Пролог.

      Кама — необъятная полоса тёмной воды у зелёного горизонта. Её витиеватые волны лижут песчаный берег, её туманы похожи на пригоршню самого тонкого кружева самой искусной мастерицы; и вблизи к ней, к Каме, приросло небольшое именье Раевских, где каждый крепостной каждого знал и каждый был при деле; и там он родился и жил, женился и умер — Радомир — парень с крепкой спиной, с румяным широким лицом, с копной густых светлых волос, ниспадающих ему на зоркие глаза. Он наравне с другими усердно трудился в поле, рубил лес, с другими мужиками строил избы; и каждый, кто жил возле Камы, его знал, знал его отца и его несчастную сестру.       И, как и каждому мужику, Радомиру хотелось, чтобы у него была жена. Жена его должна быть обязательно хозяйственной, желательно неумной (чтоб буквы не знала), чтобы не спорила и не строила козни, чтобы не было у неё подруг и сестёр, ибо они будут отвлекать её от мужа, чтобы она не промышляла гаданиями и не придумывала там всякого; а ещё, чтобы она любила его, любила его отца и их будущих детей, чтобы развлекала себя заботой о нём, об его отце и об этих детях. И, как ни странно, но ни одна из здешних женщин не была готова выйти за Радомира замуж. Даже его сестра Мурочка всё бы отдала, лишь бы уйти из этого дома. Почему?       Радомир хорош собою: он высокий, крепкий, но ума в нём меньше, нежели в козле на привязи. Он был груб, был невеждой, до ужаса любил выпить и драться в рукопашную; а отец его, состарившись, превратился в капризного младенца, и все они над Мурой издевались: с утра и до ночи бегала она от одного к другому, прислуживая им, поколоченная то поленом, то сапогом. А когда Радомир и отец засыпали, Мура выходила на улицу, садилась на смягчённые ступеньки деревянного крыльца и рыдала, растирая красное лицо подолом сарафана. И на эти её рыдания смотрели все незамужние девочки из мерцающих окошек. Смотрели и тихонько плакали тоже, за неё волнуясь.       Однажды, ближе к лету, когда Мурке было около четырнадцати лет, старый человек из другой деревни, внезапно овдовевший, решил на ней жениться: он проездом был у них и увидел её. То был знойный день. Рыжее солнце лизало крышу их избы, сползало на стены, играло в её косе — девушка, сгорбившись, рвала руками траву и тихо пела. «Хорошая», — подумал человек: «Надо брать», и через пару дней обменял свою бурёнку на Муру, а потом ещё и заплатил её упирающемуся братцу. Она не плакала ни на невестиной плачее, ни на свадьбе, и из отчего дома уезжала с сверкающей улыбкой, ни с кем в деревне не прощаясь. Жаль только, что судьба у неё незавидная: маленькая и худая Мура умрёт через два года, в очередной раз пытаясь своему старику родить очередного мёртвого ребёнка.       Ну, а пока Мурочка жива, живёт с мужем и радуется, Радомир не знает, кем же ему заменить свою сестру. Он терпеливо присматривается к каждой, оценивает и выбирает: Лизавета — кузнечья дочь, избалована и слишком красива. Плохо. Она точно не станет ухаживать за стариком и работать без продыху, потому что ничего она не умеет. Как насчёт Дуни? Дуня — самая крепкая женщина в их деревне, самая высокая, с крупными бёдрами, от того потомства у неё будет много и будет оно здоровым; но она работает наравне с мужиками и точно не даст себя муштровать. Быть может, здесь, в их безымянной деревне, нет достойной? Никто не заменит ему его идеальную Муру. Никто, если это не Лада — младшая и нелюбимая дочка кожевника, рыжая, с осунувшимся лицом, с круглой спиной и острыми коленками; но Радомир хочет для себя красивую жену и из раза в раз проходит мимо неё, смотрит, выбирает среди других. Вот ещё одна: хороша Ярослава — совсем молодая, в меру красивая, но не настолько, чтобы в себе это увидеть, рукастая и чуть-чуть покладистая, но, к несчастью, уже сосватана; а её подруга — Людмила? Радомир, положив косу на плечо, вытирает мокрый лоб ладонью и наблюдает за ней, рассматривает её — она пришла к отцу и братьям, поит их жирным молоком, и каждый из них потом с любовью и нежностью целует её и благодарит. Нет, не подходит — пошто такую обижать нельзя.       И вот, корзинка пустеет, светлые яблоки, сочные, румяные, кончаются, остаётся мягкое, подгнившее на общем плетённом дне — Лада. Убогая, но слушается, и каждое отданное ей поручение делает на совесть; гаданий боится, подруг не имеет, сестру свою ненавидит. Быть может, есть ещё кто? Снова он бродит от избы до избы, выглядывая хоть кого-нибудь, кто не Лада; но всё ведёт его к дому старого кожевника, где синие ставни. С неохотой Радомир переходит пыльную дорогу, поднимается по ступеням, стучит в шаткую дверь с неаккуратной резьбой. Так же неохотно ему открывает низкая и толстая хозяйка в цветастом платке. — Здравствуйте, Настасья Кирилловна, — бубнит Радомир. — Я пришёл к Вам свататься по хозяйкиному распоряжению. — Посватана дочь уже. — фыркает женщина, теребя под подбородком уши своего платка. — Неужто Лада?       Сварливое и недоброе лицо Настасьи Кирилловны сделалось светлее, моложе, краше, а дверь её распахнулась шире, и Радомира обдало теплом домашней печи. Он вошел желанным гостем и будущим зятем, сел за стол их, будто был им сыном, и был накормлен, как хозяин-барин, пачкаясь жирной сметаной. Хозяйка то и дело вилась вокруг него юлой, обступая то слева, то справа, подавая постоянно горячего и наливая ему медовуху; и от того во всей её суетливости её Лада сделалась будто бы неживой — она сидела в углу под иконой, освещаемая золотом свеч, и ковыряла ногтями сухие пальцы. Когда мать на неё прикрикнула, она встала и подошла ближе к Радомиру. Он, рассмотрев её снизу до верху, сказал: — Ты, стало быть, теперь моя невеста. — Стало быть, — вторила ему Лада. — А ты мне муж.       Радомир скомкано кивнул — впервые он услышил её голос. Услышал и понял, что она ему подходит.       На следующий день он выменял Ладу у старого кожевника на одну треть подаренных Муркиным мужем денег, и стали они договариваться между собой о свадьбе: свадьба должна быть скорой, пышной, но в меру, недорогой, но чтоб не казалась никому скупой, чтоб яств было поменьше и гостей тоже. И вот, в середине июня стала Лада женой Радомира, нянькой его отца, хозяйкой его грязной избы. Их венчание сделалось нелепым (Радомир шмыгал носом, вытирал нос рукавом расшитой рубахи, зевал), а их свадьба и пир были не веселее похорон — жених напился и уснул, мать невесты без умолку болтала о старшей дочери Есении, сама невеста не поднимала взгляд и поджимала губы, когда к ней кто-то обращался; и гости, тоскуя, незаметно разбрелись по домам, ворча: «И это свадьба? Вздор, на скотобойне праздника больше, нежели у этих».       А Радомиру всё равно — теперь он женат, серьёзный человек! Его отец чист и сыт, сам он пьёт водку, заедает её жинкиными пирожками, харчами, варениками. Он ходит на рыбалку, хвастается ею, хвалит её, но в меру, чтоб не зазнавалась. Иногда, если выпьет, поколачивает её за проступки, но с любовью — не бьёт по лицу и животу, чтоб не стала уродиной и родила.       А что там сама Лада? Едва солнце встаёт, лижет избу светом, она уже на ногах — идёт к колодцу, будит старика, одевает его и кормит, как дитё, а старик её в плечи бьёт и ноет; потом Лада готовит рубаху с портками мужу, в глиняный горшок наливает ему прохладной воды, рядом с горшком ставит таз, чтоб муж умылся, на кухне варит ему похлёбку и слушает, как капризничает тесть: «Ладка! Ладка! Поди сюда, Ладка!». А дальше что? Надо кормить скотину, принести ещё воды, затем на поле в золотую поросль — косить пшеницу. Там старухи и девки вздыхают, жалеют её: «Бедняжка, что-то ей совсем не повезло». В чём не повезло-то?       Да, Радомир — невежда, он груб и туп. Тупость его в невнимательности — его жена читать умеет! Она прячет молитвенник в юбке и читает его, когда гнев или горесть захватывают её, она креститься тёмным иконам в углу их избы, она слушает тишину заходящего солнца и молиться, умываясь его светом. Бывает, он, снова пьяный, поколотит её, а она уложит его на печь, выйдет на улицу, сядет на лавку под окнами и любуется рыжей отдалью Камы — там длинная-длинная полоса её горизонта, дальше которой леса, горы, другие реки и нет злого мужа. А, быть может, не так уж он плох? Рассуждая, Лада каждый раз убеждает себя, что всё у неё хорошо, вытирает слёзы и идёт домой, чтобы пережить всё заново. И так по кругу — бьёт, молиться, любуется рекой, бьёт, молиться, любуется рекой, бьёт, молиться, любуется рекой, пока однажды Лада не смогла подняться. У неё глаза стали, как у рыбы — помутнели. Да и сама она, содрогнувшись пару раз, перестала шевелиться, а под головой её расцвела пурпурная лужа густой крови.       Вот так Лада умерла — тихо и спокойно, с давящей болью в голове, любуясь ярким закатом сквозь квадратное окошко. Умерла быстро, без слёз и мук. Умерла и улыбнулась, будто бы от облегчения, что всё подошло к концу: она была непутёвой женой, сестрой и дочерью и страдала от ума.