный доступ к дивану в гостиной и... и пересмотр квоты на мармелад. Хотя бы на десять процентов! Я не смогла сдержать широкую улыбку. —Пять. И только если ты наконец-то научишься вешать полотенце на вешалку, а не на дверную ручку. Он тяжело вздохнул, как будто я потребовала от него раскрыть секрет мироздания. —Это жестоко и несправедливо. Но... я обдумаю эти условия. — Отлично, — сказала я, разворачиваясь к выходу. — Тогда собирай свои... чертежи. И этот свой дурацкий халат. Переезд начинается завтра. — Завтра? — его голос снова сорвался на визг. — Но... но мне нужно систематизировать данные! Провести анализ рисков! Составить план расстановки мебели с учётом оптимальных маршрутов передвижения! — Составишь на месте, — бросила я через плечо, уже открывая дверь. — В конце концов, какой смысл в твоём гении, если он не может справиться с такой элементарной задачей, как переезд на новую старую квартиру? Я вышла в коридор, не дав ему возможности возразить, и закрыла дверь. Но прежде чем она захлопнулась, я успела услышать его последний, полный абсолютного, чистого шока возглас: — Она... она серьёзно... Мне нужно найти коробку для моих носков... Но какие носки брать в первую очередь? Это же критически важно! Я закатила глаза, спускаясь по лестнице, но на моём лице играла самая дурацкая и самая счастливая улыбка за последние несколько месяцев. Да, это будет хаос. Но это будет наш хаос. И ничто не могло быть лучше.