Глава 1

В церкви вновь раздались тихие молитвенные воздаяния, приносящие Святой Семье Стоглавой Крепости духовное упоение и желанное искупление своих грехов. Но в словах Их не было истинных прегрешений совершенных за годы деспотичной, божественной тирании… Властитель Людвик не воздавал жалобные стенания Двуликому богу, прося умиротворить его душу после всего своего насилия над рабынями, и скорым их умерщвлением. Не было в его словах попытки искупить всю пролитую кровь, все пролитые слезы. Руки, облаченные в кожаные перчатки, украшенные узорами в форме змей, блестящие кровавым отблеском, не дрожали, не было в глазах раскаяния, и тем более… сожаления за содеянное. Ровный голос не выдавал никакого стыда, лишь усталость от ежедневной, молитвенной рутины, на которую тот был обречен по давним традициям, основная суть которых забылась поколениями назад, но не один был Людвиг в своей бессмысленной молитве. Его жена, Возвышенная Леди Эстель, тоже не умоляла своего идола о покое для души… Ей было невдомек тот простой факт, что рабы стали способны чувствовать боль или какие-либо эмоции. Ее броский наряд, резко контрастирующий с старостью тела, пестрил их костями, на плечах лежала изящная шаль из окрашенной кожи, а губы, покрытые алой кровью своих подданных, молили о прощении души, за слишком хорошее руководство, за верность мужу… Которую она выражала лишь в том, что все откладывала его убийство, ожидая на его месте нового, более сильного и верного преемника, выходящего из числа своих немногочисленных, переживших свою юность, детей, уже успевших возмужать достаточно, чтобы продолжить Святейший Род Тис, который веками Божественного правления, повелевал Стоглавой Крепостью. Вокруг матери и отца, сложивших руки в молитвенном экстазе собственной, мнимой чистоты, стояли трое их вернейших детей, оказавшихся достойными не быть брошенными в лапы Смотрящим, или еще хуже, в недры Рудника, пролив священную кровь рядом с рабами стали. Самый старший, достигший возраста двадцати пяти лет, именующийся в семье Деларом, без интереса шептал заученный от корки до корки молитвенные псалтыри, в сознании храня лишь тот единственный факт, который был способен заставить его улыбаться, что уже в скором времени, корона Людвика окажется в его руках, облаченных в схожие перчатки, с тем лишь различием, что кровь на них еще не успела застыть и выцвести. Дочь, Лерас, имевшая лишь одну функцию для всей Семьи - продолжение рода, в очередной раз размышляла, как долго тело раба стали будет способно испытывать боль, после чего откажет, оставив его беспомощной кучей плоти и металла, которую можно так забавно пытать, видя как постепенно разум угасает в отчаянных криках, слезах и плаче. Себя, как и вся Семья, Лерас оправдывала по разному, начиная от принадлежности к Святому Семейству, и заканчивая научными изысканиями, призванными, в своем конце, облегчить существование рабов и подарить покой от вечной болезни, что пожирала их с каждым днем… Но не было никакого сдвига в прогрессе, никаких новых открытий или банальных фактов, а вот заполненные ее жертвами рвы уже гноились, ожидая своей очереди в жаровни. Высокопарный образ Лерас практически полностью перенимал повадки матери, отличаясь лишь большей утонченностью, большей величественностью, стоящей в противовес угасающей жизни Эстель. Ее одеяния украшали не только кости рабов, но и их глаза, узоры из их крови. Серьги около ее изящной, бледной кожи, сверкали серебром, на шее притягивал взгляд огромный рубин, заключенный в оправу из костей, что держался за бронзовой цепочке. На ее пальцах сверкали перстни, с множеством мелких и крупных драгоценностей, добытых в самых глубинах Рудника. Но не только деятельностью Лерас были заполнены пылающие разломы, в которых бесперебойно жгли тела рабов. Эдвард, самый младший, лишь недавно достигший восемнадцати лет, но уже прославленный начальник Смотрящих, который был точной копиркой отца в своей жестокости и полном отсутствии эмпатии к чем-либо, но лишь за тем исключением, что рабам стали предпочитал монахинь, которым впоследствии зашивал рты, оставляя в самых низших церквях Стоглавой Крепости, лишь для того, чтобы может навестить их еще пару раз, перед ритуальным убийством. Его стальная, непоколебимая власть, держала в ужасе те районы, что были переданы в подчинении юному Лорду, но по странному совпадению… Именно там была меньшая смертность, чем в забытых Семьей местах, где власть держалась в руках Смотрящих или высших церковных чинов. Не исключено, что благодаря власти Эдварда, ни о каких побегах рабы стали не могли даже думать… В то время, как в иных запертых умах рабов стали, порой рождались самостоятельные мысли, дающие им лишь одну установку, пытаться бежать, пытаться скрыться. Но выбраться из Стоглавой Крепости было попросту невозможно, ни для Семьи, ни для рабов… Стены заслоняющие само небо, и тот простой факт, что никто уже и не помнил, что было в начале… Обрекал тех немногих разумных рабов, на скорую смерть… А вместе с этим, на карательные меры по всему их сектору, с целью убийства и насилия над теми, кто даже не знает, или уже не помнит, собственного имени. Впрочем… Пока что, лишь у одной из рабынь стали получилось что-то изменить, лишь одна смогла, из своих вечных, стальных оков, бежать в новую клетку, находясь среди Святого семейства брошенным псом, жалобно страждущим пищи с барского стола… И имеющая лишь одну единственную цель, прислуживать Леди Эстель, которая давным давно… зачем-то подарила ей эту возможность, властной рукой вырвав из темноты Рудника. И именно рабыня не принимала участия в молитве, с поклонным видом ожидая госпожу Эстель, которую должна была проводить в свои покои, где та, с уверенностью и упрямством, достойными куда более высокой цели, расскажет ей о сегодняшних делах и том, насколько же рабыня должна быть ей благодарна, за тот незримый шанс, который ей выпал. И каждый раз, девушка лишь послушно кивала, продолжая кормить госпожу, либо менять ей одежду. Впрочем… Сама рабыня уже давно перестала ощущать что-то, кроме самой себя. Ее тело, пораженное болезнью, с трудом откликалось на внешние раздражители, а сознание неизменно утопало в собственных мыслях. Процесс мышления был тем самым, что давал ей хоть какую-то причину жить… И одновременно с этим, позволял существовать, не становясь безвольным орудием, как все ее братья и сестры, оставшиеся внизу, в Руднике. И сейчас, видя одну и ту же картину на протяжении годов, Шеса не понимала, чему молят люди перед ней. Никто из рабов стали не знал о вере больше, чем те крохи, которые проповедуются среди их общин. А проповедовали они лишь одно… Рожденные во проклятии стали, с ними и умрут, либо в труде, либо от благосклонных, почти что милосердных, ударов господ. И даже несмотря на то, что за годы работы, она наизусть знала многие молитвы и прошения, Двуликий Бог для нее казался не больше, чем еще более великим, куда более властным и возвышенным карателем… Чем его наследники, в данный момент возносящие ему свои самовлюбленные, оторванные от реальности молитвы, так страстно ублажающие их душу и дающие ложную надежду на то, что они действительно достойны своего положения, всей своей власти и что их жестокость оправдана. Впрочем, никаких сомнений у самой Семьи по этому поводу не было, а Шесе доставало горького опыта, чтобы молчать и никогда не говорить лишнего. Не всегда у рабыни стали обе ноги являлись механическими… Не с рождения, ее лицо скрывала половинчатая, медная маска, которая призвана скрыть недавно полученные уродства. Девушка знала, что слова это главный источник боли, поэтому предпочитала молчать, мертвыми глазами глядя на весь ужас, творящийся вокруг, и внутри Святой Семьи. Но она не была слепа, не была просто куклой… Всю жизнь, то-ли удача… То-ли некий бог, другой, добрый и ласковый, хранил ее от тяжких лишений, доставшихся другим ее сородичам. В милость Двуликого она не верила… И пусть его левая часть была отлита от железа, и пусть само название сулило о том, что в нем есть другая сторона, ни капли милосердия он к своим же творениям не питал. Как и для всех, рабы стали были для него не больше, чем крысами в подвалах Стоглавой крепости, а может, даже хуже. Молитва длилась не больше часа, никто из Семьи не желал тратить время на излишки и старые, давно бессмысленные заветы. Каждый, считая себя по своему чистым и более того, избранным самим Двуликим Богом, а потому неподвластным низменным, человеческим запретам, законам и нуждам. Никто не ощущал тяжести, а сразу после воздаяний, притворно улыбались друг другу, зная, что в итоге… Останутся лишь двое, что заново продолжат род Святых Тис, чтобы уже с престола, лицезреть как их собственные дети будут грызть друг другу глотки. Вопрос для них состоял лишь в том… Кто именно примет эту честь, а кто окажется низвергнут, уничтожен и распят, преданный своими же родственниками. Шеса была уверена, что когда-то, Двуликого тоже распяли собственные потомки, иначе она не могла объяснить, почему на гобеленах и фресках, он неизменно мертв взглядом, неподвижен и молчалив, хотя должен хотя бы изображать жизнь, но как и вся Крепость, ее Бог был статичной картинкой. Если Семья была его продолжением, разве Он не должен отвечать? Разве Он не должен помогать Им? Разве Он не должен снизойти, дабы решить конфликты и избрать своих приемников, лишая мир лишний, пролитой святой крови? Шеса не знала ответа, и каждый день размышляя, ожидая пока Эстель закончит свою молитву, так же не могла отыскать его. - К ноге. - Раздался звонкий, но медленно умирающий под тяжестью болезни голос Эстель. Леди Стоглавой крепости знала, что не долго осталось ей царствовать и повелевать. Но носила в себе планы, простирающиеся на десятилетия вперед, после ее смерти и забвения. Ей было невдомек, что конец может наступить в любой момент, она была уверена, что как дочери Двуликого, ей будет уготована судьба личной встречи, что смерть будет валяться у ее ног, умоляя о том, чтобы забрать душу Леди в объятия ее Бога, и что после этого… Она возвысится, сравнявшись с ним. - Приказ исполнен, моя Святейшая Леди. Я вся в ваших услугах. - Тяжелая поступь стальных ног и их скрежет раздался среди молитвенных гимнов жриц, отпевающих Святую Семью и умоляющих Двуликого Бога сохранить их. За спиной Шесы болтались отлитые из латуни крылья, прикрепленные к стальным прутьям, обвитых вокруг позвоночника. Ее знак отличия, ее эгида, ее главный ошейник, так цепляющий взгляд любого Смотрящего и раба, который сразу понимал, подле них идет личная рабыня Святой Семьи, их личный возвышенный Раб стали. Ровно как и остатки Избрания навсегда сохранились на ее теле, изуродованные проклятьем пальцы, похожие на металлические, кривые когти, с ужасными изгибами и до сих пор хранящие на себе следы пролитой когда-то давно крови… Как своей, так и чужой. Шесе потребовались годы, чтобы научиться орудовать ими так же ловко, как ими орудуют члены Семьи. Ее конечности насквозь оказались прорезаны тонкими, искрящимися путами проклятья, что уже давно перестали приносить боль и неудобства, но которые в себе поглотили ноги, оставив их металлическими протезами, медленно переходящими в бледную кожу ее ребер и торса, отмеченными клеймом Эстель. Вокруг шеи тянулись рваные раны, лишь чуть зажившие после недавней встречи с Людвиком, которые изуродовал ее лик, в попытках добиться порочного тела слуги. Святейшему Лорду нравилось ломать своих жертв, перед тем, как добраться до остатков их плоти. И в особенности, его привлекал вид текущей по бледному телу крови, Шеса почувствовала это на себе в полной красе. - Чего желает моя единственная, никем неоспоримая и мною возведенная до Его уровня, госпожа? - Ты до сих пор держишь ее близ себя, святейшая матушка? - Делар, шедший напрямик к матери, схватил девушку за подбородок, бесцеремонно поднимая с колен и въедаясь взглядом в бесконечно глубокие зрачки рабыни. Шеса прятала свой взгляд от ненависти в душе Делара, боязно держа механические пальцы у сердца, как то предписывали строгие законы Эстель. Для нее было важно всегда видеть руки своей слуги, и попытки убрать их хоть на миг, могли привести к смерти или наказанию. - Смотри мне в глаза, грязная тварь… С тобой говорит наследник рода Тис, уже это должно быть самым величайшим благом, что ты испытала в своей жизни, не считая той глупой ошибки, что совершила моя матушка, освободив из той дыры, где вы существуете. - Прошу прощения, моя прекрасный и возвышенный госпо… - Шеса не успела договорить, как Делар оттолкнул ее от себя, презрительно отряхивая пальцы руки. Сделав несколько неуверенных шагов назад, Шеса не смогла удержаться на дрожащих от напряжения ногах, вновь падая на колени и склоняя голову, делая тяжелые и неровные вздохи, она вновь сложила руки у груди, пытаясь подняться только с помощью торса. Это позабавило наследника, на прекрасном божественном лике разразился шакалий оскал, показались неровные зубы и почерневший язык. - Замолчи и не попадайся на глаза… Я не приказывал тебе раскрывать пасть. - Делар повернулся к матери, высокомерно взирая на нее, но сохраняя подобие улыбки. В его сознании, она была лишь пережитком прошлого, и сейчас, годилась лишь для скорой смерти, чтобы больше не мешать его планам. Сама Эстель видела в нем точную копию отца… Отдавая предпочтение Эдварду, но бесцеремонно сталкивая между собой двух братьев, дабы найти сильнейшего. Ей были чужды понятия жалости и уважения, глубоко в душе отдавая приоритет Эдварду, она ненавидела его куда сильнее, всеми силами намереваясь закалить, сделав из юного лорда еще большее чудовище, чем его отец. - Ты же знаешь, что я люблю наших верноподданных рабов, в особенности тех, кто верно исполняет все мои предписания и приказы. - Эстель провела украшенными золотом пальцами по черепам на своих плечах, после чего улыбнулась, как вообще могла улыбаться столь деспотичная и взращенная в ненависти и насилии особйа. Шеса медленно доползла до ее ног, останавливаясь рядом со своей госпожой, заслужив ее быстрый взгляд. Эстель была довольна, и потому аккуратно коснулась загривка девушки, сжимая его в пальцах. - Что тебе бы хотелось, мой возлюбленный сын… - Того же, чего и всегда, матушка возвышенная… Ответов на вопросы. - Делар взмахнул рукой, приказывая скрыться монашками, что до сих пор пели вокруг. Людвиг давно покинул помещение, игнорируя как жену, так и собственных детей. У него всегда были занятия куда интереснее, чем семья, которую с трудом можно было таковой назвать. Лишь Эдвард тенью остался средь высоких колонн, с недоверием присущим лишь членам Семьи, взирая на Делара. Лерас также не задержалась в молитвенном кругу, по пути лишь несколько раз бросив полный отвращения взгляд на Шесу, к которому фрейлина живой Святости, уже давным давно привыкла. Семья ненавидела ее… За исключением Эстель и Эдварда, которые видели в ней не больше, чем пока еще рабочий инструмент, что ждет своего часа. Но и это не мешало им презренно глядеть на нее. - Когда? - О чем ты говоришь, мой сын? - Игриво ответила Эстель, вонзаясь ледяными пальцами в горячую от вечного напряжения шею Шесы, заставляя ту подняться с колен, все еще стоя с опущенным взглядом. Это означало лишь одного, сегодня он вновь ничего не узнает. Это знал и Делар, сжавший скрытые под черными, кожаными перчатками, пальцы. На его поясе дернулся и зазвенел ударившийся о собственные ножны клинок, что всегда яркими вспышками искусственного света сопровождал Делара, но никогда не бывший поднятый им лично. Для этого, у наследника были десятки верных слуг из числа Смотрящих… готовых убить друг друга, за милость своего господина и его мимолетную, ничего не значащую похвалу. - Мне казалось, ты стал достаточно взрослым, чтобы искать ответы во вне, чем просить их у меня. - Ты знаешь о чем я… Матушка, это касается… - Взгляд Делара вновь пронзил Шесу, в этот раз сбив ее ровное дыхание и заставивший сердце бешено колотится. Рука наследника инстинктивно потянулась к клинку, но сжав ее в кулак, Делар одернул пальцы, делая вид, что поправляет ремень. - Эта тварь еще долго будет здесь? Ты же знаешь… Что ее присутствие оскорбляет не только Двуликого, но и каждого в этом месте, в том числе тебя саму. - Ты прекрасно знаешь правила, Делар… Я глава этого дома, и в моем праве решать, чья душа будет находиться здесь, а чья нет. - Эстель сделала шаг навстречу сыну, бесстрашно беря его за воротник белой, холщовой рубашки и сворачивая ее, упираясь костяшками пальцев в горло. Делар попытался оттолкнуть от себя мать, но та лишь усилила хватку, еще пуще сдавив кадык и заставив наследника кашлять. - Ты проявляешь ко мне неуважение, Делар. Мои животные не подлежат твоей критики, подобно как мои животные не должны страдать от руки чуждой от моей, или Двуликого. Людвиг жестоко оплатит за ее уродства, и тогда ты узнаешь, что значит быть послушным сыном. Надеюсь, ты уяснил это? - Эстель бесцеремонно ударила Делара по щеке, отталкивая от себя и высокомерно взирая сверху вниз. Оскорбленный на глазах рабыни стали, утирающий место удара наследник, резко взметнув подолы своего плаща двинулся к выходу, высоко вскинув голову. - И тогда… Ты поймёшь, что время пришло. Шес стояла не шелохнувшись, видя это не раз, не два и не три… Тягучей повседневностью стали для нее подобные эксцессы, но в сознании неизмеримо оставался один и тот же, безмолвный вопрос. Во имя чего они это делают? Рабы стали не знали любви и жизни… Их семьи были созданы под гнетом выживания, и правила диктовал им голод, холод подземных шахт или жар кузниц, смешанный с вечным надзором безликой стражи и лживых жрецов. Отсюда родилась семья рабов… Что же держало воедино Святых? Почему… Они ведут себя так? Шеса искала ответ на этот вопрос долгие года, но кажется, сама крепость не знала на него ответа. Все здесь было однообразно и вечно. Все здесь было едино в своей смерти. Смерти, о которой знает каждый раб цепей… И о которой не знает ни один господин. Движение есть жизнь… Смерть это его прекращение. И в этом месте, не менялось ничего все годы, что Шеса прислуживала Эстель. Даже воздух, казалось, был одним и тем же на протяжении десятилетий… Долгих, неизменно одинаковых, десятилетий. - Явись на поклон, Эдвард… Не пристало Святому прятаться подобно рабу. - Жесткий взгляд Эстель упали на бесстрашно выступившего юношу. Лицо Эдварда было обесчещено шрамом, оставленным еще в далекой юности Святого Сына. Его правый глаз заплыл кровью, на шее остались следы стальных когтей Шесы… Которыми Эстель пытала младшего брата, в моменты неповиновения или его слабости. В Святой семье не было источника иного, кроме силы. Не было правды лучшей, чем животной. И потому брать Святым было дозволено все, если им хватало для этого силы. А когда силы у Святой Леди не хватало, она использовала свое худшее, для любого чистого, оружие. Проклятую рабыню, что верной плетью карала членов ее семьи или Смотрящих, попавших в немилость Эстель. - Ты уже осквернила меня, когда позволила своей безумной твари исполосовать меня, хуже чем это. - Юный лорд указал на следы от когтей. - Я уже не сотворю… - Эдвард выступил перед Эстель, медленно склоняя голову под ее назидательным взглядом, но не показывая своего повиновения, по-прежнему держа пальцы около своего клинка, который, словно в гордости, был всегда окроплен кровью и никогда не был спрятан в ножнах. - Ты не позволила отомстить ей, но позволила Людвигу содрать кожу с ее лица, разорвать плоть. Ты же знаешь… Ты прекрасно знаешь, что… - Взгляд Эдварда заскользил по тонкому, дрожащему изнутри телу Шесы, что продолжала смотреть в никуда, ожидая конца ежедневной пьесы, идущей всю ее жизнь, но никогда не прекращающей пугать ее. - Она ведь все слышит… Как ты можешь доверять ей? Доверять отребью из рудников. - Вы постоянно щебечите о том, чего не существует… Что ты, что твой дрянной брат, который смеет перечить мне. - Эстель взялась за волосы сына, поднимая его голову и направляя на себя, Шеса уже знала, что будет. Очередное наказание, призванное раскалить злость Эдварда, призванное воспитать в нем монстра. - Ты пренебрегал моей волей, ты пренебрегал властью Двуликого, и за то, получил кару от низшей жизни, род которых был проклят за предательство Нашего Бога. Вот, та причина, по которой я наградила тебя шрамами… И потому, ты будешь носить ее отметины, до самой смерти. - Дай мне пролить ее кровь… - Эдвард раздался звериным воем, бросаясь в сторону обомлевшей Шесы, но стальная хватка Эстель заставила того поникнуть в ее руках. Несмотря на все, он не был способен перечить матери. Его душа еще не опустилась в ту степень безумия, чтобы причинить ей боль. Он еще был человеком… - Ты осквернила своего собственного сына… И единственного достойного наследника! Как ты можешь после этого говорить об убийстве Людвига!? Ты ведь знаешь, что Делар это подлый, слабый червь… Которого я уничтожу. Так зачем тянуть это? Просто дай мне искупить свое проклятье… Чтобы новый наследник, был чистым в глазах Двуликого. - Твои речи неподобающе, Эдвард. - Эстель жестом подозвала к себе Шесу, что не секунду не колеблясь и не страшась зверя, бьющегося под холодной хваткой Святой Леди, остановилась подле нее, уже готовя когти. - Ты смел вести себя подобно презренной, грязной твари, сравнимой лишь с рабами стали, которых ты, как и любой из Святых, должен презирать за свое предательство Двуликого Бога, за свое невежество и слабость. Но подчиняясь их низменным порокам, ты теряешь Благость нашего предка. Когти, мой верноподданный раб… Видимо, непослушный сын так и не научился держать язык за зубами, как то умеет его брат. Шеса протянула свою лапу, обнажая под пепельным светом факелов свои бронзовые когти, уже не оставившие от пальцев ничего людского. Эдвард попытался вырваться, но резкий удар руки Шесы, направляемый властью и взглядом Эстель, приковал его к земле, проливая на мраморный пол чистую, яркую кровь. Девушке не нужны были команды, не нужна была воля, лишь один приказ ее Святейшей госпожи дал ей четкие, выверенный до последней капли пролитой крови, распоряжения, которые должны были быть выполнены. Крики наследника были вмиг прекращены, как только Эстель сжала его горло, позволив Шесе закончить свое дело. Эдвард получил второе предупреждение за свою наглость, за свои ошибки и прегрешения… Когда когти в третий раз коснуться блаженной плоти наследника Святой семьи… Эстель уже не прикажет остановиться, сделав выбор в пользу Делара, чье тело никогда не знало этого позора. Одно предупреждение отделяет Эдварда от его перерождения, от его полной, забвенной кончины, которая положит конец мирной жизни Семьи, утопив ее в собственной, святой крови. И Леди Стоглавой Крепости знала это, оставляя новые шрамы на теле наследника. Ведь нет ничего дороже… Чем сильная власть, в руках у Святой Семьи, которую Эдвард… должен будет обеспечить.