Глава 3

- Сегодня твой важный день. - Шеса вздрогнула, отвлекаясь от своей неизменно одинаковой и монотонной работы. Эстель уже остыла после утренней склоки с детьми, и впервые заговорила со служанкой о чем-то, кроме ее ничтожности, неблагодарности и простой слабости. Девушка столь часто слышала искусные, но каждый раз одинаковые ругательства своей хозяйки, что перестала не только вникать в них, пытаться исправиться или реагировать на них, но и слушать их не считала нужным, начисто игнорируя когда то ранящие фразы и обороты. Боль, оскорбления, унижения и насмешки… Эти слова перестали что-либо значить для нее, оставшись какими-то отзвуками, и близко не стоящими перед истинным смыслом этих определений, которые Шеса полностью прочувствовала за десятилетия работы близь Эстель. Любые слова потеряли для нее смысл и цель, став пустыми оболочками с нарисованными ртами и пустыми глазами. В чем их предназначения, если все ложно? Какова роль, если ничто не претворяется в действие, все забывается спустя секунды, а после, меняется под новую ситуацию? Шеса оставила попытки понять Святую Семью, это оказалась слишком сложно для нее, слишком грязно, но, к сожалению, Святые оставили на ней свой след. Она тоже умела лгать, они научили ее этому. Она лгала Смотрящим, лишь чтобы уберечь себя от их влияния и действий. Называла себя наложницей всей Святой Семьи, говорила, что она только их вещь, и это позволяло ей чувствовать себя в покое во время тех редких минут, что иногда протекали вдали от Эстель. Никто не смел позариться на добычу Святой Семьи, никто даже не думал о том, чтобы спросить у Святых о ней, а потому, уставшие от одиночества или скучных жен, Смотрящие не решались пользоваться ею, избегали, относились либо с холодным спокойствием, либо с напускным радушием, от глупости полагая, что у Шесы есть какая-то власть… Что само по себе было смешным и невозможным. Ни у одного раба стали, как бы высоко он не взлетел, не будет власти и прав, это было непоколебимой истиной Стоглавой Крепости. - Компания моей семьи утомила меня своей порочностью и недальновидностью… Я не собираюсь терпеть их ссоры и психозы во время праздника, посвященного Мне и Ему. Потому, обряды Посвящения и последующее Избрание я желаю разделить с тобой… В качестве своей сопровождающей, продолжением своих чистых рук и ослабевших от возраста ног. Ты спустишься туда, откуда годы назад, я, своей милостивой рукой, спасла твою жалкую душу от бессмысленного прозябания и смерти на рудниках, сделав продолжением самой себя… Подобно тому, как Двуликий принял в себе проклятье, разделив с ним свою плоть и душу. - Произнеся эти слова, Эстель сложила дрожащие пальцы в перст, прикладывая его к груди и умолкая, произнося молитвы. Кажется, произнесенные фразы ей грели душу сильнее обычного, заставляя жестокое лицо расслабиться и даже, почти что улыбнуться. - Это великая честь, моя возвышенная, любимая Двуликим и собственным народом, госпожа. - Шеса опустилась на колено, как то предписывал кодекс Эстель, склонив голову и убирая руки от волос Святой. Леди Стоглавой Крепости уже давно не была способна принимать душ без чьей-то помощи и поддержки, и отчего-то, холодные, порой слишком нерасторопные, пальцы Шесы, вырезанные из грязной стали и острые, приносили ей наибольшее удовольствие от этого процесса. Возможно, от ощущения простой, человеческой боли, Эстель в полной мере могла лелеять в себе надежду на то, что она живая. Сама девушка не понимала, как Святой могут нравиться касания порочной и проклятой Двуликим, касания той, чья плоть давно оказалась в столь всеобъемлющей власти проклятья, что то лишило ее конечностей, продолжая двигаться в сторону сердца и головы, постепенно прорезаясь через бледную, болезненную кожу, оставляя на ней неровные и кривые раны, вскоре оказывающиеся поглощенными сначала коррозией, а после и блеклой, невыразительной сталью. Но раз Святая Семья не чуралась изнасилований рабов стали… То видимо, их вере это не препятствовало. - Позволите помочь вам облачиться в одеяния, моя госпожа? - Бесспорно… Ты не будешь вправе шествовать в отдельности от меня и моей верной свиты, и не в праве окажешься давать свои не нужные советы, только лишь я их не попрошу у тебя. - Эстель вальяжно протянула руку, позволяя Шесе аккуратно поднять ее из теплой, но неизменно грязной от грязи или попавшей в нее нефти, воды, плескающейся в гранитной ванне, украшенной черепами рабов и иногда Смотрящих, чем-то провинившимся перед Леди Стоглавой Крепости, или убитые ею со скуки. Ее исхудалое, дряблое тело, с обвисшей распухшей от болезни грудью и невидимыми венами, восстало из пленительной тяги тепла, никак не отторгая этот тусклый, серый мир, а наоборот, оживляясь под его тяжелым, невыразительным взглядом. Длинные седые волосы опустились на неровные плечи, на которых виднелись давние раны, до сих пор не зажившие до конца, а от того покрытые коркой. Шеса уже тысячи раз видела ее, и была одной из немногих свидетельниц постепенной смерти Эстель, в этом пункте стоя на равне с остальными членами Семьи, и во всей красе замечала слабость и сопутствующие симптомы множества болезней, которые сама Леди упорно отрицала. Ее внешний вид давно не пугал ее и никакого отвращения не вызывали ни слипшиеся от вечной тягучей влаги волосы на теле, ни длинные ногти с кровавыми подтеками по краям, ни обвисшие бока. Это было в порядке вещей, это было частью ее жизни, и нет никакого смысла бороться с этим, испытывать эмоции или тем более, выражать их. - И никакого голоса подавать ты тоже не будешь. Народ не должен знать, что подле меня есть такая, как ты. Но для тебя у меня есть задача, которую ты должна выполнить беспрекословно, и из-за которой удостоишься чести стоять рядом со мной, пусть и скрывая свое отвратительное, богомерзкое проклятье. - Моя святейшая и прекраснейшая госпожа, ваша воля для меня беспрекословный закон… И я исполню любую вашу прихоть, чего бы мне этого не стоило. - Шеса аккуратно облачила тело Эстель сначала в бесцветное, не имеющее даже подобие текстуры полотно, а после, принялась застегивать вокруг торса жесткий корсет, совмещающий в себе кожу, шелк, кости и спицы из стали. Эстель уже давно могла оставить попытки сокрыть свою старость и дряхлость тела, но смириться с подобным было попросту невозможно для нее. - Могу ли я сейчас узнать, в чем состоит моя цель, дабы иметь время осмыслить ее? - Ты отличаешься от других рабов стали. Ты так же невежественна, грязна, слаба и порочна, но в тебе теплятся зачатки разума, которые еще не оказались преданы проклятию, и именно они делают из тебя такую верную, бесспорно смышленую слугу здесь, в покоях Семьи. Увидев тебя, мой взгляд дарованный самим Двуликим, смог лицезреть зачатки разума, так сильно выделяющийся среди бестолковой черни и диких животных, составляющих ваш жалкий народ. - Эстель не глядела на Шесу, говоря эти слова. Она вообще не глядела в какую-либо определенную сторону, ее взгляд, ожидающий пока одна из этих самых животных, оденет ее в платье, которое она сама уже не помнила, и понятия не имела, как правильно затягивать нити, сотканные из жил умерших рабов, бродил в пустоте, не имея ни капли разума, и потерянный в пляске теней, исходящих от факелов. В этих огнях, Эстель видела забавные картины движущихся фигур и форм, который в своем сознании она превращала в животных. Ей казалось безумно смешным то, что тень от огня могла иметь чуждую самой себе форму, и что она, благословенная взглядом Двуликого бога, наверняка единственная, кто благодаря своему исключительному интеллекту, могла видеть в извивающимся пламени, нечто иное. Эта заурядная способность представлялось для нее уникальным талантом и даром, недоступным для низших, недоступным даже для ее собственной семьи, что слишком глупа, для такого. - Видя, как моя Семья презренно бросает на меня свои тлеющие от зависти взгляды, я все меньше могу доверять им. Я требую от тебя найти мне еще одного слугу, способного подобно тебе мыслить. - Руки Шесы замерли, но тут же спохватились, опасаясь наказание за безделье. За долгие годы существования в этом месте, девушка слышала одни и те же приказы, схожие указания, требующие от нее одного и того же, неизменно простого и в такой же мере мучительно сложного. Она кормила Эстель, она убирала ее покои, она мыла госпожу и ее вещи, водила по крепости, всегда находилась рядом, засыпая на полу возле ее кровати, готовая бросится в случае чего на клинки, лишь бы подарить ей несколько мгновений жизни, перед смертью. Но впервые, за все те годы она получила свободу действий… Эстель никогда не давала ей даже минимального права выбора, никакой воли и даже лишний мысли. Любая измена приказа, даже малейшая, приводила к бесцеремонными ударами хлыстом по пальцам, когда те были еще человеческие, либо по бедрам, спине и пояснице. Впрочем… После недавней встречи с Людвигом, который в своей похотливой жажде исполосовал половину лица девушки, оставив чистое мясо и организовав подспорье для прогрессии болезни, что не ждала и не давала форы, уже начав пожирать ее, обращая половину лица в сталь, сливаясь с половиной бронзовой маски, которую Шеса не могла снять. После этого дня, наказания Эстель казались ей столь милосердны, что даже рубцы на теле не приносили больше своей ноющей боли, став не большим, чем частью самой Шесы. На любое насилие… найдется нечто, куда хуже. Шеса лишь ждала, когда это самое “худшее” навсегда унесет ее жизнь, оставив в покое тщедушное естество рабыни. - Вы милостива и милосердна, моя всесвятейшая госпожа… Честь, что вы даровали своей нижайшей слуге, подчеркивает всю вашу любовь к низшим, порочным и проклятым от рождения рабам. - Шеса вмиг покончила с платьем, начав медленно расчесывать костяным гребешком волосы госпожи, постепенно выпрямляя их и фиксируя с помощью заколок из тонкой, сияющей стали. - Но позволите ли вы, моя госпожа, задать вам вопрос? - Тебе предстоит сложная миссия, для такой невежественной и порочной в своей сути, как ты, поэтому думаю, весьма резонно удовлетворить твою потребность в моей направляющей руке. - Эстель, готовая к дальнейшему перемещению по замку, выдвинула руку вперед, ожидая, пока Шеса возьмется за нее. Для госпожи было исключительно важно, чтобы ее кто-то вел, ибо истлевшая память редко могла запомнить точный путь к точке, или вовсе была способна потерять конечный пункт, заставив Леди бродить по замку. Девушка долго не мешкалась, зная, что терпение госпожи пропадает в мгновение ока, и даже малейшая ее ошибка, может вызвать неподдельный гнев, сравнимый, разве что, с раздражением по поводу поведения ее семьи. Выйдя чуть вперед, но не так, чтобы мешать обзору Эстель своими крыльями, она начала отворять дверные замки, постепенно готовясь выйти к свите стражи, ждущей на выходе. - Чего ты желаешь узнать? - Ваше Святое Семейство с трудом выносит мое существование рядом с вами, моя госпожа. Еще один раб стали может вызывать у них негодование и даже злость. Вас не беспокоит это? - Шеса всеми силами пыталась скрыть свое беспокойство по поводу новой слуги Эстель. В ее сердце впервые, за долгие годы, родились новые чувства, вдохнувшие в бренное, медленно умирающее тело, новые смыслы и силы, которые возможно, могли бы даже противостоять проклятью, но появившиеся слишком поздно. Слуга… Наконец, ей будет с кем поговорить, она сможет обучить его грамоте, сможет наконец найти в однообразии серых, одинаковых дней, тонкие вспышки и проблески счастья, вызванные наличием в этих высоких, давящих стенах, родного ей по душевному составу существа. Счастье… это слово, о котором Шеса не могла и мечтать с рождения, которое в стенах Стоглавой Крепости, было практически насмешкой и дурью, внезапно пришло к ней, внезапно, среди обыкновенных, ничем не отличных от остальных дней, буднях. - Моя семья будет делать то, и подчиняться так, как я того захочу. Твои рабские замашки преклонения и почитание неведомы для членов Святых, и тем более… Для меня, их мнение ничего не стоит, и не будут значить, при выборе новой слуги. - Высокомерно заявила Эстель, входя в открытую дверь и отбивая каблуками звонкие удары, которые эхом раздавались в длинных коридорах крепости, предвещая ее появление, или просто пугая жрецов, Смотрящих и даже членов Семьи. Эстель боялись абсолютно все, и никто не смел открыто перечить ей, кроме, пожалуй, Эдварда, за что сама Эстель и уважала своего сына… Пусть и своим жестоким, беспощадным и деспотичным уважением. Шеса же не придавала шуму ее каблук никакого значения, привыкнув к этому звуку и почти что не замечая, во много, благодаря вечным бормотанием самой Эстель, заглушающим всякие иные звуки, что иногда рождались в коридорах Крепости. Девушка послушно вышла за ней, склонив голову и положив руки на грудь, еще заранее ожидая, что всякий ее вопрос будет проигнорирован, но внезапно, Эстель продолжила фразу, будто действительно задумавшись над словами Шесы. - Но… В твоих словах есть смысл. После того, как Людвиг соблазнился твоей греховной плотью, была пересечена черта их повиновения, их лояльности и моего терпения. Но можешь не беспокоится, в тебе нет вины, ты порочна по своей изначальной природе, твое уродство соблазняет его только от скуки и того греха, что обвил душу. Скоро, ему уже не придется скучать. - Жестокий смех Эстель раздался среди шагающих по коридорам стражам, которые, в своей привычной манере, рухнули на колени, дожидаясь взмаха руки, который вскоре был им отдан. Это были не люди. Это были не рабы. Стража пугала Шесу куда сильнее, чем Святые, чем жрецы или собственные братья, даже сильнее, чем вездесущие Смотрящие. Несмотря на все лишения и бедность своих низших братьев и сестер, несмотря на божественность Святой Семьи и жестокость их верных убийц - Смотрщих, несмотря на слепость и грешность жрецов, они все, к счастью или сожалению, оставались людьми. Шеса видела изгибы их тела, оголенные участки плоти, глаза, полые внутри и пустые, но имеющие свой цвет, свою собственную жизнь. Шеса знала как они пахнут, прикасалась к ним хотя бы раз в жизни, ощущая грязь на коже или глубокие раны, оставленные проклятьем или наказаниями, Шеса чувствовала течение крови в их венах, слышала тяжелое, горячее дыхание. Кем была стража, она не знала. Они не имели лиц. Они не имели голоса. Они не знали стука сердца, вздоха или мысли. Закованные в тяжелые доспехи, стальные и латунные солдатики, с одинаковой походкой и запахом едкой коррозии, они шагали методичным маршем по каменной кладке Крепости не слыша ничего, ничего не видя и не ощущая. Нога в ногу, клинок к клинку, хлыст к хлысту. Они останавливались только перед Святыми, делая ровный, всегда одинаковый, поклон, получали приказ выполнять работу дальше, и продолжали дежурство, как случилось и сейчас, в очередной раз заставив Шесу вздрогнуть от их вида. В глубоких разрезах, предназначенных для глаз, помещенных в квадратные шлема, не виднелось зрачков, даже их блеска в полумраке. Сжатые в кулаки руки никогда не отпускали рукоятей мечей, что блестели своей ржавчиной под тусклым светом факелов, либо же без устали дребезжали, когда отряды спускались по извилистым ступеням. Лишь вторая, всегда левая рука, с разжатыми пальцами, болталась на ходу, останавливаясь строго в определенном месте, которое позволяло им всегда быть готовым к тому, чтобы нанести удар. Их тела, казалось, не знали усталости, сна или жажды. Их марш не стихал ночью, утром, днем и вечером. Они несли свое дежурство вечно, а из-за однотипных обликов, иногда казалось, что только эти двадцать стражей и были на всю крепость. И эта теория могла бы работать, могла бы забавить или пугать разум девушки, но Шеса была свидетелем того, как однажды, страж рухнул на пол. Эта сцена навсегда отпечаталась в ее сознании, черными красками раскрасив серость воспоминаний. В тот же миг, его братья ударили клинками, пронзая рухнувшего стража и раздирая плоть в местах крепления доспех, беспощадно, почти с наслаждением, врезаясь во внутренности острыми лезвиями, купая их в самой жизни павшего наземь. На пол полилась черная кровь, отражающая свет и липкая, текучая. Молчание оставалось в воздухе, лишь треск стали да звуки рвущейся плоти мешал пространству спать тем же безмятежным сном, что пару мгновений назад, до того, как свершилось невозможное и страж ослабил свой дозор. Но уже спустя секунду, тело полетело вниз, выброшенное из окна, без прощаний и церемоний, присущих смертям жрецов и Смотрящих. Патруль продолжил свой марш, в коридоре вновь наступила блаженная тишина. Шеса вспоминала тот день вновь и вновь, пересекясь с патрулем стражи, практически уповая на то, чтобы увидеть это вновь. Но уже в течение трех лет… новых эксцессов не было, оставляя ее в благоверном трепете и страхе. Смотрящие, составляющие истинную, личную стражу Эстель, резко отличались от остальных стражей Крепости. Шеса знала, что под плотными, темными доспехами и плащами, скрывались такие же загнанные в эту вечную пытку человеческие тела, терзаемые либо болезнью стали, либо иным чумами, либо же простой болью от вечной, неизменной работой. Смотрящие избирались, воспитывались и умирали, как и все остальными. Они были такими же рабами, зачастую зараженными проклятьем стали, как и остальные, но в их руках была власть, данная Святыми и Двуликим. Они являлись клинком Семьи, и ее верной стражей, получая в награду возможность насиловать, пить и есть чуть лучше, чем жрецы и куда лучше рабов, что для многих Смотрящих, стали скотом, за которым они, верные волкодавы пастухов, должны следить не меньше, чем за врагами. Волкодавы, жрущие овец, вот кем были Смотрящие. Но их поведение и отношения разительно отличалось между собой, а склоки между “малыми семьями” не прекращалась ни под гнетом кризиса, ни во время вспышек болезней, голода и волнений среди рабов стали. Сейчас, честь обслуживать и возвеличивать Святую Семью, то есть полнота всей военной власти, принадлежала Семье Пепла. Их деспотический контроль над стражей и жрецами равнялся с интригующими отношениями с Семьей, что тянулись несколько сотен долгих лет. Шеса любила слушать шепот, для нее это было отдушиной в череде бездушной, монотонной и всегда одинаковой болтовни Эстель. Именно в шепоте она узнала, что у Лерас протекал роман с верховным Смотрящим, в то же время, шепот рассказал ей о планах Эдварда, который всячески намеревался скинуть главенство дома Пепла, возведя вокруг Семьи Дом Стали, свою собственную, практически вручную собранную малую семью. Шеса с ужасом и трепетом ждала того дня… Когда у юного наследника это получится, ибо тогда, не останется уже вопроса, кто возьмет в свои руки власть над Святой Семьей, а в последствии… И всей крепостью. Для нее же, это значило лишь одно. Смерть. Возможно, быструю, возможно, нет. Она была верной слугой Эстель, которую юный лорд ненавидел всей душой… И одна из немногих мечтаний Шесы была в том, чтобы раздобыть себе ампулу с ядом, которой всегда располагали высшие чины Смотрящих. Это помогло бы ей как ничто другое… умереть в покое, когда Эдвард возьмет власть. - Я приложу все свои усилия, моя превознесенная госпожа, чтобы только исполнить вашу просьбу, в самом надлежащем виде. - Ответила Шеса, ведя Леди Стоглавой Крепости в сторону ее покоев. Молчаливой свитой, вокруг них шагали Смотрящие, оправдывающие свое название и блеклым взглядом осматривающие уже сотни раз изученные коридоры, которые не менялись из раза в раз, оставаясь такими же пустыми но тяготящими сознание и волю. Впрочем, в крепости их было столь много, что казалось, никто не знал их всех. Некоторые проходили сквозь заброшенные поколениями назад комнаты, что таили в себе разбитые и низведенные в пыль остатки древности, иные тянулись по краям крепости, открывая виды на сотни высоких башен и тысячи, тысячи переходов между ними, которые подобном червям тянулись сквозь плоть Крепости. Такие виды были во все стороны, и только с крайних, всегда занятых Смотрящими и стражами башен, можно было лицезреть великую стену, навсегда спрятавшую за своей могучей спиной солнце, и весь остальной мир, огородив это место. Рожденные в крепости… здесь и умирают, иногда даже не видя лучика солнечного света и не ощущая его тепла. Шесе повезло, один раз, он коснулся ее кожи, в день, когда она впервые забралась столь высоко в башни… Что почти заметила небо, среди облаков дыма, гари и горячей пламенем серы, вздымающихся от заводов, печей и целых рвов для сожжения тел, что раскинулись внизу, где-то далеко внизу... Сейчас был тот самый день, когда их путь лежал по открытому коридору, проходящему между несколькими башнями. Воздух вне здания был еще теплее чем внутри. Вязкий, словно деготь, он обволакивал кожу и тело, замедляя шаг и затуманивая зрение, заставляя многие объекты казаться размытыми и неровными. Все сливалось воедино, башни плыли, взгляд вниз заставлял голову кружиться а ноги подкашиваться, даже несмотря на то, что она видела это тысячи раз. Сотни километров вниз, чтобы в самом низу, увидеть трущобы и множество роящихся рабов, стражей и литов, невидимых отсюда и неразличимых. Самое дно. Рудник, уносящий в день жизни сотен и сотен рабов стали, неустанно работающих в самых недрах земли, но что будет, когда они дойдут до конца? Что будет с крепостью? Шеса не знала… Но и дожить до этого дня, она не сможет. Чуть больше повезло рабочим, что трудились на десятках фабрик, плавили металлы, шили одежды, даже оружие… Но Шеса давно поняла, что внизу сознания нет. Никто не направлял клинки против господ, никто… Все, пытались только бежать, и только поодиночке, не координируя действия, не пытаясь организовать что-то массовое… В ее мыслях была тоска по собственному народу… И порой действительно укреплялась мысль о том, что Эстель и вся Святая Семья были правы. Рабы и умрут рабами, покуда знают лишь о повиновении… И Шеса была такой же, ведя Эстель в свои покои. Отвратительная, неправильная и ложная мысль, данная им Двуликим, что давно покинул своих детей. Но такая правдивая, такая отчаянная. В руках Шесы, в ее руках, тоже было оружие, доверие Эстель, но она не могла пересилить себя, не могла просто убить ее однажды, разорвать горло взмахом когтей, уничтожить ее плоть, растерзав ее и скинув с башен вниз, к рабам, которых ее Семья сравняла с грязью… Но и подобное безумство ничего не изменит. Потому, мысли о убийстве, о жестокой казни, иногда рождающиеся под гнетом видов Крепости, вновь оказывались забвенны и испуганно выброшены в самые недры памяти. Дразня сознание мнимой властью, они оставляли после себя лишь неприятное, рабское ощущение загнанности и бессилия, не несущего за собой ничего, кроме разочарований и попыток забыться, вновь вернувшись к монотонной работе или вопросам, которым суждено остаться без ответов. Виды крепости всегда ужасали ее… И чем глубже уходили рудники, тем все становилось лишь хуже и хуже. За последний десяток лет, земля ушла вглубь на километры, сокрушенная ударами кирок, молотов и железных когтей Литов и рабов. Когда-нибудь, все это рухнет само по себе… В самые недра, в лапы Двуликого, который не проявил милосердия. Его просто не осталось в душе Бога. Шеса это знала. Это знали все. Открытые виды не только терзали разум девушки, они возбуждали в ней давно забытые чувства, подстегиваемые недавним разговором. Необыкновенный день, разрезавший бесполезную суть бытия на до, и после, новые горизонты, открывшиеся после восхода солнца, которого не было долгие годы и которое скоро вновь угаснет, покрывшись пылью и грязью. Шеса вспомнила, каково это, чувствовать предвкушение, ожидать чего-то, кроме собственной смерти. Этот день стал для нее новым началом… Но также, скорым концом. Только чего именно? Она не знала, но чувствовала, что Эстель запустила цепь событий, которые заставят крепость стонать и трястись от боли. И она была этому только рада, смотря на бескрайние моря мелких домов, заводов, трещин в земле, заполненных сожженными телами рабов… Это место заслужила своего краха, и если он случится во время ее жизни, это станет ее величайшей наградой.