Wer das Feuer haben will, muss den Rauch leiden

Хочешь огня — терпи дым

— Я вспомнил намедни о печальном итоге последних событий… Ниночке, думается, пора бы найти иного учителя навроде гувернера, — меланхолично завел Митя. С самого утра его настроение выдалось отменно пресным. Сперва он прекратил чувствовать свой нос и пальцы на ногах, а, проснувшись, стал содрогаться в агонии отвращения, потому что вспотевшее липким потом тело налепило на себя все одеяло. В ванной Митя с раздражения дернул вентиль крана, и металлический цветок остался у него в пальцах. Минут десять он, голый и злой, сидел на скамье и мрачно пялился на сонного Ингвара, с бесстрастным видом ремонтирующего поломку. После мытья обнажились иные проблемы: волосы распушились и отказались расступаться перед стальной линией пробора, а шейный платок отчего-то сильно натирал шею. Окончательно смешавшись, Митя скрипнул зубами и сошел на завтрак с растрепанными волосами и голой шеей — и даже парадоксально оскорбился тому, что никто не заметил этого. Только отец, проходя мимо него к выходу из дома, пожелал ему доброго утра и бросил быстрый взгляд на его воротник. Свенельд запил откушенный кусок хлеба с кабачковой икрой горячим чаем и взглянул на Ниночку. Та, со всех сил стараясь показать себя достойной находиться за столом «со взрослыми», упорно смолчала. Верно, германец положительно оценил ее заячий взгляд и обратился к Мите: — Это и правда будет иметь смысл, но только если на воспитание и учебу отсылать ее куда-нибудь подальше. — Как — подальше? Что значит — подальше? — совсем как взволнованная курица встряла тетушка, хлопая глазами на всех завтракающих. — Имею в виду — далее от дома, согласно немецкому воспитанию. — Свенельд вновь взглянул на девочку. — Как иначе юная Фомина научится самостоятельности? — Она же совсем еще юна! — Не спорю, но и проказничать она прекратила. Верно, юная леди? — Леди хоть и юная, а наукам обучиться стоит, — пробормотал Митя. Отчего-то ему желалось кому-то насолить. Пускай и кузине. Пускай и этой скучной наукой, которую он не любил и не признавал, отдавая ответственность за нее целиком в руки небритых студентиков-интеллигентов. Желание слегка попортить девочке пилюлю вынудило Митю играть полную озабоченность ее образованием. — Право, тетушка, — обернул голову Митя. — Какой страх в том, что Ниночка обучится азам? В сегодняшний век приличной барышне требуется уметь поддержать любой разговор, а там — кто знает? — может, и в науку обернется. Хотя… начать нужно с малого. Wie geht es dir mit der deutschen Sprache? — обратился он к кузине. Девочка уставилась на него, как на змею. — W-was?.. — тихонечко спросила она. — Deutsche Sprache. — Словно проснувшийся Ингвар звучал точь-во-точь как терпеливый учитель, произносящий слова медленно, вдумчиво, строго. — Hast du gelernt? — So la la, — скромно ответила Ниночка. Свенельд мягко усмехнулся и спрятал остатки улыбки за ободком чашки. В Мите проснулось нервное возбуждение. — Раз «зо ля-ля», то с этого можно и начать, а? — Он окинул всех горящими глазами, и все вопросительно уставились на него. — Ну как же! Перед нами ведь юноша, этой весною обязанный сдать экзамены и получить рекомендации в университет! — С патетическим настроем он указал на Ингвара. Тот не оправдал пафос, который строил вокруг него Митя, — замер с насаженной на вилку морковью. — Обрусевший немец, живущий и без того при воспитаннице — чем не гувернер? Еще и сведущ в основных точных науках, и их можно фундаментом положить в воспитание! Чем арифметика и физика с химией будут плохи? В глазах тетушки читался почти ужас. Ингвар под ее взглядом и под грузом речей Мити покраснел ушами и беспомощно глядел на брата, но… глаза Свенельда отразили Митин возбужденный блеск. — В этом есть смысл. Ты же хотел в первый курс университета сдать экзамены на учителя. — Еще лучше! — всплеснул руками Митя. — Но ведь… такой… такой скандал… По лицу Ингвара было заметно его явное согласие со словами Людмилы Валерьяновны. — Ну какой скандал, — лениво улыбнулся Митя. — Ингвар, можно сказать, так же приходится отцу хирдманном. Ему нельзя скандалить ни в коем разе. И он это понимает. Понимает ведь? — Определенно, — тускло отозвался Ингвар. — Считаю, все окажутся в плюсе. Ниночка получит азы в образовании, а Ингвар попрактикует деятельность преподавателя. Тут можно привлечь еще и Ариадну… Ингвар ощетинился, как обозленный пес, покрепче сжал вилку в пальцах. Остаток завтрака прошел в непринужденных обсуждениях занятий и часах их проведения. Ниночка взбудоражилась до крайности такой страшной, такой манящей перспективой оказаться ученицей, и потому стол она покидала едва ли не бегом, так, что матушка, охая, окликнула ее, чтобы та ненароком не свернула себе шею на лестнице. За дамами покинул дом Свенельд. — Ну и зачем ты сделал это? — дал волю своим эмоциям Ингвар. Митя кивнул ему — прекрасно, уже научился держать в себе порывы чувств. — Чтобы, разумеется, целиком ознакомить тебя, моего приятеля, со своей семьей. И озаботить тебя преподавательской практикой. — Пахнет, любезный мой князь, легким предательством. — Ваш? Ах, как приятно!.. — расплылся в нежной улыбке Митя — и, коротко склонившись, урвал с вилки Ингвара кусок гриба. Ингвар хмуро проворчал… взглянул на вилку так, точно оценивал, удастся ли ею заколоть Митю… и, реши, как, верно, глупо это выйдет, почесал бровь иным концом столового прибора. — Ну не дуйся, моя кузина не кусается. — Митины глаза потемнели, и его улыбка стала светлее — и кровожаднее: — Но если узнаю, что ее укусишь ты, я лично покусаю тебя. — Интересно, куда же это? — хрустнул другим грибом Ингвар. — О, совсем не в то место, какое воспевают французы. — Увидев на лице Ингвара старательную мыслительную работу, Митя безмятежно прикрыл глаза. — Иначе ты не сумеешь сидеть. Как же он славно воспитал его! Прямо-таки выдрессировал! Ингвар тут же осознал его шпильку, покраснел щеками, быстро и тяжело вздохнул… — Надеюсь, вырастет она не под твоим руководством. — Надеюсь, куснуть разок тебя все же можно. Ингвар серьезно зыркнул на него. — Прекрати, пожалуйста. — Хочешь разбить мне сердце?.. — Не хотелось бы. Очень уж привлекает взгляд твоя очаровательная небрежность, — произнес Ингвар, метнув сладкий взгляд на его открытую шею, встал, повернулся к нему спиной… … и ушел… оставив последнее слово за собой!.. Митя рассеянно глядел ему вслед, после чего улыбнулся, зарумянившись. Воспитал немчика.

*

Страницы учебников неодобрительно шуршали под пальцами, потому что субъект, наглым образом потревоживший их спокойствие, вовсе и не глядел на их содержимое. Мысли Ингвара текли совсем в ином русле, далеком от науки — и близком к гораздо более чувственным материям. Непозволительно ему было так глубоко забираться в мысли и копаться в них, потому что те окутают его своим соблазном, и он станет в них тонуть, задушится в них же и доведет себя до лихорадки. Впрочем, сейчас думать о более глубоком он не собирался. Вернее, заставлял себя этого не делать. Не так давно по пути в училище он увидел выходящую из многоквартирного дома Ариадну. Та, по своему обычаю, была одета в простые, безо всякой вычурности вещи приглушенных тонов: блуза с легкими кружевами, юбка в складку, кожаные сапожки, накидка с капюшоном; волосы собраны в пучок на затылке. В руках сумка. Все бы ничего, девушка просто шла по делам, занималась своей жизнью в будний день, но Ингвару стало ужасно душно от одного ее вида. Он десятки раз видел ее, но до этого момента, кажется, не замечал. По крайней мере, не запоминал до последней складки ее одежду, ее усталое лицо, ее открывающуюся меж накидкой талию… Такую мягкую и деликатную. Когда он проходил мимо и, сам того не ведая, запоминал ее образ, она успела поймать извозчика и забраться в бричку, подобрав юбку и тем самым на мгновение обтянув свое узкое, аккуратное бедро. Поэтому мысли об обучении Ниночки никак не лезли в голову Ингвара. Весь череп занимали образы Ариадны, воспоминаниями о ней, подсвеченными под иным углом. Точно карусель веселилась, вертелась в сознании, своим ходом отгоняя действительно нужные, важные мысли. Ингвар привык относится ко всему серьезно, будь то учеба (своя или чужая) или работа мозга. Ею он был не рад. Это означал уход от прежнего образа и приближение к образу иному. Лишение спокойствия ему не особо нравилось. Новое — отлично, но жертвы, требуемые для этого, слишком тяжелы. Лучше будет, если он сосредоточится на действительно важных вещах. Решив, Ингвар мотнул головой, захлопнул учебник и пошел к стойке регистрации, попутно прихватив еще учебник Шнакенбурга. Для самого начала будет достаточно основ физики и истории. Немецкий он будет преподавать ей самостоятельно. Вернулся Ингвар ровнехонько к ужину, и все встретили его улыбками; Митя отодвинул стул близ себя и показательно, театрально играя хозяюшку, наложил в пустующую тарелку сразу два куска пирога. Сбегав наверх, Ингвар бросил сумку с учебниками на кровать, стянул впопыхах тужурку, умылся и спустился к ужину, румяный и с горящими от холодной воды руками. Увидев полную тарелку, он благодарно кивнул Мите, поклонившись и прижав к груди руку. Митя ответил ему тем же. Аркадий Валерьянович сидел так, будто весь день только и делал, что гонял по всем улочкам города преступников и устал смертельно. — Нужно заказать из столицы амулетов, — сонливо произнес он, ковыряясь вилкой в тарелке. На него это было не похоже. Обычно он сохранял себя бодрым и гибким. — Я уже занялся этим. — Аркадий поднял на Свенельда острый взгляд, и тот отставил от себя кружку с чаем. — Я помню, как еще в августе вы лишились всего своего багажа, в числе которого, помимо техники, были еще и амулеты. Последние события напомнили мне об их важности. Прошу прощения за своеволие… но эта трата показалась мне уместной. — И правда, — рассеянно обронил Аркадий странным, долгим взглядом глядя Свенельду в лицо. Он и на подозреваемых так внимательно не смотрит, подумал Ингвар с легким неодобрением. — Когда начнутся уроки? — улыбнулся Митя. — Завтра, когда я вернусь, — отозвался Ингвар. — Часам к восьми. — Так поздно? — ахнула Людмила Валерьяновна. — Какие уроки? — нахмурился Аркадий. — Ингвар благородно решил облагородить мою кузину частью своих знаний, — пояснил Митя. Аркадий вскинул брови — и обратил тот же странный взгляд уже к Ингвару. Тот уставился ему прямо в глаза и даже изумился, впервые заметив, что те были зелеными. — Поддерживаю, хорошая инициатива. Werden Sie Deutsch unterrichten? Его немецкий был грубым, твердым, явственно русским. Против воли Ингвар ощущал в нем именно служителя полиции, и потому напрягался, силясь зачем-то что-то доказать. — Darüber hinaus gab es Gespräche über Physik, Biologie, Geographie und Geschichte. Ich weiß nicht genau, wofür Ihre Nichte eine Leidenschaft hat, also werde ich Ihnen von allem ein bisschen beibringen. — И я так же буду учиться? — с благоговейным ужасом пробормотала Ниночка, круглыми глазами уставившись Ингвару в рот. Ингвар улыбнулся. Ответить не успел, потому как в дверях показался Антип. — Тама барышня пришла, заходить не стала, велела Штольца ей позвать… Ингвар переглянулся с братом. — Какого? Какая барышня? — в один голос заявили они — и нахмурились. — Юная, имени не назвала. — Ты и не спросил, — хищно ощерился на него Митя. Свенельд же, успевший побледнеть, обернулся к брату: — Раз юная… Ингвар, выйди ты. Ингвар зыркнул на него и, поднявшись, быстрым шагом покинул столовую, успев услышать, как Антипа, которого он успешно миновал, принялся елейным голоском отчитывать младший Меркулов. На улице Ингвар запнулся, едва не слетев с крылец прямиком в объятья нежданной гостьи. В щеки бросился жар, в грудь — липкий зной, в живот — тугая дрожь. Ариадна выглядела теперь так же, какой Ингвар и запомнил ее в целом — то есть никак совершенно. Простая девушка без роскошеств и изящества. Таких десятки, сотни, тысячи, и все ходят, ничем не примечательные, кто в бальных платьях, кто — в паневе, кто торопится на завод, кто — в театр. Объединяла их всех принадлежность к прекрасному. Ингвар зрело осознавал, как мало он понимал в этой жизни и как преступно много требовал и ожидал. С его стороны глупо было полагать, что жизнь его остановится лишь на одной барышне, и так же необходимо ему было не помышлять о том, что их будет бесчисленное множество. Он не знал, в какое русло направить свои мысли. Не мог он и разложить их в аккуратные стопки. Требовалось объясниться с кем-то вслух — и как можно скорее. Нужно довериться кому-то, чтобы этот кто-то помог, вдохновил, наставил на истинный путь… В науках говорят: «В споре рождается истина», и не зря существует такое правило. — З-здравстуйте… — Добрый вечер, — выдавил Ингвар. — Чем могу быть полезен? В лице Ариадны читалась какая-то удивленная задумчивость. — Ариадна? Hällo?.. — Ах?.. — Она дрогнула и раскраснелась, дернула головой, заправила за ухо прядь волос, и Ингвар заметил, что она держала что-то за спиной. Что-то тяжелое. — Да, я… Я бы послала запиской, но боялась, что не дойдет… — Слуги обыкновенно доходят, — мимолетно заметил Ингвар. Ариадна вздохнула и зарделась. — Д-да… Н-но я… — У вас ко мне дело? — Да! Да, тут… Я надеялась, что вы почините… Простите, простите, я не обязываю, я бы и не приехала… — Вам тяжело. Дайте-ка… Не беспокойтесь, не троите вы так, я рад вас видеть… Ящик с ручкой был довольно увесистым. Неужто она и тащила его с собой от самых ворот?.. На мгновение их пальцы соприкоснулись, и в Ингваре взревело доселе неслыханное чувство, и он до злости смутился этого. Лидия… она была прекрасна. Сентиментальная, тонкая и хрупкая, точно скорлупка с трещинкой, такая светлая, точно идеал всех-всех немецких авторов из эпохи возрождения; мед золотых волос и молоко нежной кожи, ласковый перелив сладкого голоса и певучая спина… Сошедшая с картинки. Ингвар безропотно называл ее своей первой влюбленностью, целиком признавал ее и смущался, потому как осознавал, как глупо это все. Чем он будет отличен от брата, если выберет птичку и присвоит себе ключик от ее золотой клетки? Нужно будет поддерживать чистоту прутьев, вешать аккуратные зеркальца с бриллиантами, тратиться на самые дорогие персидские ткани, которыми на ночь потребуется накрывать хрупкое создание. Красивая, солнечная. Как, оказывается, тяжело, когда распахиваются глаза — и начинаешь видеть, замечать кругом, осознавать новое. Так много существует возможностей, так много разных людей и последствий. Тот же Митя открылся с самых неожиданных сторон, и каким многогранным ощущалось общение с ним, каким наполненным и сочным. Вскоре Ингвару предстоит уехать, поступить в университет и получать образование, жить новой жизнью среди незнакомых людей, ступать по ранее невиданным тропам. И нельзя, нельзя опрометью бросаться на все, что только катится мимо. — Вы приехали одни? — Сестра убедила. Ожидает снаружи. — И Ингвар в действительности увидел возвышающиеся над зубьями забора клубки пара. — Если вы не согласитесь, то я пойму. Ингвар отстегнул ремни и открыл крышку ящика. Внутри стояло медное, цветастое нечто, напоминающее абажур. Аккуратно запустив внутрь руки, Ингвар извлек это из ящика. — Это… карусель?.. — Да. Вернее, не совсем. Н-не только. Это ночник. Его нам подарил Хьюго Джонс на именины Алевтины. Сломался, и так жаль его… А из умеючих механиков только вы. Ингвар повертел механизм, попутно думая о том, что Ариадна его, кажется, боится. — Ничего сложного тут не вижу. Сделаю все возможное и пошлю весточку, не переживайте. Ценю ваше доверие. — Не вставая с корточек, он поднял голову, увидел ее стянутую поясом платья талию и грудь, обтянутую тканью блузы. — И благодарю вас за него, Ариадна. Встав, он мягко взял ее ладонь, тут же себя возненавидев, потому как считал, что видит в девушке одно только отвлечение, а не живого человека. Именно поэтому он вместо того, чтобы поцеловать ее пальцы, с уважением пожал ее тонкую руку и слегка ей улыбнулся: — Доброго вам вечера. Она отпустила его не сразу. Ингвар увидел в ее глазах явные признаки наблюдения и забеспокоился, как бы она не прочла его мысли и не подлезла в воспоминания о самой же себе. Он проводил ее до ворот. Ожидающая ее сестра приподнялась было, но тут же села, и ее лицо, до того чуть угрюмое, озарилось ярким, но отчаянно сдержанным чувством. — Добрый вечер, Зинаида. — Вам того же самого, Ингвар. — Она легко спрыгнула на землю и по-простецки похлопала ладонями по бедрам, стирая с пальцев пыль. — Согласитесь исправить поломку? — Уже выразил свое согласие. — Ты, сестра, дольше канючила. Щеки Ариадны пыхнули пуще прежнего, но, вопреки ожиданиями Ингвара, вместо того, чтобы напасть на сестру, она вдруг воинственно обернулась в его сторону… И тут Зинаида взорвалась криком: — Ингвар, будьте так любезны долить воды в движетель! — Конечно… Обескураженный, Ингвар отправился за тарой и, вернувшись, обнаружил, что сестры явно успели повздорить, и Ариадна явно вышла из этой баталии с позором. Ингвар отправился прямиком к парокоту. Рядом встала Зинаида, дабы помочь ему отпереть клапан. Она наклонилась, мазнув косицей по шее Ингвара, и тот в легком раздражении дернул головою… — Я лезу не в свое дело, но так устала целыми днями выслушивать вздохи и ахи!.. — быстрым шепотом защебетала она, пока Ингвар доливал воду и слушал ее, навостря уши. — Ингвар, милый, будь мне братом, умоляю тебя, послушай, выслушай!.. взгляни на Ариадну, не ломай ей больше сердце, она, дурная, мечется, с ума сходит!.. что, ну что тебе стоит хоть разочек ей ручку поцеловать, чтобы она, дурочка такая, стонать прекратила?! Сохраняя спокойствие, но внутренне ошалев от таких речей, Ингвар поставил ведро на землю, вывернул внешнюю дверцу, скрывающую внутренности движетеля, и стал копаться внутри. Мимолетно он увидел, как умело и ловко Зинаида сделала вид, что обеспокоена тем, что он нашел в механизме. — Она разочаруется во мне и станет меня ненавидеть, — быстро шепнул Ингвар то первое, что только пришло в его голову. И тут же пропыхтел второе: — Я думал о ней, она прекрасна, но я боюсь сделать ей больно… — Не сделаешь, милый, не сделаешь! — Зинаида сунула руку в двигатель и стала выкручивать свечу. — Девушки растут и зреют быстрее, чем юноши. Мы быстро лечимся, а дольше страдаем. Любовь, настоящая, она ведь одна, она будет вечна, но до нее будут влюбленности. Нравится тебе Ариадна?.. Рука, уже начавшая прикручивать свечу на место, задрожала. — Не знаю. — Значит, да, — выдохнула ему в ухо девушка и резко выпрямилась: — Ариадночка, поехали! Скорее, а то свечи надобно почистить!.. — Какие еще? — насупилась девушка, но покорно полезла в седло, минуя поднимать взгляд. Ингвар теперь глядел на нее совсем иначе. Теперь же она казалась ему еще любопытней, но все никак не удавалось ему взглянуть на нее тем же самым взглядом, улавливающим малейшие детали. — Те, что в двигателе. — Ариадна взглянула на него. — Благодарю за визит. Было приятно увидеть вас, — произнес он, глядя ей в глаза. Распрощавшись с девушками, Ингвар занес оставленный на крыльце ящик в мастерскую и вернулся в дом. От ужина Ингвар отказался. Ночь текла для него неспешно, липко и тошнотворно сладко. Под закрытыми веками переплетались бархатные руки, улетали прочь ткани, разматывались узлы волос и проминался под пальцами шелк бедер. Проснулся он перед рассветом, красный и взмокший. Простыни были грязными.

*

Ингвар совсем не готовил никаких планов для уроков, всего лишь мысленно разложил все по полочкам и приготовился к тому, что с ребенком будет достаточно трудно. Придя из училища, он тут же сел за уроки с Ниночкой. Урок истории проходил под чутким руководством Людмилы Валерьяновны, которая давила на Ингвара, точно присутствие в комнате осиного гнезда. Но сама Ниночка слушала Ингвара с усиленным вниманием, отчаянно стремясь не пропустить ни слова. После истории последовала география, и на атлас перетекла лекция по истории про северную войну, и Ниночка успешно показала ему основные маневры за двадцать один год военных действий. И девочку надо было похвалить, да только Ингвар рос в воспитании своего брата, а тот принимал лишь высокий результат, потому как всегда справедливо требовал от Ингвара лучшего — ведь тот умел и мог лучше. — Alles gut, — кивнул он, закрывая учебники и отдавая их девочке. — Toll. Das ist alles für heute. Я установил закладки на тех местах, которые ты должна будешь подготовить к послезавтрашнему дню. — Поняла. Матушка Ниночки весьма поутихла, и, когда она покинула гостиную, Ингвар расслабленно выдохнул. Будто экзамен выдержал, право слово. И не раз, и не два продолжались эти уроки. Ниночка исправно готовила домашнюю работу, пересказывала ему параграфы, а Ингвар внутренне ликовал, ведь он сумел возбудить в девочке интерес к историческим событиям. Вскоре он перестал пугаться присутствия старшей Фомины, стал более свободнее объяснять темы, позволил себе слегка шутить, чем вовсе привлекал Ниночку. Вскоре от истории и немецкого Ингвар перешел к точным наукам, и тут-то Людмила Валерьяновна, видимо, утратила все свое терпение и перестала присутствовать на занятиях. Ниночка же стала видеть в Ингваре справедливого, спокойного и забавного учителя. Ей было интересно слушать и запоминать его слова, она покорно повторяла за ним правила немецкого языка и училась строить строгие предложения, безошибочно указывала на карте Балтийский полуостров и Кипр. А спустя две недели она подарила ему небольшой платок, расшитый цветами. «Danke. Du bist sehr nett», — и убежала, оставив Ингвара краснеть и умиленно глядеть на это трогательное чудо. Он целиком решил, что дети чудесны.

*

— … И таким образом оба этих поля как бы соприкасаются, но не в состоянии… М-м… Слиться в одно целое. Ингвар осовело поморгал и отнял пальцы от своего же наскоро сделанного рисунка, по которому он объяснял Ниночке электромагнитные поля. Сам уже заплутал в мыслях и хотел спать, да и лекция эта была уже не для обучения Ниночки, а в целях сугубо познавательных. — Поняла? — Он мягко потормошил сидящую рядом Ниночку по плечу, и рука той соскользнула со стола, а сама девочка упала ему на плечо пушистой головкой. — Ох… Придерживая ее, Ингвар осторожно встал и рассеянно поглядел на размякшую, сопящую Ниночку. Потом оглядел ее — и, смущенно выдохнув и чувствуя себя каким-то вором, крайне деликатно взял ее на руки. Ингвар опустил девочку на свою же постель и… помедлил. Ее лицо было безмятежным и спокойным, губки чуть приоткрывались. Зачем-то он убрал с ее белого лба выпавшие из косичек пряди. Зачем-то представил, как под губами будет ощущаться бархат ее виска — и резко отступил, оглашенный этой мимолетной мыслью. Он накрыл ее пледом, а сам, выключив свет, сел в кресло и сам не заметил, как заснул. Проснулся он от того, что его тормошили по плечу. Разлепив глаза и облизнув губы горячим языком, Ингвар поднял голову и увидел склонившегося над ним Свенельда, который очень уж близко клонился к его телу. — Пойдем ко мне в комнату, пусть Нина поспит тут, — тихим шепотом сказал он. Ингвар без лишних слов поплелся за братом, совсем не ощущая веса своего тела. В спальне горели две свечи на столе, квадраты окон отражали очертания комнаты, причудливо вплетая их в фон черного неба. Ингвар стянул с себя одежду, свернув ее и положив на небольшую тахту у стола, и лег в кровать. — Как продвигается обучение? — спросил Свенельд, стягивая кальсоны. Ингвар, здорово разомлевший на постели после неудобного кресла, заулыбался. — Чудесно. Она очень способная. — Ты и сам румянее стал. — Свенельд лег рядом, и Ингвар прильнул к нему. Ему было так лениво, тепло и мягко, что он едва ли не растекался в густую, счастливую лужу. Но, конечно, нет дыма без огня. И если Ниночкп оказалась дымком, растекшимся по постели в комнате Ингвара, то ее мать разожглась самым настоящим пожаром. Заслышав ругань на нижнем этаже, Ингвар вскочил, наскоро сполоснул лицо в чаше, стоящей на столе, накинул на себя одежду брата и стремглав слетел по лестнице, тут же оказавшись под прицелом бледной женской руки. — Как, как я должна понимать это?! Как?! Свенельд стоял около стола, уставшим взглядом наблюдая ее крики; Аркадий с сыном примостились на диване и с той же меланхолией посмотрели на Ингвара. — Сестра, взгляни на него, — пробормотал Аркадий. — Он сам ничего не понимает. Если бы понимал, то вышел бы прямиком через окно. — Чего не понимаю? — Горло было хриплым, и вопрос прозвучал достаточно жалко. Только после он вспомнил о Ниночке, взглянул на ее злую мать — и побледнел. — Я могу объяснить… Ингвар увидел, как тяжело качнулась вздыхающая грудь Аркадия Валерьяновича. С лестницы засеменил быстрый топот, и под рукой Ингвара очутилась детская макушка. Ингвару почудилось на миг, что Людмила Валерьяновна сейчас же подбежит к нему и вскроет своими сухими ногтями его шею. — Ниночка, отойди от него сейчас же! Девочка сжала его руку: — Нет! Мама, перестань! Почему вы кричите? — Нина, ответь, пожалуйста, на два вопроса, — медленно, громко оборвал начавшую было протестовать женщину Свенельд. Ниночка набычилась в его сторону, а сам Ингвар беспомощно оглядывал всех собравшихся. — Что ты помнишь последнее перед тем, как заснула? Ниночка нахмурилась. Ингвар с ужасом увидел, как хищно заостряется лицо Мити и как он своим черным взглядом глядит ему прямиком в душу… — Поля какие-то магнитные, притяжение… — Она потупилась, и ее ладошки, обхватывающие руку Ингвара, взмокли, — еще про электричество… что-то… — Вы изучали физику? — Она очень сложная, — пробурчала девочка — и тут же восторжествовала: — А это был второй вопрос! — Все же я задам решающий. — Нина, ответь, — мягко проговорил Аркадий. — Ладно, задавайте! Только потому что дядюшка попросил! — Хорошо, Нина. У тебя сейчас болит что-нибудь? Ингвар замер. Все в гостиной понимали суть вопроса. Всю его грубость. Ниночка настолько сильно удивилась, что запрокинула голову и взглянула на Ингвара. Тот испуганно посмотрел ей в глаза. — Шея болит, — буркнула девочка. — У него подушка жесткая. А еще я замерзла под пледом. В комнате сделалось тихо, и тишина эта вовсе не давила, скорее смущала, как если бы в полнейшей тишине раздался громкий и неприкрытый чих. — Девочка просто утомилась и заснула, — устало протянул Аркадий, — а ты, сестра, выдула из этого целый скандал. — А если он… тронул ее?.. — Она не может сказать? Вы не учили ее основам самозащиты? Основам биологии? — Брат звучал тихо и любезно, так что не сразу связывались воедино его слова и тон. — Ниночка, он тебя трогал во время уроков? — прямо спросил он, вынудив женщину вспыхнуть. — Какие вы странные все! Нет, не трогал! Никогда! Ингвар, подтверди! — потребовала она, и ее тонкий голосок дребезжал от слез, точно упавшая серебряная ложка. — Н-не трогал, — проблеял он. — Максимально старался избегать физического контакта, — протараторил он и слегка наклонился к тоненькой фигурке девочки: — Нина, пожалуйста, пойди к себе в комнату. Пожалуйста. Девочка покорно отпустила его руку — и стремительно убежала. Ингвар прислонился плечом к стене — ватные ноги совсем не держали сонное, сраженное испугом тело. — Людмила Валерьяновна, я прошу прощения за то, что заставил вас волноваться, — пробормотал он все таким же хриплым голосом. В животе зрело волнение, граничащее сейчас с истерикой, и он вглядывался в ее юбку, а сам старался подавить шум в ушах и ком рвоты, застрявший в горле. Только он произнес эти слова, как Свенельд шумно выдохнул и скрестил на груди руки. — Нельзя никогда извиняться за чужие необоснованные выдумки. Ты не должен извиняться. Извиняться должны вы, — тяжело взглянул он на женщину. — За то, что так нагло оклеветали моего брата, обложив его сразу несколькими уголовными статьями. Фомина-старшая взглянула на него дикой кошкой, ощерилась… и, подобрав юбку, скрылась на втором этаже, дорогой полоснув по Ингвару униженным взглядом. — Ни дня покоя. — Аркадий вскинул брови. — Ни-и-и дня-я-я покоя-я-я… — Зато сцена интересная была, — пожал плечами Митя и закинул ногу на ногу. Меркуловы точно ни капли не поразились подобной сцене и восприняли весь ее лейтмотив лишь как простое недопонимание. Казалось, они действительно не полагали в конфликте никаких сложностей и уж тем более грязи. Конечно: один посвятил всего себя службе в полиции, второй — его сын, с юных лет обитающий в отцовской среде. И оба связаны с самой Хелью. Какое-то время все сидели молча. Ингвар прижал к лицу ладонь. — Прости, Ингвар, — произнес Аркадий тихо, но искренне. — Ее можно понять. Я бы ровно так же беспокоился об Мите, а Свенельд — о тебе, я уверен. Я слышал, как вы с Ниной занимались уроками. Она уже здорово тараторит на немецком, стала спокойнее. Это, безусловно, твое влияние и твоя заслуга. — Меня стошнит сейчас, — взвыл Ингвар и сорвался прочь. Митя проводил его взглядом, вздохнул с тяжелой усталостью и обернулся к Свенельду, застывшему с глупыми глазами. — Прошу прощения за мою излишне паникующую тетушку. От нее не допросишься… — Он поднялся с дивана и лениво поплелся в сторону уборной, в направлении которой исчез Ингвар. — Пойду, посмотрю, жив ли… хотя… конечно, жив, я же чувствую… — ворчливо бормотал он. Ингвара он обнаружил у умывальника. Тот полоскал лицо, разбрызгивая повсюду капли. — Переволновался? — А если бы я правда что-то с ней сделал? — сдавленным голосом проскулил Ингвар, все еще стоя к Мите сгорбленной спиной. — Я не буду больше ей преподавать. Нельзя так. Митя закатил глаза, схватил его за плечи, обернув к себе, и резко потряс, так что голова Ингвара едва не слетела с шеи. Он испуганно уставился на Митю. — Развел сопли, идиот. Совсем берега попутал! Дурак, хочешь ее? А? Ее маленькое тело… она же еще такая наивная, невинная, светлая, чистая… Весь, совсем весь Ингвар побледнел до того сильно, что светлые волосы стали казаться темнее на фоне белоснежного лба; глубокие тени залегли под глазами. Ингвар представил это. Представил Ниночку, белую и хрупкую, еще пока затерявшуюся между двух полов в силу своего возраста. Представил ее без ленточек и кружев, с рассыпанными по плечам пушистыми волосами, с детским телом… и его вырвало. Митя резво и равнодушно склонил его к туалету. — Теперь ответь, почему ты так боишься. Ты же нормальный. Что случилось? Теперь Ингвар, полоскающий рот, вспомнил Ариадну. Все, кроме ее лица, ее голоса, ее привычек и манеры речи, ее интересов. Все это он не помнил, да, кажется, никогда не знал и не замечал, и лишь недавно заметил одно лишь ее тело, и как же омерзительно ему было осознавать это, как стыдно было перед девушкой за всего себя. Ингвар прикрыл глаза, нахмурился. Сквозь ресницы просочились прозрачные слезы, намочили щеки. Он буквально почувствовал, как стоящий рядом Митя напрягся. Ингвар вытер глаз, протер щеку. — Н-да… Какой ты нервный сделался. Зимняя меланхолия, верно, так сказывается. Нет у тебя никаких болезней? — Мить… я совсем не понимаю, что творится, — тихо прошептал Ингвар. На лице Мити нарисовалась хмурая задумчивость, которая резко размазалась в гримасу дикого удивления, когда Ингвар сгорбился еще сильнее и ткнулся лбом ему в плечо. Конечно, оттолкнуть его Митя не мог — уже не смел и не помышлял об этом. Лишь, помедлив, накрыл его лопатку ладонью, а вторую руку положил ему на затылок. — Я верю, что ты не желал моей кузине зла. Верю, что ты не способен на нечто мерзкое. — Ингвар всхлипнул, и Митя утянул его вниз. Они оба оказались на полу, сидя на коленях, и Митя обнял его, лихорадочно соображая о причинах истерики приятеля. — Ингвар… — попросил он. — Я так боюсь… — Ну и чего же? — Я отвратительный учитель, просто ужасный. — Знаешь, да! Для учителя ты чудовищно недогадливый, если не сказать тупой! — Митя покрепче обхватил его своими руками, и Ингвар почти лежал на нем, впрочем, из-за наступившей от слез слабости не думая сопротивляться. Митя говорил все прямиком ему на ухо, весьма удобно устроив подбородок на его плече — и он не хотел думать, как же они сейчас выглядят со стороны. — Ни Свенельд, ни мой отец, ни даже я сам и мысли не допустили о том, что ты тронул Ниночку, потому что мы все, все! доверяем тебе. Пусть ты и дундук с малыми познаниями в области тонких материй, а все-таки я доверяю тебе. А это нужно заслужить. Слышишь? Тетка моя та еще мегера. Раз уж я тут разоткровенничался, — добавил, покраснев, Митя, — то и выражу свои опасения по поводу произнесенного Свенельдом Карловичем… — Биология, — оборвал вдруг его Ингвар. Всхлипнул, захлебнулся, прокашлялся, помолчал. — Я… Я могу объяснить ей это. Если не про регулы, то хотя бы про свои границы. — Еще успеем поговорить об этом, — заверил его Митя, обрадованный тем, что хоть кто-то из них произнес это слово и облачил всю тему разговора в живую плоть. Какое-то время они сидели тихо. Ингвар понемногу расслабился в его объятьях. — Ингвар, вот мы ведь обнимаемся сейчас, да… — Ты меня почти душишь. — … и решительно ничего в этом нашем обоюдном жесте я не примечаю. Если я сделаю так, — он опустил руку и вдруг цапнул Ингвара за… — Эй! — взвизгнул тот. — Вот, тут уже зона протеста. — Возмутительно! — забился Ингвар в его руках, как лещ в рыболовной снасти. — Отпусти, отпусти, я понял твою мысль!.. Сквозь возмущение и суровый протест Митя услышал еще и нотки веселья, скрасившие заплаканный голос приятеля. И, что самое прекрасное в этой, казалось бы, безвыходной ситуации, — Ингвар отпустил. Быть может, рефлексия действительно пошла ему на пользу. Выела своим гноем омертвевшие частицы, после чего не оставила после себя и следа. Нежданно негаданно похолодало, и Ингвар сменил легкие одежды на соответствующие сезону, не прекращая ни на миг изумляться безалаберности Мити — он, казалось, вовсе не принимал никакой практичности в одежде, предпочитая этому красоту и изящество. Лишь после того, как Ингвар отдал Мите свою тужурку и стал ругать его за беспечность, Митя криво усмехнулся ему и напомнил, что он, между прочим, Истинным Князем является, и не абы каким, а от дома самой Мораны-смерти да Мораны-зимы. Вот и спрашивается теперь: к чему рефлексия по себе да по другим? Нужно следить лишь за собою, а вот мнение остальных, их поступки уже мало касаются самой сути отдельно взятого человека. Сам становись кузнецом да куй. Так бы и думал дальше Ингвар, пока в один из дней, когда он возвращался из училища, его не настигло сразу два события: рядом с ним остановил свой черный дилижанс сам Ларион Евгеньевич, давний приятель Свенельда и его партнер во многих делах, и с улыбкой не попросил Ингвару передать старшему брату бумаги, о каких его просил сам Свенельд. Ингвар уже собрался было столь же мило распрощаться, как вдруг увидел, как по другую сторону улицы к нему бежит весьма ухоженного вида мальчишка, передавший ему пахнущую цветами записку, написанную рукою самой Анны Владимировны, а уж ее-то почерк Ингвар не мог спутать ни с чьим другим. Тогда Ингвар, пожав руку Дариону Евгеньевичу, направился за мальчишкой. Пускай и не особо он жаловал общество Анны Владимировны, но ведь за что-то Свенельд был с нею… Вот и пришлось Ингвару выслушивать вздохи и неясные, откровенно сентиментальные и романтичные фразы. Из дилижанса он почти выполз — выкатился, как гусеница, потому как от неловкости и запаха цветочных духов ему сделалось и неловко, и тошно. И, как назло, собирались тучи…

*

— На тебе лица нет. Прошел уже месяц. Ниночка продолжала заниматься вместе с Ингваром науками, и с каждым новым занятием было заметно, как все сильнее и сильнее горят ее глаза, пораженные тем, как, оказывается, сложно устроен окружающий ее мир, какой он древний, огромный и удивительный. Подуспокоившийся Ингвар не мог не умиляться ей, ее искренним вопросам и неподдельному интересу; она, именно она, такая юная и непоседливая, обязана была вырасти поразительно гибкой и смекалистой барышней. Ингвар, переборов смятение и внутренний стыд, разложил перед Ниночкой учебник биологии и минут сорок внимательно и вдумчиво объяснял ей женские циклические кровотечения. Ниночка вняла этому как очередному их уроку. «Но я, как юноша, не должен тебе об таком пояснять… Людмила Валерьяновна должна была рассказать тебе все это, потому что это очень личное. Это как нижнее белье, понимаешь?». И Ниночка кивнула — и на немецком, неловко и спутав ударения, пробормотала: «Danke schon, du bist sehr gut». В мастерской было тихо. Аккуратными рядками лежали инструменты, освещаемые светом керосиновой лампы. Митя, бесшумно скользнувший за дверь, какое-то время наблюдал за работающей фигуркой Ингвара; изредка он тянулся к полке на стене, чтобы взять или поставить на место напильник, и его силуэт, скрытый за тканью блузы, выделялся на свету своей почти изящной худобой. — На месте оно, — вяло пробормотал Ингвар, продолжая с меланхоличным видом закручивать какие-то детали. — Тебе отметку плохую поставили? Все еще волнуешься о Ниночке? Учитель застукал за списыванием? — Митя сел на стол и оперся руками позади себя, стараясь как можно дальше податься назад и заглянуть германцу в лицо. — Барышня отказала в свидании?.. — Ингвар глянул на него исподлобья, точно угрюмый волк. — Да брось! Ты ходишь сам не свой. Не то, чтобы я был озабочен этим фактом… Просто твое постное лицо все настроение портит. Ингвар вздохнул, с щелчком сцепил детали и принялся перебирать другие, теперь уже подключив к делу стальную проволоку, ловко и верно выгибающуся под его пальцами и по воле плоскогубцев. — Тебе что ни скажи, все обсмеешь. — Клянусь, что и улыбки моей ты не увидишь, — торжественно положил Митя руку на сердце — и показательно скрестил пальцы. Ингвар закатил глаза и фыркнул. — Ну, что там? — Мне… Грубо говоря, я узнал, что в меня влюблена одна девушка, — почти шепотом сказал он. Митя кивнул: — Понял, копаем глубже. Кто? Хотя он, кажется, уже догадался. Ингвар помолчал, обматывая продолговатую деталь тонкой проволокой, уже медной. Его щеки украсил румянец. — Я все еще сомневаюсь, и это очень глупо… — Зависит от той, которая призналась, — резонно заметил Митя, ощутив в груди шевеление чего-то теплого и — ха-ха!.. — живого. Однако, с Ингваром наедине ему было хорошо — спокойно. — И то верно, — пробормотал Ингвар. — Я в последнее время… — быстро начал он и тут же умолк, быстро взглянул на Митю, на его расслабленное лицо, и уже с опаской продолжил: — В последнее время стал больше замечать. Глупо звучит, конечно… Но с тех пор, как ты стал полноценным Истинным Князем, я в целом начал воспринимать мир кругом иначе. Как-то проще, что ли… До того мне хватало баек про мою Родину от Свенельда. А тут ты… — Ожившая байка? — С которой я еще и живу по соседству. И… — Ингвар покраснел еще сильнее, сглотнул от чего-то тяжело и гулко… — Мить, ты очень красивый, — с чувством произнес он, и Митя, к своему величайшему неудовольствию, отчаянно закраснелся и в оба глаза уставился на приятеля, сгорбившегося над столом. — Ты красив, у тебя есть манеры и умения разговаривать с девушками, и я просто не могу принять саму суть того, что из нас двоих какая-то барышня может предпочесть меня. Это… Это же какой она должна быть… безвкусной… — Вот дурак, — изрек Митя, хлопнул Ингвара ладонью по макушке, так что он обиженно отвлекся прочь, но Митя все-так словил его голову и стал гладить его по голове, как пса меж ушей. — Ингвар, твоя слепота в таких делах совсем не вяжется с тем, какой ты симпатичный. — Да не о том я, это же вещь субъективная, нетипичная… — пробурчал явно смутившийся Ингвар, ошалевший от Митиных ласк и даже не думавший им сопротивляться. — Я о характере! Ты же умеешь обращаться с ними, умеешь ведь! А у меня манер нет. Вовсе нет, никаких. Какой барышне понравится говорить о механике или электромагнитной индукции? — Ингвар… — вздохнул Митя и возобновил поглаживания. Ингвар совсем ударился в тоску: уставился в воздух, пригорюнился… — Барышни разные бывают, ты только взгляни на то, какие сестры Шабельские разнообразные. Совсем как виды этой твоей физики! Да и… — Митя стал гладить его чуть скромнее, — … да и помимо барышней есть еще и юноши, не забывай про эту вариацию. Какие-то несколько мгновений Ингвар размышлял над его словами, и в тот момент, когда обработка дошла до последней Митиной фразы, он вскинул на него дикие глаза, зыркнул на его ладонь, лежащую в его волосах, на то, как близко тот сидел и едва ли не утыкался в него коленями… И, видимо, вообще все поведение Мити проанализировал, ошалел от собственных же догадок и за пару секунд додумал всяких глупостей. Митя и сам, произнеся это, здорово подивился самому себе. Вот уж не думал он, что будет так откровенничать с ним. Ему даже дурно стало: волнение покрыло кожу испариной, застучало в груди. — Ингвар, Господи, ну какой же дурак ты. Если бы я имел к тебе хоть какие-то виды, то ты бы сразу догадался о том. Ты, весьма не искушенный в подобных вещах. — А ты… и к юношам… ну… — Не знаю, — пожал плечом Митя и убрал руку. — Но и не отрицаю на всякий случай. Митя сам себе не хотел признаваться в том, что видел в Ингваре коренного жителя берегов Северного моря — даже несмотря на то, что германец высказывал определенно либеральные, если не сказать, социалистические идеи. Но Ингвар свел на нет все волнение Мити, грозившее переродиться в тревогу. Он просто молча кивнул ему. — Так что там с твоей барышней? — Ариадна. Митя кивнул. — Не удивил. Видел бы ты, как она смотрела на тебя… Дурак, и правда не видел? Ингвар, это же попусту… невежливо! — Какая уж разница, мне бы сейчас решить, что делать! Она вот, занесла карусель на ремонт, ее Зинаида уговорила… Ингвар рассказал случившуюся ранее историю, и Митя вновь вдумчиво кивнул. — Теперь ты обязан оказывать ей знаки внимания. — Ну какие там!.. — Ингвар вжался лбом в стол. — Это же так стыдно! А если я просто не так все понял? А если ей гадко будет что-то? А если я что не так сделаю? — Если бы да кабы… Дурак. — Митя соскользнул со стола. — Доделывай карусель, езжай к ней, уединись — и поцелуй ее. Понял? Ингвар взвыл, словно Митя приказал ему откусить ей нос. — Поцеловать?! Так сразу?! — А чего медлить-то? Жизнь одна. Кто знает… быть может, завтра я уже буду провожать тебя в мир иной. — Митя направился к выходу из мастерской. — Жизнь такая непредсказуемая. Так что — действуй и не бойся. Как там у вас на Родине говорят?.. — помедлил он в дверях. — Wer das Feuer haben will, muss den Rauch leiden. — Rauch leiden, — эхом отозвался Ингвар, провожая спину Мити. — Я не умею целоваться! — Само придет, — пропел Митя — и окончательно исчез, как испарился. Ингвар раздраженно вздохнул: почему это «как»? С Митей никаких «как» и «словно» быть не может.

*

Ингвар защелкнул рычаг, и небольшая карусель стала медленно, неспешно раскручиваться, раскрывая латунные лепестки. Встроенная музыкальная шкатулка неуверенно зароптала пока еще неясную мелодию. Ингвар немного отошел. По стенам мастерской забрызгали сказочные сюжеты, подсвеченные лампой изнутри ажурного цветка карусели. Храбрый воин с луком, убегающая лань, лягушка со стрелою, царица с цветком… Музыка убаюкивала, утешала, расслабляла. Украдкой Ариадна провела пальцами по ладони стоящего рядом Ингвара. Тот взял ее за руку — и повернул к ней голову. Ариадна загляделась на то, как ажурные тени преобразили лицо германца, сделали его еще более красивым, еще более выразительным… Он точно сошел со страниц германских сказок про храбрых охотников или хитрых вельв. Его рука была крепкой и надежной, и это простое взаимное прикосновение согревало душу Ариадны. Как она хотела прикоснуться к этим тугим пальцам, и вот теперь они обнимали ее ладонь… — Я давно таких механизмов не видел, — искренне сказал Ингвар. — Было интересно с ним повозиться. Спасибо большое. — Вам спасибо. — Быть может, пора перейти на ты? — Если вы… ты не против. Ингвар несколько секунд смотрел ей в лицо, ажурное из-за теней карусели, а после мягко поднял ее руку, склонился — и оставил на ее пальцах поцелуй. Вдох застыл в груди Ариадны, лиф до сладкой боли сдавил ребра, осознание близости юноши вскружило голову… И поцелуй, ожидаемый и от того не менее трепетный и сладкий, вознес ее на седьмое небо. Она выронила короткий стон счастья, наслаждения и триумфа, бросила его руку и, позабыв о всяких манерах и вовсе не желая о них думать, обвела дрожащими ладонями его плечи и предплечья, грудь, шею, щеки… И Ингвар, точно викинг, выкравший у скифов жену, выводил на ее спине и талии известные только ему узоры. Карусель прокрутилась положенные ей десять кругов и замерла, а юноша с девушкой, не прекращая остервенело целоваться, в наступившей тишине услышали, как тяжело они дышали и как оба пытались что-то сказать. Наконец, они отнялись друг от друга; в пылу слепой страсти Ингвар вжал девушку в стол, и та выгнулась, всем телом привлекаясь к его груди — и как чудесны были на ощупь изгибы его мышц, прощупывающиеся сквозь ткань блузы. Ингвар ощутил, как все его существо обернулось в нежность. Он крепче обнял ее стан, устроил подбородок на ее головке и все никак не мог унять биение своего сердца — или же просто-напросто не в силах был отделить свое сердцебиение от ее.

*

— Ну и как все прошло? — Митя звучал беззаботно, хотя его порядком нервировал мрачный вид приятеля. Он уже приготовился выслушивать жалобы или вовсе лицезреть слезы. Плечи Ингвара, нависающего над верстаком, затряслись. Митя покрылся холодной испариной, подошел, тронул его руку… И тут Ингвар поднял свое красное, смеющееся лицо — и тут же накинулся на Митю с крепкими объятьями. — Митя, Митенька, ты не представляешь!.. — начал было он и расхохотался. — Митя, ну как же это чудесно! — закружил он Митю по мастерской. — Какая она прелестная! Какая волшебная! Митя! Митя, дай я тебя поцелую!.. Митя успел только по мышиному пискнуть.