Утопленница и молитвенник.

      Есения — красива, а Лада — нет. Зато она не знает букв, а Лада читает церковные фрески по-слогам и широко улыбается, когда на своём хрупком плече чувствует прикосновение шёлковой перчатки. «Умница, Лада», — шепчет ей её барыня-подружка: «Скоро слова от зубов будут отскакивать!». Не будут. Радомир за ноги волок её по лесному известняку в ночную темень. Волок и ревел — придётся ему искать новую жену. Может, оно и к лучшему, что Лада умерла? Ей теперь видно белые крошки на покрывале из неба. Звёзды. Вот, как они называются!       Жизнь её не задалась с рождения: все дети до неё, кроме Сени, и после неё рождались мёртвыми. Мёртвые мальчики. А она — живая девочка. Она постоянно болела и не могла выполнять тяжёлую работу, а если выполняла её — белела, падала в обмороки и хрипела после кашля; она боялась домашнего скота, визжала, ночью часто просыпалась и плакала; и без конца водилась с Катюшей — хозяйской дочкой, учившей её читать по её собственному молитвеннику с золотым крестом на обложке. Катюша — очень красивая. У Катюши платья с рюшами и волосы пшеничного цвета, лицо белое, руки длинные; у Катюши певучий голос и очень доброе сердце, в котором для каждого есть место, будь этот каждый хорошим или плохим. Катюша умела прощать, направлять, Катюша влияла на решения отца и матери ласковым словом, была обожаема старшими братьями и прислугой. Каждый крепостной очень уважал Катюшу, величал её Екатериной Алексеевна, но для маленькой Лады это такое длинное и тяжёлое имя. Е-ка-те-ри-на. Катюша — нежнее и проще. — Как будет тебе тяжко — открой его, прочитай, и вспомни, как было нам хорошо. — сказала ей её Катюша на прощание.       Лада взяла молитвенник в руки, ощупала его, как слепая, поджала губы, ногтем обвела золотой крест. От подступающих слёз у неё заблестели глаза. Зелень в них напоминала зелень в Каме. — А ты куда? — В Смольный, — девушка выдохнула, поправила волосы подруге, уводя их за её круглую спину. — Хочу чтоб ты, когда я вернусь, уже хорошо читала. — И… Надолго это? — Уж точно не навсегда!       Не навсегда — тоже долго, но этого хватит, чтобы научиться читать. Лада, прячась от матери и работы, терпеливо читала молитвенник Катюши вслух: «Ве-ру-ю-ю-ю… Во Еди-еди-ного? Единого! Верую Во Единого Бога, Отца, Вседержа-держу-держи? Тьфу!». Тяжело. Но терпенье взращивает самые сладкие плоды; и для Лады молитвенника стало мало. Посещая церковь, про себя читала она имена Святых и подолгу рассматривала роспись там, на цветном потолке, где были божественные сюжеты, чувствуя между собой и Богом большущую любовь. Быть может, Он любил её, если дал ей пожить ещё немножко? Или наоборот ненавидел её, наказывая её хворью и расставанием с Катюшей? Кстати, о Катюше: она умерла от оспы там, в своём Смольном, спустя год, когда им, девчонкам, было по четырнадцать лет; и Лада, сидя в ежевичных кустах, смотрела, как по-тихоньку выносят Катюшину мебель из дома. Что-то эдакое подсказывало ей, что с подружкой ей больше не встретиться. Радомир оглянулся ненадолго назад, за плечо, и вздрогнул — ему показалось, будто труп плачет.       Громкий всплеск воды разбудил птиц — те, проснувшись, взмыли над рекой и стали шуметь, то ли насмехаясь, то ли её, мертвячку, жалея. Да, суждено Ладе плакать долго, много, даже после того, как она умерла, а тело её утопло — её муж скинул в чёрную негу стылой Камы. И вот она медленно и тихо опустилось на песок лицом навзничь, и, кажется, только там она ненадолго обрела покой — в вечных снах ей снилась её подруга, молитвенник, уроки чтения в ежевичном куще неподалёку от именья. «У тебя уже отлично получается, Ладушка», — Катерина обхватила её бледное лицо своими руками: «Когда-нибудь я принесу тебе роман!». Это всё из-за Бога.

бульк

      Радомир хлопнул себя по лбу и взвыл. Он не хотел убивать её, он просто хотел преподать ей урок — не ей его поучать! Он был набожным, но в Бога верил по-своему, и, когда Лада стала попрекать его пьянство своим «женским и неправильным» Богом, он ударил её, но легонько! Он не думал, что удар его заставит Ладу опрокинуться и удариться головой об угол стола, не думал, что она взаправду умерла. Ему казалось, что она с ним так играется, насмехается — есть в женщине что-то эдакое, ну, лисье, проворное, немного гадкое. Они хотят напугать и насолить, любят измываться, грызть мужское терпение. По крайней мере, Радомир был в этом уверен.       Он небрежно пнул её, прикрикнул на неё, но она не пошевелилась. Она умерла. — Ладка… — осознание окатило его ледяной водой из кадки. Он упал перед ней на колени, приподнял её голову, пачкая пальцы её кровью. — Ладка, вставай… Ты умерла? Взаправду умерла? Батюшки…       А дальше его повёл страх — как свинью на убой он выволок её на улицу, держась за её ноги, и, прячась, поволок через лес к воде. — Пусть будет всё кошмаром… Пусть невзаправду… — мямлил он, склонившись над теменью чёрной Камы. Лады нигде не было видно. — Ладка, ты там? Ладка! Лада-а!       Вой его стал громче. Он ударил руками по воде и, едва он успел опомниться, две холодных и мокрых руки потянули его в воду. Показалось зубастое лицо с почерневшими от влаги волосами и расщелиной на затылке.

      бульк

      Радомир, задыхаясь, сел в постели. Свет рассвета проник в комнату и теперь золотил деревянные стены; шелестела листва, щекотала избу; свистел в углах с щелями тёплый июльский вечер. Вечно на Ивано Купало снятся жуткие сны — он перевёл взгляд туда, где должна была быть икона. — Ладка! Где Христос?! — Отнесла в церковь, чтоб освятили, — послышался её ласковый голос. — А ты чего так взмок?       Он ощупал свой лоб и вытер испарину рукой, потом сполз на ноги, чувствуя, как страх грызёт его и гложет его его ночной кошмар. Лада недолго помолчала, потом сказала ему: — Куда ночь, туда и сон.       Мужчина робко кивнул. — А ты чего в платке-то?       Лада пожала плечами и улыбнулась. На заднем дворе в жидкой грязи лицом вниз лежал Иисус.

***

      Лада была непутёвой женой, сестрой и дочерью и страдала от ума, но, вскоре, осознала — ум ей дан, чтобы притвориться дурой. Отныне, она не умничала и не поучала мужа, молитвенник свой выбросила, а рассвет ей был уже не интересен. Про Катюшу она забыла тоже, будто этой девочки не существовало вовсе. В общем, Радомиру даже перехотелось колотить свою жену, потому что она встречала его, пьяного, нежила, кормила и укладывала в постель; и в его глазах неприметная и уродливая Ладка с горбатой спиной, с жидкими волосами, с костлявым туловищем и узкими бёдрами делалась самой красивой женщиной из всех, что он видел. Он будто был очарован ею. Очарован настолько, что смерть его отца прошла сквозь него. Или он боялся её до ужаса? — Люди рождаются и умирают, — вздохнула Ладка. — Однажды, и мы умрём. — Быть может, — Радомир рассеяно почесал шею. — Странно просто… Ну, это всё. И даже негрустно. — Пошто он очень старый был.       Жинкина уха казалась самой невкусной из всех возможных, да и вообще… Радомир хотел было замахнуться на неё, но увидел её глаза и замер. Затем поспешно встал. — Спать я, Ладка, а ты… Ты уберись тут.       Она кивнула и принялась убираться, а Радомир поспешил в постель, стараясь согнать с себя внезапное наваждение: у Ладки-то его глаза, вроде, зелёные были, а не синие.