Глава 2

Звон колокола всегда предвещал лишь два события, неизменно ужасных для каждого разумного раба… И в такой же степени прекрасных для тех, кто уже давно сломался под их гнетом, не мысля и лишь существуя. Визит Святого, или же Посвящение. Лишь эти две, незыблемые в своей ненависти к низшим расам процедуры, были достойны звона церковных колоколов в секторах. В такие дни, в воздухе раздавался тягучий запах церковных благовоний, лишним теплом и жаром пытая легкие и нос, и имеющих не столько религиозный характер, сколько простое желание хоть немного скрыть запах мертвечины, грязи, болезней и вопиющего голода, что так нежно ласкал рабов стали, превращая многих в жалкие остатки самих себя, обросших проклятьем стали до такой степени, что те теряли не просто человеческий облик, но и всякие зачатки разума, становясь покореженными, ржавыми машинами, которые звались среди рабов кратким словом, Литы. Литы были той правильной, в глазах господ и церковников, смертью, о превосходстве и правильности которой упорно твердили такие же зараженные этой ржавой чумой монахи и чтецы, назначенные в наказание за ересь или иные проступки, проповедниками низов. Отребьем духовного мира, что сами заразились проклятьем стали, опустившись на тот же уровень, что и рабы, но продолжающие льстит Святой Семье, превозносить Литов и молить Двуликого Бога о спасении для души. Но из-за этого лишь отчетливее становилось видно, что для глупцов, Литы были отождествлением самой сути существования проклятых, для мыслящих, наглядным примером, чем будет финал любого, кто останется в своих цепях слишком долго. Нет эмоций. Нет слов. Нет жизни. Лишь груды металла, гонимые на рудники резкими ударами наэлектризованных хлыстов, или собственными остатками рабских мыслей, оставшихся беззвучным воем под стальным доспехом. Вот - итог жизни в рудниках и фабриках. Вот тот финал… Которого любой ценой желала избежать Терви. И в этот день, у нее наконец появится эта возможность. Умереть в борьбе, или же получить тот редкий шанс на жизнь высшую, чем жизнь раба, что было столь невозможно, что даже сама девушка не верила в этот исход, заранее готовясь на посвящении к своей болезненной, жестокой смерти, которую она без колебаний выберет, лишь бы не жить как остальные. Чистых детей, не зараженных проклятьем, но и не прошедших Посвящение а затем и Избрание, содержали в специальных цехах, прикрепленных к огромным, километровым фабрикам, уходящим вглубь Стоглавой крепости и простирающихся целыми отдельными ее органами, бьющимися в едином, предсмертном такте. Крепость была расположена на множестве месторождений и, самое главное, нефтяной жиле, которая позволяла производству не стихать ни на секунду, изготавливая для возвышенных Двуликим господ, новые украшения, для порабощенных, безликих стражей, оружие… Для рабов, лишенных не только свободы, но и всякой чести, вековые кузницы ковали новые инструменты, новые плети, новые кандалы и новые цепи, призванные дальше низвергать в пучины геенны огненной все новые и новые поколения рабов стали, с каждым поколением все яростнее и яростнее принижая их, лишая жизни, разума и простых эмоций. Когда-то давно… Рудник был не больше пяти метров в глубину. Но это было в хорошее, светлое время… Когда Стоглавая крепость не имела своего имени, своего запаха и своей мучительно кровавой истории, которую в деталях никто и не знает. Но с каждым годом, с каждым мучительно кровавым десятилетием, росли стены, скрывая от рабов и господ дальнее, светлое солнце. Оковы становились тяжелее, заставляя ослабленных болезнью из последних сил работать, умирая от изнеможения, либо оставаться литами, что были готовы служить до того дня, пока их оболочка не сгниет, обратившись в пыль. Прошли века… Уже никто не помнит, что находится вне крепости. Уже никто из рабов не поднимается на поверхность, в владения Святой Семьи, уже никто не помнит, что есть другие места, кроме бесконечного, промозглого от начала и до самого конца рудника, что полнится от трупов шахтеров, от жалких остатков Литов, и нескончаемых тоннелей, ведущих все глубже и глубже. В таком мире жили, росли, умирали и работали сотни тысяч рабов стали, и такое же количество их чистых детей росли в темных подвалах фабрик, ожидая и молясь на лишь одно событие, на Посвящение, чтобы иметь тот малый шанс стать Смотрящим. Взглядом и Клинком Двуликого, чистым, от проклятья и от того сохранившим “милость” своего грязного Бога. Ложного, проклятого идола, который защищал давно мертвых внутри, танцующих на костях миллионов погибших в бессмысленной, жестокой и деспотичной войне с самими собой, господ, живущих наверху, в золотых кельях. Терви никогда не говорила ни слова из этих мыслей. Никто не учил ее этому. Наставники были мертвыми, покрытыми слоями пыли и рядами гноящихся гангрен созданиями, из числа Рабов стали или проповедников низов, воспитывающих таких же бессловесных, таких же порочных и вверенных в руки пирующим господам, которые могу делать с ними все, что пожелают, безвольных инструментов. Для Святых не было правил и рамок, их духовные наставники, которых Терви презирала изо всех силы, твердили Святой Семье, что они тоже были рабами своего проклятого Бога… Но который, вместо жестоких страданий и испытаний, что он дарил рабам, награждал их властью и богатством. Бог с двумя лицами незримой, окровавленной рукой, направлял волю своих “Святых” против таких, как Терви, таких, как все они вокруг, и священники верили, что низведенные до животных рабы, были того достойны. Девушка никогда не говорила ни слова, что были рождены в ее сознании. Ей некому было говорить эти слова. В освещенных робким пламенем факелов комнатах, жили создания, которых Терви не могла звать своими братьями или сестрами, но мысленно делала это, то ли из-за привычки, то ли из-за боязни остаться одной. Это были люди, покрытые грязью, сотканные из хрипоты и неясных, одинаковых фраз, которыми их научили проповедники. Повинуюсь. Слушаюсь. Исполняю. Преклоняю. Вот и все, что раз за разом повторяли не только сверстники Тервы, но и всякие, с кем она встречалась в цехах, когда ей удавалось побродить по чужим комнатам. Она тоже не знала других слов, но дробила имеющиеся… Те, что были выжжены на ее, бьющемся из последних сил, сердце, подобно клейму. Они стали для нее ключом к остальным словам, которые несли с собой жрецы и монахи, изредка являющиеся в катакомбы фабрик, с целью посвятить поколения в истины, что с первого дня отвергало сознание Терви. Они говорили витиевато, сложно, упиваясь своими знаниями, оттуда Терви получала все новые и новые слова, новые буквы, из которых, по кусочкам, собирались новые, опасные мысли. Нет Двуликого бога, он не мог быть таким жестоким и плохим, и не мы достойны страданья, а Святые. Лишь эти кровоточащие куски самосознания, расколотыми зеркалами отражавшие все истины, что знала девушка, позволяли ей не сходить с ума в тесных, душных комнатах без окон, и лишь с единственной дверью, ведущей наверх. Эхо стало для нее ближайшей подругой, которой та отчаянно шептала расколотые на слога, а после и буквы, разъедающие слова, изначально означающие только повиновение, но в дрожащих руках Терви, становящиеся новым оружием и спасением. С ней, она позволяла себе разговор, непонятный ни для учителей, ни для остальных “чистых”, которые несмотря на свое название, уже четко определили свое будущее, не желая думать или мыслить. Звон колоколов вновь раздался гулким грохотом, предвещая лишь две вещи… И к обеим, Терви была не готова. Первый раз в жизни, ей предстоит покинуть эти цеха, выйти наружу, лицезреть мир, где царило невежество, страх и покорность, которая давно стала основной общества, уподобляясь выдвинутой Святыми, ложной ролью рабов, не знающих ничего, кроме работы и боли, исходящей от исключительно правильных и справедливых побоев, убийств и изнасилований, шедших от Святой Семьи Лордов Стоглавой Крепости, что с животным упоением наслаждались своей лже-божественной властью. Вот они, презренные и проклятые, забвенные в своей порочной силе и ненавистные сердцу Терви, но пугающие ее своей всесильностью, своей божественностью, своей холодной, жестокой и беспощадной ролью палачей Ее народа, которые, казалось, не могли испытывать по отношению к ним, к живым существам, даже небольшой толики сочувствия или принятия. Она не знала их имен, она не знала их лиц, не видела их ни разу, но неспроста детей, что были забраны в их “обители”, возвращали либо остатками выпотрошенных тел и внутренностей, либо сломанными навсегда, ждущих лишь своего часа, чтобы стать Литом. Зачастую, им не хватало конечностей, глаз, костей… Терви каждую ночь боялась, что эта участь постигнет и ее. А потому отчаянно молилась своему, вымышленному богу, которого звала единственным словом, которое внезапно произнес наставник, изо дня в день повторяющий лишь догматы на обучение и страх перед Двуликим, перед Святыми, перед Смотрящими. Фламма. Бог Фламма. Терви подражала ритуалам, что несли с собой посланники Двуликого, приносила ему жертвы, проливала над алтарем кровь, прося сохранить ей самой ее саму, не отдать лже богу Двуликому, его палачам и мучителям. Образом Фламма послужил теплый, черный камешек, упавшей к ним в день, когда рабочие с фабрики подверглись наказанию за невыполнение плана, а наказанием здесь всегда были либо пытки, либо смерть. Один из рабов забежал вниз, пытаясь спрятаться, но в итоге оказался обездвижен и жестоко убит двумя стражами, под предводительством Смотрящего. Ему раскроили череп, распороли живот и раздробили ребра. Пока тело бесцеремонно утаскивали наверх, Терви выхватила из его кармана блестящую безделушку, впервые пойдя против Бога, против Святых, против всего общества и его стражей. И это было единственным, чем она по настоящему дорожила, кроме собственной жизни, что иногда казалось ей куда менее значимой, чем этот теплый камешек. Дальше, ей удалось соскрести со стены немного известняка, нарисовав Фламму глаза и рот, в которых своей кровью обозначила зрачки и зубы. Терви никогда не оставляла его, никогда не смела предать, ровно так же, как рабы стали и жрецы всегда почитали своего предательского, ужасного Бога, не знающего жалости, слез или света. Он был темен, как и вся крепость. Он был извращен и растлен, подобно Святым. Он был деспотичен и жесток, подобно Смотрящим и стражам. И таким же ничтожным, как рабы стали. Он был Крепостью, и вместе с Фламмом, Терви желала лишь его гибели, но в тоже время, эта мысль страшила ее так сильно, как могла. Не было возможности искоренить врожденный страх и трепет перед Ним и Святыми, все мысли, все смелые мечтания, пробивающиеся сквозь ядовитые пары фабрик и смрад окружения, были только лишь неясной дымкой сна, рождающимся в обделенном сознании. Рожденная рабом, умрет рабом. И несмотря на то, что Посвящение не было пройдено, что Избрание не изъявила свою волю, стены твердили ей о рабстве и смерти. Воздух душил мысли, грязь липла на пальцы и руки, делая ее такой же, как остальные. Терви никогда не видела саму себя. Она не видела лиц остальных. Лишь тела. Потные, неровные, тощие, с выпирающими костями, ребрами, неровными плечами и кривыми позвоночниками, выпирающими из тонкой, серой кожи. Она видела как они едят, руками, подобно животным, лицами опускаясь в мутную воду и похлебку из грязи. И сама ела так же, не понимая как по другому, но чувствуя, что становится такой же. И это убивало ее пуще всякого голода, воздуха или паров от фабричных труб, проходящих под потолком их катакомб. Только Фламм отличал ее от иных, только он давал ей силы, она верила в то, что это он наделил ее этой властью и разумом. Что он хранил ее от власти лже Бога, и встреча их была не случайна. Звон колокола… Не утихает. Нет, это не Святый… Сердце девушки бешено забилось под хрупкими ребрами. Ей пришлось наконец пробудиться от тяжелого, тревожного сна, не имеющего красок и свежести, но все же будучи лучшим исходом, чем реальность. Да, ей снились стены, всегды стены. В разводах, кривые, разрушенные, но скрывающие за собой лишь новые стены, но в стенах не было голода, боли или отвратительных запахов. Просто… покой. Покой и бесконечность. Первым же делом, ее пальцы нащупали тепло Фламма, сердце медленно успокаивалось, пальцы нежно гладали шероховатую поверхность, губы складывались в улыбке, аккуратно одаряя своего Бога поцелуем и прижимая к сердцу. Сегодня день Посвящения, день ее Избрания, ноги подгибались, в попытках подняться с липкого пола, украшенного давно застывшей кровью многих сотен, и потом тысяч. Она жила не одна, никто и никогда здесь не жил один, дети и наставники ютились десятками в одних и тех же комнатах. Но Терви боялись, избегали, пытались сторониться, постоянно чувствуя от нее какой-то зловещий запах. Впрочем, здесь любой избегал любого, сторонился каждого, и пытался просто побыть в одиночестве, внутри своих собственных клеток. Здесь не было тесных связей и контактов, каждый жил в своем собственном аду, не обращая внимания на варящиеся котлы остальных. И Терви тоже была такой, но из-за своего ума, не от слабости или глупости… Как остальные. Она пыталась говорить с остальными… Шепотом, жестами, словами. Она делала это так давно… И никогда, никто не отвечал ей. Все боязно отходили, опускали взгляд, что-то бормотали. Никто не давал ей ответа, никто не отвечал на ее вопросы или мольбы. Они не знали своих имен, или скрывали их. Не знали о том, откуда они, или боялись говорить. Терви знала от жрецов, что ее родиной были фабрики, фабрики по производству металла для стражей. Далеко отсюда… Но это ничего не давало ей, просто информация, ничего не значащая, которой не с кем поделится. Ведь все молчат… Никто не знает ответов, никто не понимает, что нужно говорить, и никто не умеет… - Веди Их. - Голоса… Она слышала и понимала их, что было для нее одной из немногих радостей этого места. Жрецы не знали, что она умеет. Наставники не понимали, что Терви умеет различать их тихий, жалобный или злостный шепот. Что ни один их секрет не скрылся от девушки. Терви удалось подняться с разбитого пола и осмотреться, с трудом фокусируя взгляд и начиная потирать уставшие глаза. Факела уже горели… Ее глубокий взгляд плутал по комнате, грязной, всегда в разводах и липких пятнах, на полу валялись кожаные подстилки, в углу возле распахнутой двери, лежали стопки бумаг, оторванных от каких-то… книг. Кажется, эти вещи называли книгами. Терви слышала, что чтецы умеют читать их, что в книгах скрыты ответы на ее вопросы, объяснение, почему Двуликий такой жестокий, почему он так ненавидит рабов и почему именно им выпала участь животных, смерть которых - награда для их самих же. Эту книгу жрецы звали каким-то сложным, длинным и непонятным словом, которое Терви не смогла запомнить, и как бы не пыталась выговорить, ее язык заплетался. Проповедники низов называли ее проще - Правильной книгой. Простой, в которой написано, как кто должен жить, и что только так это и может быть. Почему? Терви не могла задать этот вопрос. Никто им не задавался. Все знали и принимали, что это - есть истина. А все остальное - ложно. Что больше не существует никаких других богов, что остальное есть ересь, суеверия и ложь. Что каждый, кто думает неправильно о Двуликом - Лжец и Еретик. И нет слов хуже, чем эти. Только они в полной мере описывают тот кошмар, который по правилам книги приносит неверие в Двуликого. Но Терви, в сознании, гордо звала себя еретиком, молясь Фламму с чистым сердцем. Девушка отвлеклась от своих мыслей, внезапно заполнивших сознание, и игнорируя пробуждающихся чистых начала искать полым взглядом источник голоса, точно зная то, что никто из чистых не осмелился бы говорить без приказа или разрешения. Ровный, но хриплый и дрожащий, как у наставников, значит, тоже раб… Взгляд Терви погас, она молилась Флемму на новый голос в этом царстве однообразия и вечного застоя. Голос, который не будет принадлежать беглому рабу или очередному провинившемуся жрецу, которого правосудие настигло ударами плетьми и сдиранием кожи, а после отправкой сюда, в настоящий ад. Так было не раз, не два… Но и недостаточно, чтобы в сознании девушки родились мысли о том, что в рабах пробуждается сознание. О том, что такие же, как она, но куда смелее, отчаяннее, выбравшие смерть, вместо пустой жизни, больше и много. Она же так не могла, хотя верила и надеялась, что такие есть. Ей не хватало смелости пойти против них, не осмеливалась на убийство, не желала становиться подобной Святым и Смотрящим. - Сегодня? - Раздался второй тихий голос, состоящий из такого же монотонного бормотания. Терви оказалась на ногах, шаркая ими по полу от изнеможения и подходя к дверям, где стояли двое неизвестных ей наставников. Она не могла говорили или вопрошать, ей нельзя было знать буквы, нельзя было говорить слова и мысли. Она знала это с рождения, с того дня, как ее стали бить плетьми за попытки что-то спросить. Правда… Было это не долго, уже после первого раза, ее мысли тут же остались чисты для этой истины. Нужно держать слова в себе, нужно держать мысли у себя. Нужно молчать, и она молчала, годы и десятилетия, как молчала и сейчас, пустыми глазами глядя на наставников и иногда моргая, чтобы смахнуть с ресниц грязь. Ее руки давно перестали дрожать, только ноги подгибались, но лишь от слабости… А не от страха перед наставниками или проповедниками. По-настоящему ее пугали стражники и господа… А названные братья, уже давно остались для нее позади. - Да. Сегодня шестнадцатый праздник с момента их рождения. - Продолжил разговор наставник, после чего, перевел взгляд на Терви, которая опустилась на пол, слушала их, пронзая своим взглядом и сдерживая душевный страх, перемешанный с порочным трепетом, который она не должна испытывать в отношении этого неверного, плохого события и этого глупого, ничтожного слуги ложного Бога. Она должна быть над уважением, над благоговением... Эти черты характера так плотно въелись в ее плоть, так отчаянно драли душу и мысли, препятствуя мыслям и действиям. Даже в своем сознании она была скована, заперта, невольно, и даже года отчаянной борьбы, давали лишь мелкие, незначительные результаты, не руша того фундаментального ужаса, страха и отчаяния, который все время преследовал ее невидимым стражников, навсегда связавшем ее в своем незримом надзоре. - Что с ней? Почему она смотрит на нас? - Один из рабов стали сделал шаг навстречу Терви, наступив краем стальной ноги на ее пальцы, лежащие на полу. Девушка даже не дрогнула, наставник сам отступил, чуть наклоняясь и всматриваясь в зрачки Тервы, словно пытаясь что-то усмотреть в них. - Она видела много. На ее глазах убивали неверных. - Второй раб положил на плечо первого косую руку, с выпирающими костями, чуть поднимая тело раба. - Она вечно такая… Не обращай внимания. - Как ее зовут? - Терви. - Собственное имя… раз за разом слыша его, девушку пробивала дрожь и трепет, сравнимый лишь с теми моментами, когда на ее глазах в очередной раз привносят высшее наказание для бежавших. Лишь чья-то смерть была сравнима для нее с звуком собственного имени. Такого далекого… Она практически никогда не ощущала себя собой, слово живя в двух сознаниях одновременно, и слыша это отрывистое “Терви”, чувствовало подобие удара. Ее тело не принимало его, одновременно считая имя рабской блажью… И тем самым, что связывает слабость разума. Ей нравилось звучание, имя было хорошим, в той же мере, в которой оно пугало, оно рождало в девушке странное тепло, будто похвала… но его суть, суть клейма, оставшегося на всей ее сущности, не могло иметь для нее хоть какого-то иного смысла, чем повиновение перед владыками и Двуликим. - Это ведь ее родителей убили несколько празднеств тому назад… За попытку заговорить со Смотрящим без разрешения. Она может быть испорчена, как и предки. - Наставник резко взялся за плечо Терви, направляя взгляд на себя и встряхивая несколько раз. Родители мертвы… Терви никак не трогали эти слова, она лишь с трудом успевала разбирать произнесенные фразы, и времени на какие-то другие эмоции ей не хватало. Предки мертвы, девушка лишь молча закрыла глаза, вознося молитвы Фламму и прося у него теплый покой объятий для них. Родителей она не знала, да это было и неважно… Она никогда их не видела, никогда бы не увидела, и не помнила ни их голоса, ни их имен, ни касаний. Они, скорее всего, были такие же, как у остальных. Грубые, черствые, сухие и грязные. - Не думаю, Терви часто молится, молчит, не перечит. Из нее выйдет отличный раб стали, или даже пастырь… Двуликий подарит ей добросовестную смерть и место, в ногах, Святых, за тишину, которой она награждает этот мир. - Первый наставник, более мягкий и почему-то благосклонный к ней, отошел от мужчины и Терви, оставляя их наедине. Его невыразительный, тусклый взгляд обвел все помещение, губы начали медленно шептать молитвы, словно отпевая всех Чистых, собравшихся здесь и сейчас, и вскоре готовых отдать свою жизнь за Святых и за Двуликого. Который не был достоин этого. - Посмотрим… А теперь собирай Чистых, пришло время им встать в круг жизни. - Рывком поднимая с земли Терви, отозвался мужчина. Вот и конец, ноги подогнулись, но та устояла, продолжая смотреть в никуда. - Да помолимся же Двуликому, чтобы их ничтожные жизни… смогли обрести смысл.