апрель 2026 г.

Когда-то мне было 16. Это была хорошая, романтичная пора, наполненная волнениями, лёгкостью. Там находилось место тому, что я называла страданиями, над чем плакала, из-за чего выкладывала грустные посты. И это было играюче. Я сама это понимала, но тогда не умела вполне чувствовать всё то, на что способно сердце, и за отсутствием альтернатив давала названия ощущениям так, как мне подсказывал опыт. Тогда я шла по утрам в школу и придумывала, что будет в моей предсмертной записке. По дороге же в школу впервые изобрела мой первый серьёзный повод для чувства вины: в таких хороших условиях вырос такой посредственый человек. Но я становилась старше, и чувства становились объёмнее. Когда-то мне было 19. Это была прекрасная пора, хотя и там находилось место тому, что я называла страданиями. Они стали больнее, чем раньше. Доктор говорил, что это как комарик укусит. Африканский и ядовитый. Или австралийский. Не сильна в географии. Но вместе с этой болью в сердце поселилось что-то очень большое и светлое. Его было так много, что мне порой казалось, что я должна светиться, и недоумевала, почему на меня никто не оборачивается. Я расплёскивала этот свет. Нет, не так. Я выливала его в конкретную лунку, используя как питательное вещество. Мне было не жалко. Потому что кто-то давал повод мне сиять, а я отдавала сияние как налог. Память всегда искажает факты, но я помню, как шла около общежития, слушала подкаст о том, как помочь близкому, пережившему тяжёлые жизненные события, и твёрдо решила, что я стану музой. Ну, знаете, как люди решают стать врачом или космонавтом, а я решила стать музой. Питать, вдохновлять, принимать, любить, давать. Очень много давать. Давать безвозмедно, потому что моя любовь бескорыстна. Составлять плейлисты, умолять мне прислать футболку и позволить связать свитер, планировать свадьбу, восхищаться, составлять коллажи по содержимому чужой головы, рисовать портреты, вопреки привычкам разливать содержимое своей головы на бумагу в попытках объясниться, защищать, потому что в земной ночи я вернее пса. Хранить себя и чувства. Хранить приватность. Можно было, конечно, сделать больше и лучше. Простите, это мой первый раз. Оказалось, что я не муза, а земная обычная женщина. Оказалось, что мой хребет состоит из позвонков, а не света звёзд. Мне казалось, что я справлюсь со всем, я выдержу. Но глядя так долго в чужие глаза, забывала посмотреть в зеркало. А хребет, на который я так рассчитывала, сломался, и в зеркале стоит не светящаяся дева, а поломанная болотная кикимора. А я гнула его, гнула. Не слышала, как хрустел, и думала, что мне за это ничего не будет. Сейчас он станет нужной формы, заживёт, и я смогу снова радовать. Не может кикимора стоять рядом с маленьким принцем, даже если ты её будешь маскировать. Первые симптомы — когда пытаешься делать свои обычные музовские дела, а у тебя не выходит. И ты скребёшь по стенкам, а там и света никакого нет. Но ты ведь помнишь, что он был. Куда делся? Вроде не было грабителей. Система работала отлаженно. Ничего, завтра можно попробовать снова. Просто, значит, неправильно поставлена техника, надо исправиться и тогда получится. Там, где было переполнено, сейчас иногда что-то плещется. Немного. Ну, знаете, как в огромном дырявом чане иногда появляется дождевая вода. Мне продали товар без инструкции. Я не знала, что есть ограничения, которые нужно соблюдать, чтобы система не сломалась. Я не знала, что не справлюсь. Более того, я была уверена, что справлюсь. Когда-то мне было 20 с лишним. В этом возрасте меня понизили с должности музы до «такая, как все», попросили сдать значок и волшебную палочку, выгнали со сцены, и я ничего не испытываю. Потому что массовка не должна ничего испытывать. Потому что софиты больше на тебя не светят, бог отвёл от тебя свой взор, и теперь всё твоё дальнейшее существование сводится к созданию фона. Но фон на то и фон, чтобы составляться массами. И я не могу избавиться от мысли, что если исчезнет один силуэт, это нельзя будет назвать потерей.