Homines miseri essent, si dies mortis iis notus esset

Люди были бы несчастны, если бы знали день своей смерти

Открыв дверь, Аркадий обомлел. По кабинету, некогда пахнущему новизной, расползались видные в вечернем свете сизые клубы дыма. Казалось, эти зловонные барашки пропитали новую мебель, только недавно поступившую прямиком из берлинских складов. Дом требовал за собой обжитости и ощущения уюта, и Свенельд с любовью к строгости и распоряжению финансов занялся мебелью для гостиной и двух кабинетов, угодив и строгому и придирчивому Мите, и экономному Аркадию. На столе, на котором обычно до странного ровно, почти по линейке лежали бумаги, чернильница и перо — механическое и обычное — теперь царил небольшой хаос. Малахитовая пепельница стояла прямиком на какой-то заполненной таблице и была заполнена до краев черно-белым пеплом и кусками желтых, недокуренных остатков папирос. Свенельд сидел, широко положив локоть на стол и схватив себе за волосы. С какой-то отчаянной наблюдательностью он выглядывал что-то в лежащем под его глазами почтовом листке. Его кисть, чуть оторвавшись от стола, легко держала меж пальцев папиросу с ярким, тлеющим кончиком. Кисть оказалась у губ Свенельда. Он затянулся, лег на стул, увидел Аркадия, стоящего в дверном проеме, и страшно закашлялся, изрыгая дым, протянул руку, дабы потушить папиросу, прожег дыру в графике, с третьей попытки попал в пепельницу, и та от резкого жеста скользнула по столу — и рухнула на новенький ковер, рассыпав свое дурно пахнущее содержимое. Брови Аркадия сами собой ползнули вверх. — Как вы рады меня видеть, однако. — Я… очень… Я, поверьте… — Свенельд со стоном выдохнул и метнулся к окну, дрожащей рукой раскрыл его и впустил в комнату свежую прохладу. — Не знал, что вы курите. — У меня нет привычки, — Свенельд потер лицо, шагнул к упавшей пепельнице и поставил ее на стол. Сокрушенно взглянул на наведенный бардак. — Новый ковер… — Не страшно. Маняша приберет. Лучше посетуйте на провонявший кабинет. И что вас так встревожило? Но Свенельд вырвал записку буквально из-под пальцев Аркадия: — Это личное, Аркадий. — Хорошо, но расскажите мне хотя бы, в чем дело? Я никогда не видел вас курящим, а тут вы заполонили всю комнату дымом. — И дело тоже весьма… интимное. Все будет славно, — вдруг пылко, тихо произнес он, убеждая этими словами скорее себя, чем Аркадия. — Интимное… — задумчиво повторил Аркадий и оглядел повнимательнее всего мужчину. — Не хочу нагнетать, конечно, но спросить обязан: интимность этой заботы заключается в непосредственно интимном или… Свенельд и бровью не повел: — Нет, в иносказании. Я все улажу. Не берите в голову, оно не стоит того. Вас не коснется. Аркадий задумчиво нахмурил брови, но, смолчав, покинул кабинет.

*

— Аркадий Валерьянович! У вас открыто? — Да, можете войти. За дверью послышалось мышиное копошение. Свенельд поскребся в дверь и раскрыл ее с пинка, так что она с грохотом врезалась в стену. В руках германца покоился роскошный букет из бумаг, украшенный несколькими длинными плотно скрученными рулонами. Так же ногой Свенельд закрыл дверь, выделав почти балетный трюк. — Аркадий Валерьянович, мне нужно, чтобы вы одобрили мой проект, связанный с вашим имением. — Я доверяю вам, — с опаской быстро произнес Аркадий. Его здорово напугала все возрастающая вероятность того, что хирдманн станет в красках расписывать ему каждую деталь его проекта. Зная Свенельда и его двигатель заместо мозга, Аркадий с горечью осознал, что перспектива просидеть в кабинете до самого утра уже машет ему рукой. Германской. Свенельд с явным намерением вывалить свой груз прямиком на рабочий стол Аркадия не внушал последнему ничего, кроме праведного ужаса. Несмотря на свои чувства, Аркадий покорно сдвинул на край свои документы и чернильницу. — Смотрите… — Свенельд расстелил карту. — Эти земли входят в окольное кольцо вашего имения. Они не засеивались уже много лет, двадцать три года, если быть точнее, но на них тогда выращивали зерно. — Он продемонстрировал какой-то график, который Аркадий оценил важным кивком, хотя даже не понял, о чем там было. — Я хотел с наступлением весны нанять местных кулаков, чтобы они засадили эти поля табаком и свеклой — технических культур будет достаточно для еще одного неплохого дохода. — Свенельд сунул Аркадию еще один лист. — Десятин не так много, но из них можно выжать весь возможный максимум. Крестьяне будут работать на условиях аренды, так что это отвратит возможные недовольства и недопонимания. Я все просчитал, так что любые убытки очень скоро покроют доходы. На этот проект нужно не так много денег, но я опасаюсь так вольно распоряжаться вашими финансами, потому мне нужно получить ваше полное согласие и обсудить все целиком. Аркадий едва поспевал за его ходом мысли. — Но вы уже все объяснили. — Я не рассказал и трети, — нахмурился Свенельд. — У вас так глаза горят, когда вы говорите о подобном. — Аркадий! — Ничуть не смутившийся этой шпилькой Свенельд отобрал у него листок и потряс его перед носом мужчины: — Я специально дал вам это, и вы даже не заметили, что тут нет ничего дельного. Вы наладили управление. Мне также известно, что в последнее время преступность снизилась, а работы у вас в связи с устроенном вами же порядком здорово поубавилось. У вас имеется свободное время. — Я не хочу тратить его на подобные вещи. Я доверяю вам как ярл хирдману. — Аркадий, — покачал головой Свенельд и сел рядом. — Я слишком волнуюсь о Мите, — в порыве откровения признался Аркадий — и увидел понимающий взгляд. — Это очень сентиментально звучит. — Вот такой я романтик. — Волнения не стоят потраченного на них времени. — Жестокость в голосе Свенельда на половине фразы столкнулась с горечью, так что его голос дрогнул. — Там дальше будет только свет, все будет славно, к чему нервы? Вам так мало того, что вы имеете сейчас? — Опять вы эту шарманку закрутили! Я же говорю, что не желаю пока растрачивать себя на эти мысли! Я уже говорил, как не хочется мне думать о… — он в раздражении взлохматил лежащие на столе листы, — об этих делах, о серьезных вещах!.. Я устал и смертельно сильно хочу отдохнуть. — Это бесполезно. — Это утешает меня. — Святая Фригг, да вы издеваетесь надо мной… — Это вы вот тут у меня уже сидите с этим своим выканьем и намеренным принижением своего положения, — неожиданно даже для самого себя выпалил Аркадий, чем вынудил Свенельд застыть. — Ничего я не принижаю, — рассеянно ответил тот. — Лишь оставляю все как есть и сохраняю границы… — Стены. Не границы, а стены вы сохраняете, вот что вы делаете. Свенельд окончательно опешил. — Я… не уверен, что понимаю, о чем вы говорите. Несколько секунд они смотрели друг другу в лица. Осознав всю глупость своего поведения, Аркадий отвернулся и, точно ребенок, признавший свою ошибку, собрал листы в стопку — может, если наведет порядок, то и ругаться будут не так сильно. — Вы говорили о том, чтобы засадить десятины табаком и свеклой. Думаю, достаточно будет табака — и тратить на него ресурсы. — Аркадий отыскал пустой чек и уже взял в руку перо, но вдруг застыл и вскинул голову, потому что Свенельд вдруг накрыл его руку своей. Самые кончики пальцев накрыли костяшки Аркадия. — Я вас не узнаю́, Аркадий. — Да правда, развел сопли, хуже бабы… Общее настроение, царившее в кабинете, переменилось. Аркадий почувствовал себя… неловко. Свенельд пододвинул стул чуть ближе и сел на него, чтобы быть с Аркадием наравне. Более всего сложившаяся ситуация напоминала Аркадию нечто, что бывает обыкновенно между нашкодившим учеником и верящим в его талант учителем — по крайней мере, Свенельду бы пошла роль преподавателя. Быть может, Ингвар изберет это поприще?.. Если судить по его занятиям с Ниночкой, то учителем он стал бы отменным. Конечно, при условии, что у его учеников и учениц не будет родителей, похожих на сестру Аркадия… Свенельд потер предплечье, на внутренней стороне которого, на сгибе локтя, расплетался рунный став. — Конечно, ничего страшного нет в том, что вы о нем так печетесь. Вы ведь отец, да еще и в одиночку занимающийся его воспитанием… Вздохнув, тяжело и грузно, Аркадий перевел вялый взгляд на окно: — Снег пошел. Точно и правда был шалопаем каким, который взрослого человека выслушать не хочет. Свенельд также обратился к окну. Хлопья сыпали с небес, чертя в белом небе пепельные, быстро исчезающие полосы, покрывая крыши зданий, дороги, тротуары и фонари, телеги и лошадей, людей, ускоривших шаги и оставляющих на тончайшем полотне снега серые следы подошв. — Мы не молодеем, — произнес Аркадий. Снег, очистивший не только его душу, но и душу Свенельда, все шел и шел, набирал силу. Юркая фигурка подбежала к воротам дома — это Ингвар, накрыв голову кожаной сумкой, отчаянно спасался от внезапного ненастья, потому что был в одной тужурке, а фуражка плохо спасала от обилия снежной крошки. — И правда, — отозвался Свенельд. — Не молодеем. — Свенельд помолчал немного, взглянул на Аркадия, увидел в нем отражение своих же неловких чувств. — Святая Фригг, не умею говорить о таком, — нервно произнес Свенельд. — Верно Анна сделала, что ушла от меня, я же совсем идиот… Аркадий хрюкнул со смеху и получил обиженный взгляд. — А вы… любили ее? Свенельд незамедлительно кивнул — и отвел взгляд, и вновь к окну. Все становилось белым, и от того кабинет точно затемнился. А ведь снег этот растает и не навестит край еще с месяц. — Глупо, я знаю. Но в этой любви был благовейный страх. Думаю, из-за того, что она была женщиной, хрупкой и нежной, сентиментальной. А я… А я совсем не такой, и я боялся оскорбить ее свежие чувства, лишить себя любви к ней. Как видите, страх оправдал себя. Я слаб, если мне проще любить то, что мне понятнее, а не ту, понимание которой нужно добиваться. Аркадий по-новому взглянул на мужчину, в полумраке обернувшему свой профиль в сторону. Эта случайная откровенность крайне не вязалась с тем образом мужчины, который был привычен Аркадию. Он все больше привык видеть в нем даже не ярла, не коллегу, не своего эконома, а человека, здраво знающего свою работу и умеющего грамотно ее выполнять. И, быть может, так и сидели они, пока взаимным молчанием на вызвали друг в друге приступы раздражения, но сценка нарушилась стуком в дверь. Встрепенувшийся Свенельд зарумянился и навострил уши по направлению к двери. — Открыто. В кабинет заглянул Ингвар, весь в блестящих снежинках, с румяными, что у барышни, щеками и розовым носом. Отчего-то в его лице и фигуре сквозило странная досада, почти злоба. Он вывалил на стол пачку каких-то бумаг, которую извлек из внутреннего кармана тужурки, и неожиданно ловкими пальцами разделил ничем, кажется, не отличимые друг от друга листы на две стопки: — Это касаемо расходов Дмитрия. Он испужался сам показывать вам эти бумаги. А это, Свенельд тебе от Лариона Евгеньевича. И… — Ингвар шмыгнул носом — и шелестнул стопкой, вынув почтовый лист. В нос Аркадию ударил запах цветов — хотя до того он искренне полагал, что так благоухает от самого Ингвара. — Это. Ответь незамедлительно. Я более посыльным быть не собираюсь. Сказав это, он сразу же развернулся и покинул кабинет. Свенельд, видно, никогда не имел проблем с законом и не умел вилять хвостом, потому что тут же схватил почтовый лист и накрыл его другими бумагами, явно для того, чтобы Аркадий не успел прочесть, от кого оно было. Мужчины распрощались, и Свенельд покинул кабинет. Аркадий лишь недоуменно нахмурился ему вслед.

*

Аркадий сладко-сладко потянулся, по кошачьи выгнувшись и похрустев всеми позвонками. И как тут не вспомнить свои юные годы, когда каждый день привносил новые и новые подвижности? Сперва учеба в корпусе, где упражнения входили в часть занятий, а после и служба в полиции, когда зеленых новичков на низших должностях гоняли туда-сюда, используя их в качестве почти что посыльных?.. Это была негативная подвижность. Аркадий всеми силами рвался в ту самую подвижность, которая в итоге привела его к этой самой точке в его карьере, когда физическая активность обернулась умственной. Аркадий отложил документы. В столовую скромно вошел Свенельд: волосы были чуть влажные из-за растаявшего в тепле снега, щеки и нос цвели детским, даже восторженным румянцем, который отменно дополнялся томной, упругой ленностью движений. Завидев в лице Аркадия ясное расположение, Свенельд сел рядом и благодарно кивнул, когда мужчина подставил к нему пустую кружку и указал на горячий чайник. — Не первый раз вы так поздно возвращаетесь, — заметил Аркадий. — И не один раз возвращались утром. Могу узнать ее имя? Рука Свенельда, почти достигшая ручки чайника, растеряла стремительность и легла на фарфоровую крышку. — Полагаю, что мимо вас и муха не пролетит. — Верно. Будет задержана с поличным, — слегка самодовольно пошутил Аркадий и увидел настоящую улыбку Свенельда — едва-едва изогнувшиеся губы и легкий прищур глаз. — Что касается моих отсутствий… Предпочту умолчать, хотя укажу, что причина далека от любовных мыслей. По правде, — изменившимся голосом начал Свенельд, — сейчас меня волнует другое. — Вперед. Все равно не спится, а так хоть компания приятная. Не люблю я сбивать режим сна, но уж ничего не поделать. — Могу я поговорить с вами, как… Как с человеком, который, по сути, в одиночку воспитывает сына? — Конечно. — Аркадий кивнул. Если в нем и были крохи сонливости, то сейчас они вовсе угасли, и настороженная бодрость влила в его тело жар. — Разумеется. В предвкушении, кажется, по-настоящему серьезного разговора Аркадий даже ближе подался. Очень уж трогательная это была тема. — Я искренне полагал, что самое страшное осталось позади, ведь он уже перерастает подростковый возраст. И, боюсь, его больше станут волновать барышни… — Чем же это плохо? Почему вас это беспокоит? — Я уверен в нем. Он честный юноша. Но мое воспитание оставляет желать лучшего. Вы сами видите, как я волнуюсь, глядя на него… — Честно признаться, по вам совсем ничего не видно, — пробормотал Аркадий, и Свенельд неловко потупился и в упор взглянул на него. — Я понимаю это! Это меня и волнует. Я не умею… Я никогда не мог быть ему братом, а отец из меня совсем никудышный. Свенельд налил себе чая, отставил чайник, зачем-то переставил кружку, расстелил салфетку, пригладил ее, еще раз переставил кружку… Скептически наблюдающий за его нервозностью Аркадий сунул ему десертную ложку. Германец, бегающий взглядом по столу, охотно сцапал ее пальцами — и как очнулся. Лег спиною на спинку стула. — Я тоже неидеальный отец. — Вы с Митей так понимаете друг друга, — словно бы обиженно отозвался Свенельд. — Как две половинки. Ссоры ваши, я уверен, происходят из вашей похожести. Я характером пошел в отца, — вполголоса рассказывал Свенельд, поигрывая ложечкой, — а Ингвар унаследовал все от матери. А отец с матушкой были совсем разными. Но любили друг друга. Аркадий отпил чая. Горечь оцарапала язык. — Я очень рад тому, что Ингвар с Митей наконец-то заобщались… Они ведь такие разные. — Как бы Митя не испортил его. Свенельд нахмурил брови. Ложечка прекратила сверкать, отражая свет свечей. — О чем вы? — Ингвар хороший, трудолюбивый юноша, а Митька… — В порыве откровения и симпатии к Свенельду Аркадий ощутил, что говорит то, чем делятся или с крайне близкими, или с незнакомцами, и даже помедлил, прежде чем поддаться этому порыву. И решил плыть по течению. — Митька же вон какой, аки барышня, ей-богу. Черт знает, откуда нахватался этого. — Но вы все равно его любите. И будете любить во всяком случае. — Ну представьте на секунду, что Ингвар выдумал напялить на себя… Ну, пускай сразу платье! Свенельд положил ложку на салфетку. — Понимаю, что вы язвите, но отвечу: мое отношение к Ингвару не поменяется, если он сменит характер или внешние манеры. Я помню его совсем маленьким. Я буду только рад наблюдать за его переменами — это показатель того, что он растет, меняется. Моя задача — наставлять его. Последние слова прозвучали совсем глухо. Аркадий сжал его плечо, потрепал. — Вы правы. Они распрощались. Ложась в постель, Аркадий раз за разом прокручивал в голове слова Свенельда. Уставившись в потолок, он с горечью и комом в горле понял такую простую истину: он едва ли помнил маленького Митю. Ну… Быть может, хотя бы рождественский раут у Аркадия удастся подстроить под сына. Свенельд, кажется, мог подстроиться под любую ситуацию. Иногда Аркадий с улыбкой думал, что даже если Свенельду будет приказано обустроить из поместья оборонную точку в военный период, он выделает из нее крепость.

*

Свенельд встал рядом и какое-то время наблюдал за тем, как Аркадий дрожащими пальцами пытался застегнуть запонку, не подозревая, что дрожь в его руках взялась частично из-за его же присутствия. Крепкая ладонь Свенельда накрыла его кисть, и Аркадий закрыл глаза, давая выполнить столь непосильную для него в данный момент задачу. Застегнув запонку, Свенельд заговорил вкрадчивым тоном: — Я тут лишний. Мне, возможно, стоит уйти… — Да. — Но вам станет легче, когда вы выговоритесь, — невозмутимо закончил Свенельд. Аркадий посмотрел ему в лицо. — Я понимаю, что вы волнуетесь о Мите. Я сам тревожусь о Ингваре. Я ему с самого его рождения был заместо отца. Уверяю вас, в этом возрасте Митя будет творить множество глупых вещей. На мальчика легла ответственность в виде Кровного долга. Вам нужно свыкнуться с этим и отпустить его. — Легко сказать. — Еще легче начать делать, — невозмутимо ответил Свенельд. — Запрещая, вы только сильнее будоражите интерес к запретному. Как полицейский, вы должны это понимать. — Митя может наломать дров. — Не без этого. Набьет шишек и научится на своих же ошибках. — Свенельд коснулся плеча Аркадия. — Не мне говорить о воспитании детей, но что-то подсказывает, что простым «нет» проблемы не отвадишь. Аркадий позволил Свенельду поправить галстук и жилет. — Заправьте… сорочку, — пробормотал Свенельд, убрав руки. — А вы почему еще не одеты? — с долей обиды вопросил Аркадий. Ему тут приходится наряжаться, а Свенельд, весь устроивший званый ужин, в одной сорочке и брюках ходит. Хоть подтяжки парадные, на том спасибо… — Свенельд, а если Митя… обрюхатит кого?.. Свенельд даже не попытался скрыть взрыв хохота. — Смешно вам… — Аркадий! Митя — умный юноша, и даже в своем возрасте не станет лезть барышням под юбки. — Сейчас совсем иные нравы. — Чушь. Они всегда одни и те же, просто антураж меняется. Погодите… На вас та сорочка, которую я одолжил вам еще летом? — Я позабыл вернуть… Ответом ему стала улыбка. Свенельд, заломив брови в выражении веселого умиления, покинул его спальню. В коридоре он столкнулся со слугой и тут же осыпал его градом вопросов.

*

Еще в училище Аркадию пришлось выбирать, какому оружию отдать предпочтение. Японские винтовки, русские револьверы, немецкие и английские пистолеты… Какое-то время даже баловался дамскими пистолетами, пока не понял, что их выпускают под маской заботы о слабом поле. И ничего, что этот самый слабый пол по хорошему должен носить винтовку на плече заместо кружевного зонтика. Пистолет Люгера, винтовка Мурата… И в руку идеально лег парабеллум. А вот княжна Сварожична носила на изящном пояске портупею с прикрепленным к ней револьвером. Открытый корсет открывал вид на ее спину и плечи, прямо говорившие о том, что револьвер ей вовсе не обязательно использовать. Этой-то дамой и занялся Митя, собравший около себя разномастную группку. Аркадий вообще неожиданно увидел в нем тот самый талант к установлению ровного настроения. Он точно кружево плел, бегая то туда, то сюда, прекращая начинающиеся было ссоры и разгоняя тоску. Аркадий поймал взгляд искрящегося радостью сына, и тот указал быстрым взглядом на дверь, после чего кивнул. Аркадий благодарно покинул залу. На втором этаже он запнулся о ящик. Жаль, что ремонт — такое долгое дело. Долгое и нудное. В своей спальне он обнаружил Свенельда и даже не изумился этому: спальня Меркулова-старшего располагалась дальше от зала, так что звуки празднества едва ли доносились до сюда. Мужчины сели друг напротив друга, ленясь даже заговорить. Музыканты стали играть вальс, и Аркадий, увлекшийся музыкой, рассеянно проследил за поднимающимся с кресла Свенельдом — и в изумлении уставился на то, как германец подошел к нему и, чуть поклонившись, протянул руку. — Отказываться невежливо, — пожурил Свенельд с легкой улыбкой. Аркадий, скривив смешную гримасу, покорно взял его ладонь, и Свенельд сильным движением вытянул его из дивана, прижав к себе и тут же начав кружить, так что Аркадий засмеялся и растерянно схватил его за рукава. Вальс только-только начинал закручиваться, обещая удобные для размашистых шагов наплывы аккордов на пианино, скрипках, флейтах и фаготах. — Кто ведет-то? — прозвенел Аркадий. — Выходит, что я. — А я и не знал, что вы танцуете, да так охотно. — Анна заставила научиться. — Подстроившиеся под музыку шаги стучали по паркету, вторя ровному ритму. — Так что я, знаете ли, привык к партнеру, ниже меня ростом… Фыркнувший Аркадий резво крутанул Свенельда и мстительно подставил ему подножку, тут же, услышав вскрик, поймав его и продолжив мерное кружение по комнате. Теперь, после этой буйной и активной выходки, танец более стал походить на вальс — они взяли бо́льшую площадь, движения стали раскованнее. — Сто лет не танцевал. С мужчинами — так все двести. — Сильно отличается? — Не сказал бы, — задумчиво произнес Аркадий и прижался своей грудью к груди Свенельда. — Разве что, здесь пусто, а тут, — он сжал его плечо, — высоко. Свенельд задушено хихикнул и в ответ сжал его талию, привлек к себе и лихо провернул сразу несколько быстрых кругов. Какое-то время они молчали, все ожидая, когда музыка распустится всей своей роскошью, открывая бо́льшую фантазию в движениях. В лице Свенельда появилась острая задумчивость, обычно ему не свойственная. — О чем-то вспомнили? — Да. Шаг, разворот, шаг, еще один. — Это будет излишняя откровенность, так что… — Об этом вы и волновались тогда, в моем кабинете? Запинка, зажеванный танец, который Аркадий восстановил и теперь глядел на германца испытующими глазами. — Аркадий… — Рано или поздно я узнаю правду, так что вам же легче сказать все сейчас. Надеюсь, вы не нарушили закон. — Разворот, шаг, разворот. — Или, по крайней мере, не по грубой статье. Шаг, шаг… Свенельд поднял руку, нахмурив брови, и Аркадий покорно крутанулся под нею. И вновь шаги, вновь развороты. — После этого вы точно решите меня выгнать. А мне еще нужно Ингвара отослать в университет, так что дождемся окончания учебы. — Шутить изволите? Хирдманна нельзя прогнать просто так. Я обязан простить ваши прегрешения. Вы что, милостыню старушке у церкви не подали? — Кажется иногда, что я эту старушку вовсе пнул, — вздохнул Свенельд. Он отвел взгляд и переместил руку с пояса Аркадия чуть выше, на нижние ребра. — Готовы к разговору о тонких материях? — Вновь о любви? — Свенельд шаркнул ногой, унося Аркадия по другую свою сторону, и они возобновили танец. — Увы, да. — Свенельд тяжело вздохнул, явно борясь со всеми за и против, и Аркадий настроился на нечто пошлое, что останется в этой комнате вместе с этим танцем. — Вы, верно, заметили, что ту записку мне написала Анна. — Конечно. И у нее же ночами пропадал. Свенельд кивнул. — Она имеет ко мне некоторого рода… компрометирующий материал, которым и решила начать на меня давить. Это все произошло давно, очень, когда я был еще ее управляющим. Ее погибший муж… — Скулы Свенельда покрылись румянцем, и Аркадий изогнул брови. — Оказывал мне… кхм… знаки внимания… — хмуро докончил он. — Этот человек не жалел денег, забывал считать их, и его отношение к финансам полностью отражало его характер. Ничего не стоило рассмешить его или вывести из себя. Думаю, именно потому Анна выбрала меня. — Выбрала спокойствие в бурном море? — Красиво сказали, — крутанул его Свенельд. — И что там со знаками внимания? Цветы, конфеты, театр? Сеновал?.. — попытался пошутить Аркадий, дабы показать, что тема разговора не кажется ему излишне дерзкой и грубой. — Один вас побери, какой кошмар! Слава Фригг, что ничего из этого… — заметно расслабился Свенельд. — Простое внимание мужчины, чрезвычайно уверенного в непоколебимости своей персоны. В своей значимости. Зажимал меня, как служанку, в коридорах и кабинетах, щипался, как подросток, заигрывал, да так, что у меня по сей день от любого услышанного флирта вянут уши… Ох, музыка прекратилась, — встрепенулся он. Мужчины вернулись в кресла. В Свенельде прибавилось возбуждение, и он целиком вжался в кресло и скрестил на груди руки, уставившись в стену. Аркадий расслабленно сунул в рот кусок мармелада — еще перед вечером приготовил себе запаса вина и сладостей, решив побаловать себя немного в честь праздника. — Конечно, я сперва и подумать не мог, что он делал это всерьез. Мысли такой не возникало. Шутит — и баста. Ведь у него красавица-жена, жизнь на широкую ногу… в практически разоренном имении… Чего еще нужно для счастья? — Управляющий в постели вполне вписывается в понятие счастья, — легко проговорил Аркадий — и под угрюмым взглядом Свенельда стал копаться в чашке с мармеладом, выискивая среди цветастого великолепия апельсиновые кусочки. — Долго это продолжалось? — Весьма. Он то одаривал вниманием Анну, то вдруг привлекался ко мне. Я спустя месяц понял, что эти порывы внимания были одинаковы, но ко мне еще и с налетом раздражения. С Анной работало правило супружеского долга, да и уродом он вовсе не был… — Свенельд помолчал — и в этой тишине наполнил свой бокал вином. Аркадий последовал его примеру. — Мне не нравилось, что он, не стыдясь, стремился к тому, чтобы изменить своей супруге. Это было низко. Я в то время был совсем одинок. Думал больше о будущем Ингвара. Словом, жил вполне спокойно. Свенельд тяжело сглотнул, пригубил половину бокала. — Вы все-таки переспали, — догадался Аркадий. Какое-то время Свенельд молчал. Аркадий напряженно изучал его. На миг, руководствуясь всеми делами о педерастах, которые на пути своей карьеры он встречал чаще, чем ему хотелось бы, представил Свенельда в постели с мужчиной — и, вопреки всему, ровным счетом ничего это в нем не вызвало. Вот только алкоголь, разумеется, весьма ясным образом подействовал на эти мысли. И если обыкновенно вино дарило Аркадию тугую меланхолию, то сейчас все было наоборот. — Нет, конечно, — ответил, наконец, Свенельд. — Нет. На первом этаже зазвучала новая музыка, кажется, простая симфония, необходимая для поддержания веселого настроения.

*

Свенельд лежал, заведя одну руку за голову и вытянувшись на кровати всем своим бледным телом. Во второй руке он держал сигарету, изредка вытягивая ее, чтобы аккуратно стряхнуть пепел в стоящую на прикроватном столике пепельницу. Затягиваясь, он невольно закрывал нижнюю часть лица ладонью, будто прикрывая себе рот. Слегка побаливающий с похмелья Аркадий откисал в кресле. Еще вчера, на самом рассвете, он вместе с пьяным и веселым до одури сыном проводил последних гостей и еще долго выслушивал восхищения Мити. В это время в гостиной, все еще сохраняющей веселое настроение, румяный Ингвар учил Ниночку играть в карты. Заснуть дальше у Аркадия не вышло, зато Свенельд, с которым они всю ночь кряду обсуждали поместье, разделся и лег в его постель. Теперь за окном было пасмурно. Завтра предстояло вернуться в город — работа сама себя делать не будет. Лишенный сна разум решительно отказываться фокусироваться на чем-либо. Аркадий просто рассматривал нагого Свенельда, сумевшего выспаться за какие-то три часа. Косые мышцы плавно перетекали в пах, узкие бедра хвастали впалыми следами мышц, работа мускулов на вытягивающейся руке завлекала внимание Аркадия. Более всего ему нравилось наблюдать татуировки. Их было немного — и все рунные ставы. Одна на груди, напротив сердца и слева от розового ореола соска, вторая на плече запрокинутой руки. — А что значат эти? — спросил Аркадий, указав себе на грудь. — Мудрость, знания, опыт, — пояснил Свенельд, по прежнему глядя в потолок своими серыми глазами. — Верите в то, что они способны помочь? — Не верю, но не отрицаю. — Свенельд потянулся и потушил сигарету, после чего лег на бок. — Набил я их больше в память о Родине и не вкладывал особого смысла. Хотя та, что на руке, помогла однажды отвязаться от горного тролля. Аркадий усмехнулся. Свенельд нахмурился и отвернулся, лег на спину, закурил вновь. Он опустил руку, и кисть с сигаретой расслабленно замерла над полом. — Ингвар, когда был младше… — внезапно начал он и ненадолго умолк. — Ему было лет десять, может, двенадцать… Он любил ошиваться в мастерской, пугая свою Kindermädchen. Я вечно был занят, все в документах и делах, а Ингвар терпеливо дожидался меня и радовался, когда я объяснял ему составляющие двигателя или принцип работы котлов с рунами Сварога. Я полагал, что он проявляет такой интерес в общем к инженерии, пока не догадался, что это был один из способов провести время со мной, вечно занятым и строгим. — Свенельд потушил сигарету — и вынул из папиросницы новую, приподнялся, чтобы закурить, и выдохнул свежую, длинную струйку дыма. — Старший брат из меня никудышный, что уж говорить о родительской фигуре. Единственного близкого человека понять не мог. Это ведь слабость, так? — Ты вырастил замечательного юношу. Ошибки — часть воспитания. — Не уверен, что захочу когда-нибудь иметь собственных детей, — признался Свенельд, понизив тон. Стало ясно, что он осторожно приоткрыл дверцу в свою душу, и Аркадий опасался неосторожным жестом эту самую дверцу захлопнуть. — Мне хватило Ингвара. Я сам был ребенком, не знал, что делать и как быть, понимал только, какая на меня легла ответственность. Нужно получать образование, обучать Ингвара, растить его. Это страшно — понимать, что от тебя по сути зависит чья-то жизнь и часть судьбы. Сделаешь что-то не так, и эта жизнь поломается. Поэтому я не очень люблю детей. Привык относится к ним, как к равным, потому что сам в их возрасте уже приучился нести ответственность. Свенельд прерывал иногда свою речь затяжками, и Аркадий молча слушал и глядел, как растворялся дым в воздухе, как тускло глядели светлые глаза в потолок спальни. Кончив рассказ, Свенельд с тяжелым вздохом потушил окурок. — Я просто хочу хоть бы минуту ни о чем не думать; хочу, чтобы не было никаких забот и сложностей, хочу побыть слабым, целиком слабым и отдавшимся. Это звучит жалко, да и какое может быть «хочу» в моем возрасте?.. Но все, достаточно на сегодня! — вдруг резко воскликнул Свенельд и пружинисто вскочил с постели, стал одеваться. — Хорошего понемногу! У меня еще столько дел, я хотел все закончить до завтрашнего утра. Напоследок Свенельд приоткрыл окно, чтобы проветрить спальню. Аркадий хотел было лечь спать, но рассвет явно был против, так что он только освежился в клозете — и, убедившись, что сын спит, вышел во двор. Снег лежал ровным покрывалом, погреб под собою кипу колод. Аркадий извлек из пня топор и взвесил его в руке. Расстегнув сорочку, он стал рубить дрова. В работе прошло, быть может, минут десять. Аркадий, устав от назойливого ощущения чужого взгляда, жалящего его кожу, с угрюмым вздохом вонзил топор в пень и обернулся. Наблюдающий за ним Свенельд лишь вскинул брови и отпил из кружки. — Мальчишки проснулись? — спросил Аркадий, скосив взгляд на поленья — работы еще минут на сорок, и ему нужно успеть закрыть свой гештальт до пробуждения сына… А то начнет ведь канючить, что не княжеское это дело… — Нет еще. Они поздно легли, так что проснутся в лучшем случае ближе к обеду. — Славно. — Аркадий резким, коротким жестом вынул топор. — Утром я… — Утром? — Верно. Я наговорил много всякого… — Кому это? — вскинул брови Аркадий и рубанул колоду. — Вам ведь. — Мне? Что-то я не помню такого. — Но… — Свенельд умолк. Краем глаза Аркадий увидел, как тот расслабленно выдохнул. — Спасибо, Аркадий. Вы мечтали о спокойствии… Сегодняшний день вам его обеспечит. — Ну и слава Богу, — вздохнул Аркадий и занес топор.

*

— Скажите честно, Свенельд, вам весна нравится? Мужчина наморщился, продолжая широко поднимать ноги при ходьбе — все ботинки были в грязи, омерзительной, уже начавшей кое-где подсыхать и от того густой. — Не видно разве, в каком я восторге? Хохотнув, Аркадий сорвал пару игл ели и сунул их в рот. Еще с полчаса они то пешком, то верхом на пароконе осматривали поля, необходимые для проекта Свенельда, а после отправились к самим кулакам. Во всех домах их приняли с пышной радушностью, и везде высокие хозяйки, дышащие в полную пышную грудь, предлагали им яства и напитки, так что из деревни мужчины вернулись сытыми и как нельзя довольными. — Красивые женщины в этих краях. — Детородные, — со всей серьезностью согласился Свенельд, так что Аркадию пришлось страшно закашляться, дабы скрыть смех. Поместье дышало жизнью. Оставшиеся в городе дети занимались уроками; Митя, осознав, насколько строгие экзамены ему предстоит пройти, в панике штудировал учебники. Наступил покой. В этот день Аркадий, распрощавшись со Свенельдом, лег спать с по-настоящему легкой душой. Ничто его не тяготило, ничто не давило грузом. Ночью он поднялся, сраженный неожиданной духотой, и вывалился на улицу. Сад только-только намечался — уже скоро будут цветы и деревья, уже заложен фундамент под беседку, уже и баня вон строится… Из нее вдруг вышел Свенельд, почесывающий подмышку. Завидев Аркадия, он улыбнулся ему. — Ночью не надо бы ходить. — Анчутка не против был. К слову, он дом без хозяйки мало желает оберегать… Я вам нож над кабинетом воткнул, чтобы не шкодил там. — Свенельд повесил на плечи сорочку. Видно, освежался в холодной бане. — Не спится вам? — Да что-то… предчувствие какое-то нехорошее. — Аркадий помолчал. — Такое было, когда я спустя два года выпустил из тюрьмы за просто так осужденного парня. Как плохо тогда было… И статья еще такая… У него зубы передние выбиты были. Свенельд заглянул ему в лицо. — Или когда гостил у одной семьи, потому как подозревал графа одного. Услышал шорох из кабинета, решил было, что это векселя из сейфа вынимаются. Потом возню услыхал. Дверь приоткрыл — а там граф пареньку в рот галстук запихнул. А у паренька не то что слезы — истерика. Прострелил графу колено и в дело о краже впихнул еще и изнасилование с мужеложством. Свенельд скрестил на груди руки, каким-то мрачным взглядом проследив мерцание звезд на небе. — И бывший управляющий Анны Владимировны… Тяжело выдохнув, Свенельд опустил голову. — Все было обоюдно. Если вы думаете, что я оказываю вам… Aufmerksamkeiten… — Не думал об этом. — Звезда поцарапала небо и пропала. — Просто подумал, что мог бы оказать вам помощь в связи с компроматом от Анны Владимировны. — Ничего серьезного. Грубо прозвучит, но она просто пыталась вновь вернуть меня. Не хочу возвращаться из жалости. Ehrlich gesagt fühle ich mich im Moment unglaublich gut, — быстро проговорил он. — Могу считать эти слова за Aufmerksamkeiten? Сведя брови, Свенельд тяжело вздохнул. — Идите спать, пожалуйста, — произнес он и направился в поместье. Аркадий еще постоял немного, чувствуя себя глупым подростком.

*

Она сидела за столом в столовой так спокойно и чинно, словно бы жила тут уже пару лет и успела заучить и экстерьер, и интерьер, и дела хозяйства, и характеры слуг. Платье глубокого синего цвета облегало ее тонкий стан с узкими, мальчишескими бедрами, рукава нежно обнимали хрупкие руки, кружевной воротник обнимал шейку и оголял яремную впадинку меж ключиц. Волосы гостьи были заплетены в несложную косу, змеящуюся вдоль певучей спины. — Добрый день, — произнесла она, отпив чая и звякнув кружку о блюдце. Аркадий, справившись с первым оцепенением, дошел до стула и с силой сжал его спинку. Тяжелый обруч каленым железом сдавил его грудь, и он не мог ни вдохнуть воздуху, ни выдохнуть из и без того пустых легких. Словно не волнение его настигло, а… смерть. — Рогнеда, бог ты мой, — прошептал он. — Ты не рад мне? На шатающихся ногах он добрел до нее, все еще сидящей на стуле и наблюдающей за ним своими черными омутами. — Ты же… Ведь ты… Митя, он же… — Аркадий потянул себя за волосы, дернул галстук, расплетая его в две расслабленные ленты. Его дрожащая рука коснулась плеча женщины — и нашла ощущение мягкой ткани и тепло чужого тела, согретого рукавом платья. Настоящая. Живая. С тонкими, как нити, синими венками на веках больших глаз, с розовыми губами. Аркадий нашел ее запястье, окольцевал его и нащупал ровный пульс — такой же, как и десять лет назад, редкий и тяжелый. Он медленно опустился на колени и лег щекой на ее бедра, почувствовав, как головная боль разорвала его виски и стала вытекать из глаз вместе со слезами. — Милый, ты не рад мне? Рад. Просто очень виновен. Смирился с тем, что она умерла. Недостоин более ее любви. А она была, любовь. Она, давно похороненная Аркадием в глубинах его сердца и в окантовке обручального кольца, пробилась сквозь взрытую могильную землю чудесным цветком, распустившим свои влажные, благоухающие лепестки. В этом запахе было все: их первая встреча, их разговоры и свадьба, их брачная ночь и подступы друг к другу, их взаимные улыбки и прикосновения не возлюбенных, но супругов, их ночь, в которую они зачали чудесного ребенка, их переживания и опасения, их поддержка и поцелуи, их брак, ставший не документами и формальностями, а союзом, верно скрепленным на небесах прочнейшей из цепей. Аркадий вспомнил, как они попали под дождь во время прогулки по набережной, и он шел, нелепо прыкрывая ее, отчаянно смеющуюся, своим сюртуком, вспомнил, как она отчаялась выбрать себе платье, и Аркадий, никогда не признававший костюмы, самоотверженно помогал ей подбирать платье к колье, вспомнил, какими благодарными глазами она глядела на него, когда он по одному ее взгляду понимал ее настроение, вспомнил, как боялся обидеть ее, как боялся ее фигуры и то, что она сделала с его сердцем, как глубоко она вплавилась в его душу. Вспомнил, как извинялся за любые колкости и грубости, вспомнил, как печально и скорбно она вздыхала, когда он задерживался на работе и приходил ночью, вспомнил, что он, черствый идиот, принимал ее грустную, беспомощную ревность за злобу и раздражение. Аркадий вспомнил, как сильно любил ее. Но что же делать теперь? Теперь, когда он привык к другому? К жизни без нее, с одним только подрастающим сыном. Привык к старению и работе, к отсутствию домашнего тепла и женской любви, к ежедневным нервотрепкам. Привык так крепко, что, похоже, вовсе нитями с ними связался, так похожими на искреннюю, благодарную, теплую, обоюдную и крепкую любовь, пережившую сентиментальные ссоры и мгновения сомнений. Но судьба распорядилась иначе. Она зажгла спасительный огонь, о который Аркадий жестоко обжегся. Прежняя любовь воскресла и теперь гладила его по волосам нежными, женскими ладонями. Любовь настоящая, любовь к отсутствию неги, но к крепости и надежности, стала теснить Аркадию сердце. Что делать, как быть, что ему думать, куда податься от наслаивающихся друг на друга воспоминаний?.. — Аркадий… — Голос, стальной и всегда, всегда четкий и внятный, осекся, чтобы далее потечь спокойным лесным ручьем: — Вы, кажется, супруга Аркадия Валерьяновича? Простите, не знаю вашего отчества, лишь имя… два имени. — Вы, если не ошибаюсь, управляющий моего мужа? — Штольц, Свенельд Карлович, — поклонился мужчина, и Рогнеда ответила ему доброжелательным кивком. — Рогнеда Сергеевна Меркулова. Приятно с вами познакомиться. Простите мне слабость моего супруга, мы так давно не виделись. Я надеялась, что мое спонтанное появление окажется не таким… болезненным. Аркадий боялся отнять голову от ее коленей. Боялся вновь увидеть в ее глазах прежнюю скованную, горькую и беспомощную ревность. За короткое время его душа сделала из него труса. Поэтому он сидел и старался выровнять дыхание. Впервые за долгие, долгие годы ощутил себя ребенком, испугавшимся темноты, и прятался от нее в пахнущей ладаном ткани. По полу тихо застучали размеренные шаги, и крепкая рука легла на его плечо, несильно сжала и утянула наверх, заплаканного и разбитого. Аркадий выглядел точно сумасшедший, вот-вот сбежавший из желтого дома. — Идем, я отведу тебя в спальню. Идем же, — тихо, ласково шептал Свенельд и тянул, тянул его куда-то, а Аркадия цеплялся за его голос, сквозь слезы наблюдал его рубашку, задыхался. — Тебе нужно выспаться. Как следует выспаться и отдохнуть. Все после обсудим. Давай… Свенельд стянул с него ботинки и уложил его на постель, расстегнул на нем манжеты и воротник, укрыл его лежащим на кресле пледом и задернул шторы. Когда он отвлекся от окна, Аркадий, весь заплаканный и трясущийся, как в самой настоящей лихорадке, уже беспокойно спал. Свенельд бесшумно вышел, чтобы в столовой встретиться с неожиданно вернувшейся супругой своего ярла. Они несколько минут молчали. Она сидела, рассматривая узоры на чайнике, и дышала равномерным могильным холодом. Он стоял подле, положив на стол кончики пальцев. — Он любит вас, — произнес Свенельд, когда тишина стала давить, а вид женщины стал казаться ему печальной картиной. — В этом вы уж точно не должны сомневаться. — Мне не тридцать лет, не сорок и не двести. Я понимаю. — В чувстве откровенности Рогнеда подняла на него свой черный взгляд: — Можем мы с вами поговорить, отбросив формальности? Честно и с глазу на глаз? — Полагаю, в сложившейся ситуации иначе и быть не может. — Свенельд опустился на стул подле нее. — Скажите, он счастлив? — У него самый пик карьеры, преступность в губернии снизилась, а Дмитрий уже научился признавать его любовь и опеку. — Вы ему близки. — Но женщину я не заменю ему никогда, — тут же отозвался Свенельд. Рогнеда кивнула и поставила перед Свенельдом кружку. — Выпейте со мной чаю, пожалуйста. Когда Аркадий проснется и успокоится, мы поговорим еще раз. Если он скажет, что не простит меня, то я безропотно уйду, потому что не желаю нагнетать его своей личностью. — Он не такой человек, — покачал головой Свенельд. — Просто смирился, когда ваше тело положили в гроб и зарыли в землю. А сейчас вы заявляетесь в его наладившуюся жизнь здоровая и целехонькая, закрыв глаза на то, что однажды предали его. — Предала… — Рогнеда пощелкала ногтем по ободку кружки. — Ведь правда — предала. И его, и сына. — Надеетесь начать все с начала? — Нельзя ведь вернуть все, как было. — Уже нет. Ледяная ладонь, бледная и хрупкая, нашла костяшки Свенельда. — Значит, вы, Свенельд. — Самые кончики холодных, как первый снег, пальцев огладили жилистое мужское запястье. — Честно признаться, я рада, что вы мужчина. Любовник не столь сильно оскорбил бы мое достоинство, будь я по-прежнему его женой. — Она заглянула ему в глаза — и Свенельду ясно представились заместо них две бездонных пустоты. — Вы встревожены. — Вы пришли, чтобы забрать его лично? — прямо спросил Свенельд. Ладонь женщины дрогнула на его руке и сжала кружку с чаем. — Нет. Нет, он… Ему еще многое предстоит, и я не скоро навещу его по своим прямым обязанностям. Homines miseri essent, si dies mortis iis notus esset, — прошелестел ее голос. — Я не его любовник, — пробормотал Свенельд, прежде отпив прямиком из кружки женщины. — Между нами вовсе ничего нет. — Всякое бывает.

*

Аркадий чуть не заработал сердечный приступ, когда, спустившись со второго этажа, обнаружил в столовой мирно завтракающих Свенельда и Рогнеду, занятых оживленной беседой. — Вспомнишь солнышко — вот и лучик, — улыбнулась Рогнеда. Хриплость в голосе Аркадия объяснялась еще и каким-то суеверным ужасом: — Что за черт… — Нам не хотелось прерывать твой сон. — Рогнеда ухаживающими жестами налила Аркадию чая. Тот уже сел напротив Свенельда и умоляющими глазами пялился в его лицо. Увы, Свенельд был спокоен как каменный исполин. — Ты так сладко спал, как убитый, прости мне мой черный юмор. — Вы… Давно я… Ну… Долго… — Около часа, — ответил Свенельд, бросив быстрый взгляд на часы. — Свенельд Карлович устроил мне небольшой экскурс по делам имения и доложил обо всех готовящихся делах. Все же, Свенельд Карлович, — начала она напоминающим тоном, — я считаю, что паркет необходимо постелить хотя бы в гостиной и гостевой столовой на первом этаже. — Думаю, этим можно озаботиться сразу после обустраивания сада и заднего двора. До тех пор имение может считаться тихим местом. — Гнездышком, — мягко улыбнулась Рогнеда и повернулась к мужу. Ее лицо приняло обеспокоенное выражение: — Дорогой, поешь или хотя бы выпей горячего чаю. Абсурд. Аркадий выпил чаю. После он, точно во сне, согласился прогуляться с Рогнедой по парку. Она была той же самой. Так же тихо смеялась, так же скрывала всю себя и сутулилась, так же касалась его плеча, едва шутки его переходили за грань чего-то мнимо дозволенного. Обед, плавно перетекший в ужин, они провели втроем. Аркадий не мог поверить в реальность происходящего. Наблюдал за болтающими Рогнедой и Свенельдом, которые держались друг против друга так, словно дружили еще с тех самых пор, как оба носили кружева и мало знали о половых разделениях. Порой Аркадий замечал в глазах Рогнеды глубокую задумчивость, которой не мог дать точного определения. Свенельд поднялся и извлек из ящиков, устроившихся в углу гостиной, бутылку наливки и три стопки. Рогнеда с энтузиазмом приняла его мысль, а Аркадий вовсе схватил бутылку и пригубил пару глотков, пока не понял, что была она горькой. Тогда он расхохотался, смех подхватили и Свенельд с Рогнедой. Смеялся он несравненно дольше и громче. Сорвался в задушенный визг, проглотил подступившую к горлу истерику и расслабился на диване. Верно, просто конец света наступает. Они болтали так, точно откатили назад последние тринадцать лет. Вот они переехали в Екатеринославскую губернию, вот приняли к себе на работу и в свой дом. Митя рос с матерью и ощущал ее ласку. Аркадий не терял жену. Свенельд с Рогнедой позволяли себе некоторую фривольность в жестах и выражениях. Сам Аркадий, поначалу ощущавщий дичайшую тошноту и тревогу, влился в их обсуждения; политика, дела поместья, Ингвар и Митя, воспитание детей, замужество… Так грянул вечер, и Свенельд откланялся, решив переночевать сегодня во флигеле. И будто бы не было всех последних лет, Аркадий и Рогнеда переглянулись и плечом к плечу направились в спальню. С домашним огнем в груди Аркадий наблюдал за тем, как женщина остановилась посреди спальни и обернулась к нему. — Аркадий… Мужчина отвлекся от ее нежной ладони, накрывшей его щеку, и прижался губами к ее пальцам. — Не надо. Я не выдержу и дальше извращать все это. — Аркадий нежно привлек ее к себе и обнял. — Я люблю тебя, искренне люблю. Я не могу так. Я похоронил тебя, — прошептал он ей в волосы. Рогнеда обняла его чуть крепче. Одно разрушило уже существующее. Аркадий поцеловал ее в пробор волос. — Ты хочешь услышать правду? — Скажи, как есть. — Я отвык от тебя. Связывал твои кисти лентами. Хоронил твое бездыханное тело. Плакал и задыхался, молился, чтобы ты попала в лучший мир. А совсем недавно узнал, что тебе это не нужно было. Все мои слезы и молитвы. То, что я хранил любовь к тебе. Будет лучше, если ты уйдешь. — Никогда не любила твою прямолинейность, — усмехнулась женщина. Спустя недолгое молчание она тихо обронила: — Мертвое мертво. — Мертвое мертво, — эхом повторил Аркадий. Рогнеда легла щекой на его грудь, и он приобнял ее. — Позови Свенельда Карловича. Хочу попрощаться с вами обоими. — Хочу, чтобы ты знала — я не держу на тебя никакого зла. — Я тоже, милый. У меня был чудный муж и есть восхитительный сын. Среди женщин я самая счастливая, а среди богинь и подавно. — Пусть это все останется нашим воспоминанием. — Для меня это будет подобно сну. — Я ничего не забуду и буду тебя помнить. До самой смерти, слышишь? — Аркадий отвлек ее от себя и взглянул в ее лицо, бледное и скорбное. — Я буду ждать тебя. — Меня нельзя ждать. — Меня это не остановит. Они разделись, точно как это было раньше, — без смущений и неловкостей, без вожделения и трепета. Оказавшись в постели, они нежно обнялись и обратились в безмятежный сон. Аркадий проснулся совсем поздней ночью. Увидел, как на его плече спит его любимая жена и мать их сына, и постарался вделать драгоценный камешек этого образа в обрамление давно ушедших лет. Где-то в животе теплилось, мягким треском сводя мышцы, нечто приятное и щемящее. Невозможно будет забыть сон длинною в несколько лет. Аркадий будет помнить всегда. — Просыпайся, — мягко прошептал он и погладил ее щеку. Холодную, бледную. Скользнул взглядом по ее ключицам и небольшим грудям. Когда-то в его глазах была страсть, сейчас же была ностальгия и тепло. Рогнеда открыла глаза и какое-то время изучала его, изучала кольцо, какое он носил на тайгане, рядом с крестом и сердцем. Ночь была спокойной и тихой. Аркадий разбудил слугу и послал за Свенельдом. Рогнеда выпила воды и заплела тьму волос в длинную косу, похожую на плеть. На улице было свежо. Небо искрилось серебром. Женщина взяла руки мужчин в свои, заглянула им в глаза — малахит и железо. — Навещай хотя бы по праздникам. Рогнеда улыбнулась мужу: — Спросишь у Митеньки, он точно знает, как послать мне весточку. Мы не прощаемся. Со мной никто не прощается, — еще раз изогнула она свои губы. — Так что до встречи. Женскую фигуру очертил тонкий изгиб лунного света. Покачивая бедрами, как на простом мационе, женщина мягко отвела руку в сторону, коснулась тени от яблони и растаяла во мраке. Бесследно, как дымок потушенной свечи. Аркадий первый зашел в дом. — Вы в порядке? — Да. Стойте, куда вы?.. — Оставить вас, — отозвался Свенельд. — Вы выглядите подавлено. Не хочу вам докучать. — Как раз наоборот. Я буду рад компании. — Если хотите что-то обсудить, то я готов выслушать, — присел Свенельд на диван. — Вам сейчас, верно, тяжело. — Не без этого, конечно. Я думаю, что делать дальше. — Работать, конечно. Выучивать Митю и радоваться его успехам. Заводить и укреплять знакомства, держаться подальше от того, что может расстроить нервы. Может… пожениться еще раз. — Это будет тяжело, — вздохнул Аркадий и повернул голову к Свенельду, опустившись затылком на стену позади дивана. — Не хочу сближаться ни с кем. Мне вполне хватает того, что у меня есть сейчас. — Он отвернулся и запрокинул голову к потолку. — Я буду рядом, — тихо сказал Свенельд. Аркадий открыл глаза и проследил взглядом волны на лепнине, оборачивающиеся вкруг люстры. В зеленоватом рассвете каждая тень была еще гуще. — Спасибо.

*

— Я сдал все экзамены на возможный максимум! — с невозможной радостью провизжал Ингвар и сжал Митю в крепких объятьях. Тот стал ворчать и брыкаться, пытаться ущипнуть его или укусить. Хохочущий Ингвар одерживал победу и одаривал Митю громкими поцелуями в голову и уши. Аркадий обернулся к Свенельду, сведя брови, и тот едва заметно пожал плечами: — Мальчишки. — Рад за тебя! — рычал тем временем Митя. — А мне еще в самом Питере все экзамены держать! Что за… Почему?! — В военку тебя по связям пропихнут, не волнуйся, — попытался утешить его Аркадий. — Да я… — Митя сорвал с шеи галстук. — Я не волнуюсь. Я спокоен. — Ох ты Боже, — умилился вдруг Ингвар, — какие мы… какие меланхоличные! Мы что, желаем податься в… декаданс? — промурчал Ингвар. И даже в поместье, ожидая дилижанс, обещающий довести их до вокзала навстречу самостоятельной жизни, мальчишки не теряли этого яркого запала. Аркадий до хруста в ребрах разобнял сына, растрепал Ингвару все волосы; Свенельд же пожал обоим руки, но потом, заметив темный взгляд Аркадия, отошел с братом в сторонку, что-то довольно продолжительное время с ним обсуждал, после чего они все же обнялись, кратко и даже как-то формально. В дилижанс мальчишки забрались с горем пополам. Внутри загремела возня, и из открытого окна вдруг вылетела трость, которую поймал высунувшийся прочь Ингвар, здорово захохотавший и заразивший своим искренним смехом мужчин. Дилижанс скрылся за поворотом дороги. Мужчины расслабленно обернулись друг к другу, и смех отгорел, затеплился в животе приятным ощущением. Легкость, так похожая на искреннее и наконец-то наступившее счастье, была сродни роднику для уставшего путника. Улыбаясь, Свенельд бросил быстрый взгляд на воротник Аркадия, после чего поймал его взгляд; его улыбка поблекла, губы остались чуть изогнутыми. — У них начнется новая жизнь, — произнес тихо Аркадий. — У нас тоже не остановится. — Думаете?.. — совсем на грани слуха выдохнул Аркадий. Лицо Свенельда было близко. Возражений не было. Тягучие рефлексии не навещали разум — впервые за четырнадцать лет. — Я надеюсь… Быть может, у фразы было продолжение, но Аркадий выбрал прекратить этот театр словесных объяснений. Первый поцелуй был нежным, второй, после взгляда глаза в глаза, напористым и дорвавшимся. Свенельд с изумительной готовностью перевалил Аркадия на себя. Бледные руки едва ли не душили Аркадия, и тот, ощущая мстительный и искристый азарт, бессовестно сжимал лицо своего управляющего, вновь и вновь привлекаясь за новыми поцелуями, которые, бесспорно, были крайне далеки от приличия. Отодравшись друг от друга, мужчины перевели дыхание. Все так же заглядывая ему в глаза, подернутые пеленой, Аркадий забрался под его сорочку и огладил его плоскую грудь, ущипнул налившуюся бусину — и вжался губами в его шею. Пальцы Свенельда справились с ремнем на брюках. Все же, своих детей они проводили. Пора заняться собою.