Глава 4

На шествие чистых, медленно шагающих по выщербленным улицам сектора, никто не смотрел. Рудник был далеко не тем местом, где у рабов стали остался интерес хоть к чему-то, помимо своей работы. Здесь не было сопереживающих, не было быстрых, сочувственных взглядов, или наоборот, одобрительных кивков в сторону этой процессии. Иные вообще не замечали их, быстро двигаясь среди чистых, заставляя тех отступать в стороны, чтобы не столкнуться с рабами. Спертый воздух, разъедающий слизистую носа и заставляя нос кровоточить, шествовал рука об руку с ужасными запахами машинного масла, коррозии ржавых конечностей, вонь внутренностей и плоти, обнажающих пульсирующие, черные волокна, пересекалась с слезающей с тел кожи и гниением атрофированных конечностей, которые порой просто отсекались резкими, всегда четкими ударами стражей, позволяя болезни обглодать оголенную кость и внутренности, восстановив целостный образ в своей извращенной манере, то есть добавляя целые куски стальной оболочки, зачастую абсолютно не функциональную и мешающее жизни, что в итоге заставляло и без того лишенных всего, чего можно, рабов, ходить покореженными уродами, с трудом переставляющими своими собственные ноги под тяжестью искаженного проклятьем, и нескончаемым трудом, тела. Многие не справлялись, падая наземь, не в силах подняться. Еще больше умирали на производстве, попадая под станки, лезвия, молоты или попросту падая в чаны с расплавленным металлом, сливаясь с ним воедино. Лишь единицы, самые смышленые и умные, которые оказались в состоянии побороть свою собственную, рабскую сущность, кончали жизнь самоубийством, не желая влачить это жалкое, ничтожное существование. Мертвые трупы всегда забирали в полночь, конвоями увозя покореженные и искаженные тела к горящим рвам, расположенных между секторами. Это были огромные расщелины, глубиной идущие до десятков и сотен километров. В них бурлила первородная ярость Двуликого, которую ученые монахи и жрецы звали магмой. Но на деле, там плескалась горящая нефть, которая и наполняла воздух этой едкой, невыносимой гарью, которая заставляла каждого, кто здесь находился, отчаянно приспосабливаться, в надежде просто не захлебнуться в ядовитом воздухе. Именно в эти рвы скидывали тела стражей и рабов, заставляя небо скрываться под тяжестью серых облаков пепла, тянущимися между далекими верхушками башен, которые подобно копьям вонзались в тело небес, оставляя в нем глубокие раны и терзая когда-то голубой, нежный и яркий, небосвод. Терви прекрасно знала, что где-то там, высоко вверху, живут чистые от проклятья люди, не знающие ни голода ни боли. Живут в тепле, без грязи… Живут Святые, забывшие о своем народе и предавшие его, бросив в самое пекло преисподней. Почему же они, разжиревшие, забвенные, слабые и жестокие, достойны зваться людьми, а Терви нет? От этих мыслей, невыразительный, такой же мертвый, как и у остальных чистых, лик девушки, преображался, становясь жалобным и в то же время ненавистным оскалом, взирающим на никогда белокаменные, а ныне черные от грязи и дыма башни так, как взирает убийца, вожделеющий свою скорую жертву, и знающий в самых детальных подробностях, как он будет потрошить ее плоть и тело. Только вот власти, чтобы это реализовать, в руках у Терви не было… И никогда уже не будет. Это заставляло девушки вновь опустить свой взгляд, переставая в злобе и праведном гневе взирать наверх. Она знала, что проигравшая, и что ее удел либо смерть, либо жизнь чуть лучшая, чем существование рабом стали. Терви впервые за десятки лет была на улице, можно сказать, почти что на свободе, если не считать великих стен, отрезавших мир от крепости, и множества более мелких, и бесспорно, куда более насущных перегородок, что беспощадно резали и дробили сектора, кварталы и улицы, не имеющие ни названия, лишь номера. Но сейчас, она шагала вне ужасных катакомб фабрики, она несла свое шествие под гнетущими взглядами мертвых солдат, в страшных, громыхающих стальных панцирях, чей не слышимый никем и никогда голос, утопал в грохоте их оболочки, что так сильно напоминала Терви о Литах. Были ли они такими же рабами? Или они научились использовать болезнь в свою пользу, покорив ее своей воле? Так много вопросов… Так много… Терви изнемогала от страха, от болезненной ненависти к этим, как ей казалось, рабам, что предали народ, встав под знамена ложных Святых, став их верными слугами и без остатка подчинившись лишь за то благо, чтобы жить на в таких же отвратительных условиях, как и рабы стали. Но в тоже время, ее терзало отчаянное желание узнать их, она фанатично хотела найти ответ, была ли под этой оболочкой плоть и душа, теплились ли под шлемом хоть какие-то мысли, и в конце концов… Живы ли были стражи. Ни о каком контакте, даже мельчайшем и аккуратном, речи быть и не могло, любое резкое и необдуманное движение могло караться смертью. Любой, даже самый безобидный, взгляд, мог стать причиной к смерти. Любой вздох мог оказаться последним, если ты сделаешь это слишком близко к ним. И девушку это страшило, не давая ей сделать даже шаг в их сторону, лишь только для того, чтобы попытаться уловить под стуком и скрежетом стали, биение сердца. От страха было лишь одно, всегда помогающее Терви. В кармане девушки болезненно обжигал нежную и слабую кожу Фламм, которого она решилась взять с собой, веря, что назад уже не вернется, и что потребности в возвращении она не испытает. В катакомбы не возвращался никто, кроме жрецов и наставников, выход оттуда, означал лишь одно, начало второго и последнего этапа жизни. Работы. Рождение. Работа. Смерть. Только так здесь тянули свое проклятое существование рабы и стражи, неспособные к изменению, Святые и Смотрящие, которые изменений не желали, страшась их куда больше, чем того ада, в котором жили. И в этом былп главная беда Крепости, народ умирал на рудниках, в то время как Господа не знали голода… Способные лишь издавать новые, бессмысленно жестокие указы и правила, призванные уничтожить даже те остатки вольнодумцев, что еще смели рождаться в темных, пустых, грязных комнатах, где они проводили все свое детство, не слыша ничего, кроме слов о подчинении, повиновении, работе и смерти. О том вечном, что так любила церковь, о том полезном и важном для господ, и непримиримо чуждом, для каждого уважающего себя существа, способного мыслить и размышлять. Шествие чистых детей, которых вели словно на убой, никого не интересовало… Сколько бы отчаянных взглядов Терви не решалась кидать вокруг, ни один из рабов стали не откликнулся на них. Никто не дал ей крупицы своей жизни, что порой теплилась в заплывших кровью, слезами или дымкой, бездонно глубоких но пустых зрачках рабочих. Терви шагала в точном, неизменном и одинаковом ритме, размеренно, подобно окружавшим ее чистым, которых стадом гнали на Посвящение в главную церковь Рудника. В Первозданную крепость Святой Семьи. Их сопровождали десять стражей, шагающих по периметру и ограждая рабов стали от чистых, будто те были способны на что-то, кроме такого же повиновения. Внутри этого квадрата, шли десять жрецов, расплескивающих над толпой грязную воду и масла, созданные из умерших рабов и их жира, приправленного той толикой трав, что попадали в руки низших жрецов, и которые произрастали в нескольких клумбах оставленных на самых высоких башнях, до которых свет солнца дотягивался чуть чаще.. Эта отвратительная жижа больно жгла Терви, заставляя ту вздрагивать и оглядываться, будто от ударов. При каждом таком омовении, ей казалось, что нечто касается ее, болью разбегаясь по всему телу, но верить в то, что это действительно было касанием чистого, Терви наотрез отказывалась. Многие чистые на ходу отчаянно засыпали или просто падали наземь, не имея силы идти дальше. Их изможденные годами голода и душного тепла сущности, не были способны на длительные походы, в особенности по раскаленным каменным плитам, что здесь имели лишь одну задачу, давать возможность Смотрящим перемещаться по секторам на каретах, запряженными Литами, что несли их из сектора в сектор, сметая с дороги рабов стали и топча их, не замечая ничего. На дорогах часто умирали, либо от случайности, либо от насилия, тела начинали гнить и вонять в считанные секунды после падения на шипящую от их крови кладку, и лишь под вечер их затаскивали на телеги извозчики, из-за чего трупный запах давно въелся в каждый неудобный, кривой дом, стоящий с обеих сторон дороги. Домов были сотни, они стояли, завалившись друг на друга и иногда сливаясь воедино, они имели в себе несколько сотен мелких квартир, в которых поочередно ночевали сначала женщины, а после мужчины, вернувшиеся с работы. В каждой квартире, а иногда даже в каждом из двух комнат квартиры, парой спали “Низшие семьи”. Названные так, в честь главенствующий Святой Семьи, но не имеющий ничего общего с ней. Редко когда “ Низшие семьи” имели плодовитое потомство, или хотя бы зачатки чего-то, что можно было бы назвать привязанностью. Лишь сотни из сотен тысяч девушек переживали даже первые роды, которые болезненно тянулись несколько дней, в течении которых, рядом был только дежурный жрец, прикрепленный к домам и следящий за населением, вместе со своими подмастерьями, определенными к нему по воле секторного архижреца. В его обязанности не входило сохранение жизни матери, лишь извлечение плода и дальнейшая его передача в руки фабричным катакомбам, где происходила его дальнейшая жизнь. Бесчисленное количество “мужей” возвращались в окровавленную квартиру, в котором лежал труп его недавней “жены” И новая рабыня стали, ожидавшая его неподалеку, чтобы только закончить жить абсолютно так же, и точно зная, что закончить она ее именно так. Имя ребенку давал сам жрец, уносящий его в ближайшие фабрики или простые рабочие дома, где его, и тысячи оных, передавали десяткам “рабочих матерей” кормящих их грудью первое время, а после, отдающие на первичное обучение. Терви знала, как выглядят такие комнаты, закованные в цепи, чтобы предотвратить самоубийства, матери, под строгим контролем и надзором жрецов или стражей, целыми днями вынуждены питаться тягучим мясом, чей источник она не знала, и знать не желала, а также пить грязную воду, чтобы на следующий день произвести для детей молоко. Лишь со смертью кончается их невыносимое существование, а трупы сбрасываются в общую кучу, даже не потрудившись одеть или вымыть. Терви знала, что если ей выпадает такая суть, она разобьет себе голову об заднюю часть стены. Она видела, как одна из молодых “матерей” сделала так, спустя несколько дней подобной “жизни”. С того дня, к ее счастью, ничего не поменяли… И такая возможность оставалась. И пусть Терви видела, с каким трудом ей это удалось, как она рыдала и стонала от боли… И как больно было ей предавать детей на ее руках, она не была способна так жить, и ей хватило смелость… уничтожить в себе жизнь. Святая семья использовала для порабощения все способы, которые могла, и даже материнский инстинкт стал в их руках оружием против рабов стали, но Терви была умна… Она верила, что не поддаться, что умрет как только сможет, но не будет так жить, точно не будет, она поклялась, именем Фламма, что сделает все, лишь бы умереть. Девушка уже с трудом разбирала дорогу, не в силах отличать друг от друга однотипные дома, что давили на нее не столько своим по особенному величественным видом, сколько массивностью. Девушке отчаянно казалось, что вот-вот они рухнут, похоронив ее тщедушное, хрупкое тело под собой, что возможно, было бы даже милосердно по сравнению с тем, что ее могло ждать после Посвящения. Завалы не были редкостью в Рудниках… Но что для Святых потеря нескольких сотен рабов? Это просто… ничто, это забудется, а обломки уберут спустя недели, скинув раздавленные, гниющие трупы в общую кучу. Каждый день сжигались тысячи трупов, множество тысяч трупов… И там уже было неважно, умерли они под завалом, от рук Святых, стражи или Смотрящих, это были мертвые тела, ничего не стоящие. Никто не записывал их, ничьих имен никто не знал, словно мусор или крыс… Их сжигали без какой-либо жалости, и зачастую, сжигали именно такие же рабы стали, которые просто ждали момента, чтобы рухнуть в ту же огненную геенну, где плавились кости остальных, где кипела их кровь, где взрывались их сердца и рвались связки. Терви с дрожью прогоняла через себя эти мысли, эти образы, воспроизводила ощущения и запахи, постепенно приближаясь к одному из таких рвов, что отделял храм от пронизанных смертью районов рабов, что ничтожной грязью стояли на его фоне. Терви повезло, ее сектор располагался недалеко от места Посвящения, иные группы чистых могли шествовать несколько суток, лишь только для того, чтобы быть преданы в касту рабов стали, до конца жизни обязуясь к вечной работе, ничем не оплаченной, ничем не обоснованной и невыносимой. Терви знала, что не станет такой, что услышал приговор о подобной участи… Сделает что угодно, чтобы умереть, чтобы Фламм принял ее к себе, уберег от страшной, темной души Двуликого Бога, и соединил ее с такими же мыслящими, умными и свободными, как она, в нежно, теплом месте мечтаний и радости… Где-то на земле ведь должно быть такое место, правда? Хоть где-то… она сможет найти покой и ласковую улыбку. Она знала эти слова, они часто скользили между жрецами, когда те высокопарно, почти что опьяненно, с придыханием, которого он был недостоин, говорили о Двуликом, о его милости и счастье, что он дарит своим верным слугам. Но Терви знала, что плохой Бог не может улыбаться и радоваться, что он попросту не может испытывать любовь, ласку и заботу. Слишком злой для такого, она точно и уперто была уверена в том, что тот просто не умеет быть добрым не может дарить радость, что после смерти, будут такие же страдания, как при существовании на земле… И это лишь сильнее укрепляло ее веру в Фламма. Она ведь сама нарисовала ему улыбку, значит, он мог улыбаться. Она ведь сама придумала его, значит, он добрый… Он был ее Богом, а Терви не была злой, так с чего быть злым Фламму? Она нежно гладила его пальцами, держа в мелких, рваных складках, одежду. Он защитит ее, даст силы для жизни… и для смерти, если ей потребуется навсегда прекратить этот кошмар. Но задумываясь об этом, она не понимала, зачем Они сделали Двуликого злым, неужели, он всегда был столь жестоким и бессердечным? Что случилось с тем Богом, о котором говорят жрецы, почему сейчас он такой? Эти вопросы не давали ей покоя, наводя на мысли, что Фламм тоже может стать жестоким, тоже может стать подобно Двуликому, раз даже тот, кто когда-то дарил счастье… обратился подлинным чудовищем. Несмотря на все, Терви уверенно шла одной из первой, стараясь не смотреть назад, чтобы не видеть как стражи убивают упавших чистых, пронзая бледные тела клинками и отбрасывая их в сточные каналы, и без того забитые трупами. Действительно… среди десятков тысяч чистых, смерть сотен не будет замечена… А остальным, это придаст стимула и уверенности продолжать свое шествие, дабы иметь возможность продолжить свое существование в качестве рабов стали… успев сделать благо для Святых. Храм был золотым самородком, среди волн грязи, коими являлись без исключения все рабские сектора. Это была воля Святых, что рухнула в Их же ад, созданный окровавленными, деспотичными руками забывшихся фанатиков и безумцев. Это был символ того, что даже проблески жизни, что возникали в этом месте, ничто, перед величием и властью Святой Семьи, что каждый, рожденный здесь, просто пыль и мусор. Те единицы, что могли еще мыслить, что хранили в себе частички надежды и попросту жизни… Все они были ничем, перед величием храма, который ясно давал им увидеть, что это место низшая точка существования, конец всего людского и живого, что рожденный здесь, ничто, что рожденный здесь, умрет в этой грязи, так и не воссияв. Храм, помимо всего прочего, был единственным средством чтобы подняться наверх, к башням и новой жизни, действительной жизни. В казармы Смотрящих, в покои Святых, их слуг, высших жрецов и самой Семьи Стоглавой Крепости. Это был путь к свету… Насмешливо играющий среди мертвой реальности и смерти, царствующей в Руднике. Такой близкий для всех идеал, но неизмеримо далекий, не имеющий ни единого пути к своему достижению, и режущий глаза, сознание и мысли своим существованием. Никто из рабов стали не восходил по нему дальше, чем при Избрании… И лишь небольшой процент чистых имел возможность оказаться в рядах Смотрящих, жрецов или стражи, чтобы иметь хоть малый шанс оказаться подле их… В душе Терви не теплилось никаких надежд, никаких мечтаний и планов… Она шла на убой, зная это, все ее мысли были просто отголосками чьих-то чужих мыслей, зачем-то наделивших ее жизнь смыслом, не дав ей умереть таким же покорным рабом, которыми готовились умереть остальные, но при этом никак не спася от участи быть убитой этим местом. Ей была дарована величайшая награда рудников, хоть и редкие, занесенные пылью и грязью, смешанной с липкой кровью, мысли. Но сейчас… Перед одурманивающим каждого сияньем чистого блеска, она ощущала лишь тьму и холод, исходящий от золотых гобеленов, мраморных статуй, живых растений… живых растений, которых никогда не видела ни Терви, ни любой из ее братьев и сестер. Жухлые газоны идущие сразу после опущенных стальных ворот, скрытые за каменными стенами и золотыми воротами, отделяющие прекрасный храм от грязи и мерзости нижнего мира, встречали всех входящих. На газонах, мертвой гнилью, стояли бесцветные цветы, с опущенными соцветиями и лепестками. Кривые и уродливые деревья склонили свои ветви и головы, на них не рос ни единый листок, ни единый плод, или даже мох. Просто голые палки, но живые… В которых еще теплилась жизнь. Статуи Святых же, внушали тот же самый остервенелый, фанатичный ужас, что и сияющий блеск золотых гобеленов, которые гигантскими полотнами свисали с мраморных балконов и испускали свое сияние, сравнимое с тусклым светом угасающей звезды. На них был изображен Двуликий Бог, человеческими руками ласкающий Святых, а механическими карающий рабов стали. Его взгляд уничтожал всякое сопротивление в мыслях Терви, захватывая их безумным страхом и боязной тряской, которая подкосила многих, заставив стражу быстро уничтожить слабейших из чистых, скинув их тела за стены храма, поближе к горящим рвам, словно в надежде, что те упадут сами. В мыслях Терви промелькнула резкая, но такая притягательная мысль, которая почти что вмиг, охватила все сознание девушки. Что если просто упасть? Один удар, возможно не такой и страшный… а боль закончится. Она отправится в теплые объятия Фламма, сможет наконец уснуть в безболезненной дреме… в вечной тишине и блаженстве, перед смертью испытав не так уж и много страданий. Прекрасный сценарий, что был создан под беспрекословным, мучительно проникновенным взглядом злого Божества, чуждого девушке. А ведь действительно,так просто. Пасть и принять смерть, отдаться, чтобы выиграть. Чтобы закончить все это, показав свой протест, которые никто не заметит, который сочтут за слабость. Ее окрестят недостойной, лишь за то, что она не захотела играть под чужие ноты. Но Терви не смогла упасть. Ни под взглядом Двуликого, ни под собственной ничтожной волей. Словно… Сказки и выдумки жрецов о достойных и пропащих… оказались правдой, внезапно охватившее ее, направившее нервный шаг. Словно нечто хранило Терви от смерти, и хотело, чтобы она вошла в эти огромные, белокаменные стены храма, первый и последний раз прошлась по алым, бархатным коврам… И узнала судьбу, уготованную ей этой коварной, презренной тварью, что жрецы с таким упованием звали своим Богом и привносили ему молитвы, дары и жертвы, чтобы умилостивить того, кто никогда не знал милосердия. Терви с трудом убеждала себя, что это все, милость Фламма, а вовсе не злой умысел Двуликого, не его порочное, пресыщенное желание впитать ее страданий и заставить жить в этом мире. Терви была уверена, что злой двуликий бог питается болью и слезами Рабов стали, впитывая их, словно губка. Терви никогда не плакала. В ее глазах никогда не рождались слезы… И опустошенное, прагматичное сердце, в котором лишь изредка вспыхивали огни злости и ненависти направленные в сторону возвышенных, порочных башен, редко болело для Него… Верно, Двуликий еще не испил ее страданий, не смог разбить и уничтожить, как остальных. Точно не испил… вот почему она не могла упасть на колени, вот почему ее тело слепо двигалось вслед за толпой, не решаясь даже на самый простой жест протеста, она не могла дотронуться до живой природы… хотя была очарована до глубины души этой сухой, крошащейся в ладонях травой и этими прекрасными острыми ветвями, чуть качающихся от топота вокруг, даже облик безжизненных деревьев, что были грубо и жестоко воткнуты в расколотую землю, из которой порой вырывались дуновения огненного ветра, берущего свое начало где-то в недрах, извергающих злость и грубость Двуликого, приносили ей радость и спокойствие. Но она была не способна на то, чтобы опуститься на колени и дотронуться, пусть и под страхом смерти. Ее желание было запретным и недосягаемым, в то время, как тело само двигалось на верную смерть, в лапы к ужасному монстру, ждущему ее внутри этого места. Колокол вновь прозвучал… В этот раз, разрезаемый фальшивым пением внутри церкви. Терви вздрогнула от ужаса, слыша это… Какой отвратительный, богомерзкий визг, словно звуки стали, трущейся о сталь, и высекающие ослепляющие искры. Намеренно высокий, неоднородный, такой жалобный и при этом, такой бездушный в своей основе. Терви жалостливо закрыла уши руками, стискивая их и словно желая оторвать, лишь бы никогда больше не слышать это он. Ей было так больно и одновременно с этим страшно, что она впервые позавидовала своим презренным, чистым братьям, которые, будто не слыша всего ужаса божественной трели, исходящей из храма, не переставая брели вперед… Прямо в лапы к этому ужасному Двуликому монстру, игнорируя даже тот презренный, почти что потусторонний стон, который выставляли за песни, славящие его… и которые не имели ничего общего с благодатью, с радостью, счастьем или наслаждением. Колокол вновь прозвучал, и для девушки, это стало сигналом скорого конца. Все, или ничего.. Смерть была за этими звуками и топотом уже прибывших чистых, ждущих своего часа, часа своей смерти. Уже ничего не сделаешь… Да и никогда не было шанса что-то сделать. Выбор был здесь иллюзией… И теперь, осталось просто пожинать плоды чужой воле. Пришел день Посвящения.