Платок, поле:

      Без отца дома стало тихо. Живым, по утру он начинал мычать, звать то Мурку, то Ладку; за едой деревянной ложкой стучал по столу; ночью кряхтел, чертыхался в своём чутком сне. Незадолго до смерти он стал бояться темноты и свою невестку, и умолял Радомира сторожить его ночью. Иногда он просыпался и кричал, и Ладе приходилось вставать и укладывать его обратно. А потом он умер. И стало так тихо: он не никого не звал, не скрипела его кровать, не шаркали его старые и слабые ноги; и Лада, которая кружила вокруг него, тоже стала удивительно тихой.       Свеча погасла. Густой мрак чёрным покрывалом накрыл узкую комнату без икон. В голубом сиянии луны, проскользнувшей в раскрытое окно, Радомир лежал подле её холодного тела и рассматривал её: сморённая крепким сном, она выглядела, как мёртвая. Волосы, некогда рыжие, рыжее заката, мёда и медных монет, были теперь тусклыми и обрамляли её белое лицо; её руки крестом были сложены на спокойной груди; сама она вытянувшись, как жёсткая струна, занимала ровно половину постели и было очень-очень холодным. Радомир пальцами коснулся её круглого плеча, вздрогнул — она уставилась на него и не моргала.       — Я думал, ты спишь…       В синеве её глубоких глаз отражался сам Радомир: тоже бледный, взмокший от накатившего на него испуга и трясущийся.       — Ладушка… Спокойной ночи тебе, крепких снов.       Она не шевелилась, не дышала, не разговаривала. Радомир потянулся к ней и поцеловал её в ледяной лоб, дрожащей рукой обвёл её голову. Потом перевернулся на другой бок и закрыл глаза; и спиной своей почувствовал, как Лада, такая невесомая, неживая, нависла над ним и открыла свой зубастый рот.

      бульк

      Еженощно его мучил один и тот же кошмар: он по лесу волочит плачущую жену к воде, а потом бросает в стылую воду и смотрит, как она тонет; а в отдали ближе к зелёной полоске горизонта вровень плывут цветастые венки. И много их так и все они красивые, и пышные; и он любуется ими, отвлёкшись от утопленницы. А потом некто начинает протяжно завывать свою тоскливую и долгую песню:

закрывай калитку тихонько ночью праздник, да какой

      Некто не один. Его голос складывается с другим, затем с ещё одним. Собирается целый хор. Поют женщины и девочки.

слышишь песен голос звонкий над кострами, над рекой

      Их так много, и они всё ближе и громче. Он оборачивается к лесу. Там из-за деревьев выходят они — те, кто поёт, в мокрых сарафанах и обнажённые, покалеченные, изуродованные, с длинными косами и наголо обритые. И общее у них — цветастые венки с пушистой травой.

все дороги засветились это было, не приснилось

      Разом их голоса обрываются и все они указывают на Радомира, палятся, кривляются и хохочут, будто бы потешаясь над его страхом. «Страшно?!», — выкрикнула одна из них: «А убивать нестрашно было?!».       — Я ж не специально… — он попятился назад, озираясь по сторонам. — Я не хотел… Я ничего плохого не думал…       А их становилось всё больше и больше, и были они всё громче и громче — духи замученных жён, невест, сестёр и дочерей. Разом они, будто стая, с криком, с хохотом бросились к нему. Радомир хотел было броситься прочь, но оступился и упал в ледянную воду, и чьи-то сильные руки стиснули его и потащили вниз. Он видел, как небо окрашивается ярким светом. Встаёт солнце.

бульк

      Каждое его утро начиналось одинаково — он вздрагивал, просыпался и начинал рыдать. Августовский зной проникал в избу, испариной ложился ему на лоб; но несмотря на это влага и холод оставались там, где была Лада. И с ужасом он для себя осознал, что он до ужаса боится свою жену. Боится мимолётного взгляда и встречи с нею, боится оставаться с ней наедине, делить постель, боится её голоса, шагов. Она страшнее голода, войны и смерти, если сама не была ею. А Лада вела себя обыденно и над ним тихо посмеивалась.       «Вид у него плох», — шептались в поле женщины: «Чай не захворал ли?». Радомир держал в руках увесистую косу, в лезвии её разглядывал луч солнца, играл с его лиловыми бликами и думал обо всём: о снах, о женщинах в поле и у воды, о своей неживой жене. Она действительно мертва? И, быть может, пришла к нему? Он бросил взгляд на Ладу — наравне с другими, она широко замахивалась косой и в унисон с другими запевала песни. У неё прежний голос, прежний вид, пытливое лицо с моросью пота и… новенькой бордовый платок, а под ним — расщелина внутри черепа! — Радомир? — Яшка потрепал его по плечу, но он грубо скинул его руку, бросил ему в ноги косу. — Радомир, ты чего?       Он сократил расстояние между ней и собой четырьмя широкими шагами. Она взглянула на него без толики волнения. Рот её исказился в усмешке, мол, а что ты мне сделаешь? Он схватил её за сарафан, швырнул в траву и сел у неё на животе. Все отвлеклись от работы и бросились к ним двум. — Снимай, болотная тварь! — кричал он. — Снимай!       Радомир трепал её за платок, но пальцы будто бы не слушались его, а строптивая ткань ещё сильнее затягивалась в узел под косой. Он впал в дикое отчаяние и начал колотить Ладу по лицу, но трое сильных мужиков оттащили его и бросили наземь, удерживая. Женщины быстро подняли Ладу. Она по-прежнему оставалась невозмутимой, но в глазах её синих промелькнула толика страха. — Что на тебя нашло? — Яшка подбежал к нему. — Как с цепи сорвался! — Это не моя жена! Я свою жену убил! — горячие слёзы побежали по его покрывшемуся алыми пятнами лицу. Он пару раз взбрыкнулся, потом обмяк: — Я убил Ладку. Это не моя жена! Я её утопил! Я… Она на дне реки лежит, а это — тварь!       Все с недоумением обернулись на Ладу. Она смущённо повела плечом. Радомир не унимался: — У неё на затылке расщелина! Снимите платок!       Все снова уставились на девушку, и та, глубоко вздохнув, сняла платок, распустила косу и повернулась к ним спиной. Ярослава развела её рыжие волосы в сторону и прыснула со смеху. Раскатистый гул голосов понёсся по полю. Радомира высмеяли все; а его начала скромно объясняться: — Не люблю я сор из избы выносить, но… Он в Ивано Купало напился сильно, опять мы повздорили, опять он меня потрепал немного… — Лада заплетала косу, причмокивала губами, вспоминая ту ночь: — Да, упала, разбила голову, кровь шла, а он из дома убежал. К утра мне его Иосиф привёл без чувств. Бредил он как-то странно, извинялся потом постоянно.       Затем взглянула на мужа, и вид её стал диким, как у дикого животного; но хохот отвлекал всех от неё, и Радомиру показалось, будто толпы нет — он с ней один на один. Сейчас кинется и разорвёт. — Пить меньше надо, Радушка! — Да-да, бедная Лада. И как ты с ним? — Дурачьё! Возвращаемся к работе.       Подняв косы, вернулись они все к полевым работам; а Лада, затянув платок туже, подошла к Радомиру, присела перед ним на корточки и щёлкнула его по носу, как собаку. Он вздрогнул, вжался в землю. Она хмыкнула. — Боишься?       Он кивнул. — И правильно. А то вдруг я действительно болотная тварь.       Но даже это не подорвало веру Радомира в истинность чего-то злого и страшного, лишь укрепило её: он продолжал следить за ней и днём, и ночью, и она взаправду оставалась странной — гнетуще жуткая, холодная, белая и молчаливая с ним; а на людях расцветала живым румянцем, заливистым смехом и здоровым человеческим теплом. И тут он понял: нет у него возможности просить помощь у других. Ему надо выгнать её самостоятельно.       Он носил в дом освещённые иконы, травил колодец святой водой, перед сном читал молитву. Но иконы пропадали, воду Лада не пила, а во время молитвы стала завывать свою жуткую песню: «закрывай калитку тихонько; ночью праздник, да какой»; и всё это как-будто напитывало её ещё большей силой. Теперь ярость её не скрывалась за её бесконечной невозмутимостью: по ночам она начала утробно рычать; а всё живое вблизи их дома начало погибать — отцвели и завяли яблони, ежевичные кусты, пожелтела трава и сдохла корова. Даже мыши не шебуршались. И перестали к ним во двор ходить кошки. Их избу, слегка покошенную, с гнилым крыльцом и сырыми ступеньками, начали обходить стороной все соседи, но не потому что верили в нечистую силу, а потому что были убеждены — Радомир спивается, мучает жену и видит постоянно бред, охваченный бесами от своего пьянства. Ладке стоит быть по-осторожнее, вдруг какой бред ему взбредёт в голову? Например, он захочет её убить.       Со свистом топор обрушился вниз, на голову Лады, но та отскочила. С криком Радомир занёс его ещё раз. И ещё. А она отпрыгивала, хохотала звонко, пока не вывернуло её будто на изнанку — Лада упала на четвереньки, перекрутилась вся узлом и по-паучьи поползла к потолку, не сводя с него глаз. Радомир упал на колени и принялся креститься.       — Господи… За что?       В избе стало темно-темно, и даже луна не смогла по-обыденному залезть в маленькое окно их узкой спальни. Лада, прячась где-то на чёрном потолке, утробно зарычала.       На утро нашли его отсечённую голову, но казалось, словно рубили её очень тупым торопом, ломая кость, или же просто отгрызли: а через пару дней к берегу принесло труп с рыжей рассечённой головой.