Дружба и тьма

Изумрудный город, 30 июня 1944 год - Дороти Гейл должна умереть! Гуам стоял у зеркала. Его глаза светились мертвым зеленым светом. Крылья были распахнуты, а вокруг него воздух сжимался, как черная спираль. Он шептал слова, что не могли принадлежать живым. — Ig’thar… Nol’Ven… Lir’Mara… Каждое слово отзывалось эхом — стены дрожали, пол покрывался трещинами, даже пауки в страхе, начали отступать в бегство. — К черту эта власть!!! Мне нужна её смерть!!! Дороти не успела ничего сделать — волна магии ударила прямо в неё. Воздух вокруг стал вязким, а её тело пронзила резкая боль. Она ахнула — сначала от испуга, а потом от ужаса: что-то горело внутри неё. Не снаружи. Внутри. Тело её будто воспламенилось изнутри, но не алым пламенем, а чёрным, как нефть, гудящим, холодным и голодным. Оно не жгло кожу — оно пожирало душу. Вены под кожей начали темнеть, словно по ним текла сажа. Её глаза на миг стали бездонными, отражая бездну, а губы дрожали, не в силах произнести ни звука. Тотошка завыл, пытаясь дотянуться до неё, но его отбросило тенью. Зефир, Савва, Изабелла — все рванулись к ней, но чёрные щупальца ударили из воздуха, обвивая их, словно хищные змеи. Гуам поднял крыло, и из-под его перьев полился пепел, оседая на зеркале в котором томился Джестер, что в ужасе наблюдал за всем этим. Даже ему, было не по себе. — Видишь, Дороти Гейл? — прошептал он с безумным восторгом. — Свет не умирает снаружи. Он умирает внутри. Дороти упала на колени. Каждый вдох отдавался болью, словно она глотала уголь. Сердце било так сильно, что казалось — вот-вот вырвется наружу, но внутри билось что-то чужое. Тьма шептала, манила, обещала облегчение. «Просто отпусти. Позволь мне жить вместо тебя.» Всё вокруг меркло. Мир начал рассыпаться на зеркальные осколки. Пауки, стены, друзья — всё превращалось в расплывшиеся отражения. И в каждом осколке она видела себя — мёртвую, с глазами цвета ночи. Страшила бросился к ней, прорываясь сквозь паутину теней. Каждая тень касалась его тела, и солома вспыхивала огнём, но он не останавливался. Он рванул к ней, схватил за плечи и крикнул: — Смотри на меня! Смотри! Это не ты! Не слушай его, слышишь?! Она дрожала, и по лицу стекали слёзы — но даже они были тёмными, как чернила. — Я… не могу… — прошептала она. — Он… внутри меня… - последнюю фразу она сказала уже не своим голосом, это был голос тьмы. — Тогда я вытащу тебя! — хрипло ответил Страшила. И пугало взяв Дороти, пытался достать ее из объятий тьмы. - Аааааа!!!! - как только он коснулся ее. Он почувствовал как что-то проникает в него, что-то темное, что нагревает его солому. И действительно постепенно он начал загораться. Зал дрожал. Гуам лишь засмеялся. — Глупец!! Как ты смеешь?! У тебя нет силы, соломенная тварь! Выбираешь сгореть вместе с ней! Но Страшила не слушал. Он просто держал её, даже когда солома на его руках загоралась. — Я безмозглый, помнишь? — прохрипел он, сжимая её крепче. — Но даже солома знает, ради кого стоит гореть. Дровосек, сначала дрожал от ужаса, но затем шагнул вперёд — топор в руках едва не выскальзывал. И через боль и страх, пробрался сквозь эту тьму. Он видел, как глаза Дороти стали бездонно-чёрными, и в груди у него что-то оборвалось. — Дороти! — крикнул он, вонзая топор в пол, чтобы удержаться. — Это не ты! Услышь нас! - Дровосек?! - Страшила обернулся на него - Дороти дорога не только тебе!!! Я только что на глазах потерял ту которую люблю, не позволю тебе почувствовать тоже самое. Рядом к ним шагнул Лев. Он дрожал — но не от страха перед пауками. Теперь он боялся потерять её. — Я… я не уйду, — выдохнул он, сжав зубы. — Не брошу, слышишь? Ты говорила мне, если будем держаться вместе все получится!!! Так что я здесь!!! Возвращайся!!! — Вместе, — произнёс он хрипло. — Мы её не отпустим. Лев встал с другой стороны, вцепился в руку Страшилы. Свет спрятанный глубоко внутри Дороти от их прикосновения дал лёгкое свечение — слабый. Дровосек чувствовал как его железное тело начинает нагреваться от темного пламени, а Лев как его шерсть вот вот загорится, а его вены на лапах, чтобы скрыты за шерсткой почернели. — Ну же, мешок с соломой, — рыкнул Лев, стиснув зубы. — Если уж у кого-то из нас и получится достучаться до неё, то только у тебя! - Я итак пытаюсь как могу!!! Дороти, вернись!!! Сзади раздался голос Саввы — напуганный, но решительный: — Я не оставлю вас троих там умирать! Он встал рядом, протянул крыло к Страшиле, сжав её. — Вчетвером всегда лучше. К ним подскочил Тотошка — гавкнул, вцепившись зубами в край плаща Дороти, тянул, будто маленький герой, готовый вырвать хозяйку из лап самого мрака. Изабелла и Зефир подбежали последними. Принцесса, сдерживая страх, взяла Страшилу за руку. — Она наша подруга, — сказала она тихо. — Свет не умирает, если за него борются. Зефир, уклоняясь от теней, все же проскочил к ним. — Ну давай же, Дороти! — крикнул он. — Мы все здесь! И в тот миг в воздухе прозвенел знакомый, мягкий голос: — Кар! Не забудьте меня!!! Кагги- Кар подлетела ближе, сложила крылья и опустила голову к Дороти. — Ты не одна. — прошептала она. — Мы — твои друзья. Пусть он шепчет ложь, но мы говорим правду. Чёрное пламя внутри Дороти бушевало. Её крик был беззвучным — он тонул в собственном сердце. Где-то глубоко, под слоем боли, мелькнуло нечто живое… но тьма тут же сжала её, как кулак. Перед глазами возникли образы — искажённые, лживые. Сначала — Джестер. Он стоял в темноте, но теперь не был смешным шутом. Его улыбка растянулась, как маска, а глаза сияли пустотой. — Ты думала, что любовь спасает? — прошептал он. — Любовь — это боль, Дороти. Сколько людей погибло, пока ты играла в героиню? Он поднял зеркало, и она увидела отражение — себя, стоящую на поле, усыпанном телами солдат и друзей. — Смотри, — шептал он. — Они умерли из-за тебя. Из-за твоего света. Она хотела отвернуться, но руки словно приросли к воздуху. Слёзы падали на пол, и каждый раз, когда они касались земли, она слышала — голос ведьм. Сначала Ведьма Востока Эванора, с её сухим, ядовитым шепотом: — Ты разрушила равновесие. Ты принесла бурю туда, где был покой. Потом Северная Глинда, когда-то добрая, но теперь холодная, как лёд: — Свет всегда требует цену, дитя. Всегда. И наконец Западная Теодора, та самая, что погибла от ведра воды. Её голос был мертвенным и сладким, как змея: — А ведь я просто хотела жить. Разве это преступление, девочка из Канзаса? Тьма обвилась вокруг её ног, будто вязкая смола. Она слышала голос Гуама, глубокий, хриплый: — Отпусти. Умри — и боль уйдёт. Ведь твоя тётя и твой дядя уже мертвы. Они ждали тебя в поле, под серым небом, а ты — не пришла. Картины мелькали, будто кто-то листал старую книгу. Дядя Генри — с лопатой в руке, глядящий вдаль. Тётя Эм — у крыльца, зовущая: — Дороти, обед стынет! Потом гроза. Дом, поднятый ураганом. И тишина. — Нет… — прошептала она. — Это не так… — Это именно так, — отвечал голос Джестера. — Все, кого ты любила, умерли из-за тебя. Ты — проклятие, Дороти Гейл. Она закрыла глаза — и мир стал совсем чёрным. Но где-то вдалеке, будто из другой жизни, зазвучало что-то. Сначала тихо, как дыхание ветра. Потом громче. — Смотри на меня! Смотри! — голос Страшилы, надрывающийся, живой. — Это не ты! Не слушай его! Её пальцы дрогнули. В чёрной тьме мелькнул золотой отблеск — как когда-то, в тот день, когда они впервые встретились в поле. Она вспомнила: Как он стоял на шесте, весь перекошенный, с глупой улыбкой, и сказал: — В этом то и проблема, я не могу собраться с мыслями, у меня в голове, одна солома. Дороти всхлипнула. Воспоминание потянуло за собой другое. Совсем недавнее. Они шли по дороге из жёлтого кирпича. Лев был слаб, но всё равно шёл первым. Дровосек тихо смеялся, когда Тотошка лаял на мышей. Савва что-то бормотал о магии камней, а Зефир насвистывал песню, чтобы скрыть страх. Изабелла танцевала на мосту. А Кагги-Кар вечно кричала сверху: — Кар! Глупцы! Вы все сойдёте с ума, если не остановитесь отдыхать! Она видела их всех. Слышала смех. Свет. Тёплый, человеческий свет. И тьма, словно ощутив угрозу, зашипела. В ней показались руки — сотни, тысячи рук, что тянулись к ней, хватали за душу. Но теперь она уже знала, за что держаться. — Я… не одна, — прошептала она. — Я никогда не была одна. Голос Гуама взревел: — Замолчи!!! Тут образ Джестера стал исчезать и вместо него появился образ Гуама. - Ты в моей тьме!!! Не смей!! Но было поздно. Свет, спрятанный глубоко в её груди, разросся. Он пробился через трещины на коже, осветив всё вокруг — и там, где раньше было пламя, теперь был золотой свет. Он сжигал тьму, не болью, а теплом. Она слышала, как зовут её друзья: Страшила, Лев, Дровосек, Савва, Зефир, Изабелла, Кагги-Кар… и тихое «гав!» Тотошки. И всё внутри Дороти ответило: — Я здесь!! Она открыла глаза. В них снова отражался день — чистый, голубой, как небо Канзаса. Пламя вокруг Дороти завыло, зашипело — и вдруг, словно живое, начало отступать. Оно вырывалось из неё, крича, сгорая в белом свете. Гуам закричал, закрывая глаза крыльями: — Невозможно! Эта сила не принадлежит вам! И в тот момент всё вспыхнуло. Яркий свет залил зал — такой чистый, что даже тени исчезли. Гуам отступил, спотыкаясь, и зеркало за его спиной пошло трещинами. Изнутри бился Джестер, ослеплённый, ослабленный, но живой. Друзья стояли рядом, тяжело дыша, покрытые пеплом и потом. И только один голос нарушил тишину: Дороти лежала неподвижно, тихо, словно спящая. Свет вокруг угасал, возвращая залу его прежнюю мрачность. Страшила, весь в копоти, с опалённой соломой, осторожно коснулся её лица. — Дороти… — прошептал он, едва сдерживая дрожь. — Эй… проснись… пожалуйста… Ответа не было. Он опустился на колени, поднёс ладонь к её щеке — и на пальцах остался след золы. Внутри всё сжалось. Он уже не чувствовал боли от обожжённой соломы — только пустоту. — Нет… — выдохнул он, глядя в её бледное лицо. — Я же успел… я ведь успел… Но вдруг — слабое движение. Губы Дороти дрогнули, дыхание стало слышно, лёгкое, но живое. Потом — тихий, охрипший голос: — Страшила? …Боже… ты же горишь… Он замер, не сразу поняв, что она очнулась. — Что? — выдохнул он. Она открыла глаза — в них всё ещё сверкали крошечные искорки света. — Солома… — её голос был едва слышен. — Ты горишь… Он посмотрел на себя: действительно, концы его соломы тлели, дымясь лёгким золотым светом. Но он только усмехнулся, тихо, с какой-то детской теплотой. — Ничего, — сказал он, касаясь её лба. — Мне не страшно. Если я горю ради тебя — пусть горю. Дороти улыбнулась, устало, но искренне. — Глупый… — прошептала она. — … но самый добрый на свете. Он опустился ближе, притянул её к себе — и она слабо обвила его руками. Так они и сидели, среди пепла и трещин, посреди зала, где только что бушевала тьма. Наконец-то придя в себя, подбежали и остальные друзья. Первым — Лев, весь в ссадинах, но с сияющими глазами. — Она жива?! — Жива, — ответил Страшила, и впервые за долгое время в его голосе звучала улыбка. Дровосек опустил топор и с облегчением закрыл глаза. — Слава Оз… Зефир помог Изабелле подняться, убедившись, что она без трещин, а Савва, тяжело дыша, чуть не расплакался, когда Тотошка радостно тявкнул, облизав лицо хозяйки. Кагги-Кар хлопнула крыльями: — Кар! Ну слава небу, я уж думала, всё! Они окружили Дороти и Страшилу, будто кольцом света, — уставшие, обожжённые, но живые. И в этот миг зал вновь содрогнулся. С потолка сорвались камни, воздух стал вязким и холодным. Гуам поднялся. Его глаза теперь полыхали чистой безумием. — Довольно! — прорычал он, расправляя чёрные крылья. — Вы думаете, победили? Я — сама тьма! Меня нельзя сжечь! С потолка хлынула тьма, густая, как дым, превращаясь в чёрные волны. Она стекала с колонн, из пола, из трещин. Зал погрузился в почти полную темноту. Друзья инстинктивно сгрудились перед Дороти. Страшила встал первым, сжимая меч. Рядом Лев — рычал, готовый броситься в бой. Дровосек поднял топор, Изабелла заслонила Дороти, Савва и Зефир встали перед ними, Тотошка зарычал, а Кагги-Кар села на плечо Дороти. — Ты… не получишь её, — произнёс Страшила твёрдо. — Никогда, — добавил Лев. Тьма двинулась на них, клубясь, превращаясь в сотни щупалец, как живое море. Они тянулись к Дороти — но едва приблизились, как будто наткнулись на невидимую стену. Гуам удивлённо вскрикнул. Щупальца отпрянули, будто от ожога. Он попытался снова — сильнее, яростнее. Но тьма, приблизившись к друзьям, отступала сама собой. Пламя, что осталось в соломе Страшилы, свет глаз Дороти, золотая шерсть Льва, блеск топора Дровосека, сияние рубиновых туфелек, блестящая фарфоровая кожа Изабеллы, переливы с очков Саввы, отблеск меча Зефира — всё это вместе стало светом, который не могло поглотить даже само зло. Тьма злилась. Она ревела. Но не могла пройти. — Что это?! — выкрикнул Гуам. — Что это такое?! И вдруг — из потерянной где-то в хаосе битвы сумки Дороти вырвался свет. Сверкнул, будто вспышка молнии, и из пламени поднялся договор — тот самый, что когда-то стал началом всей этой беды. Теперь он светился серебром, будто сотканный из самой лунной пыли. Бумага медленно развернулась в воздухе, расправив края. Символы, некогда тёмные и обжигающие, теперь светились белым огнём, будто перерисованные рукой самой Луны. Зал наполнился низким гулом — тяжёлым, древним, как сама магия Оз. Гуам вскрикнул: — Нет! Нет, не смей!!! Он рванулся вперёд, но свет отбросил его, как тряпичную куклу. Его крылья вспыхнули, сгорая в серебристом сиянии. Он осыпался пеплом, и от его крика дрожали стены. Дороти подняла голову. Её глаза вновь светились — не ярко, не как пламя, а мягко, как луна над Канзасом. — Договор… — прошептала она. — Он расторгнут. Бумага распалась на тысячи сияющих лепестков, похожих на снежинки. Они закружились в воздухе и, касаясь теней, превращали их в пыль. Зеркало за спиной Гуама вспыхнуло, треснуло — и изнутри раздался оглушительный гул. Джестер закричал — не от боли, а от освобождения. Он и шум, словно два отблеска света и тени, начали растворяться в потоке лунного сияния. Их силуэты рассыпались, словно тающий дым, но на лице Джестера впервые за долгое время мелькнула улыбка. — Спасибо… — прошептал он. — За шанс… Его голос исчез в свете. Пауки один за другим застывали, словно окаменевшие, а потом превращались в пыль, рассеиваясь лёгким серым туманом. Каменные статуи, которыми Гуам пленил души Изумрудного города, начали трескаться — но не от разрушения, а от жизни. Изнутри бил свет. Камень сползал, как скорлупа, и под ним — живые лица. Один за другим возвращались жители Оз. Солдаты, маги, простые горожане — все, кто был заточён в холоде чар. Они смотрели по сторонам, не веря, что снова дышат. А Гуам — растворялся. Его крик был уже не гневом, а страхом. — Я — вечен… Я — тьма… Вы не можете… Но свет лунного договора окутал его, и чёрное перо сорвалось с крыла, рассыпавшись в пепел. Его силуэт растворился без следа. Когда все утихло, в зал зашли освобождённые и армия. Первым закричал Лев. — Орсо?! Из-за колонны выбежал огромный бурый медведь, живой, целый. Рядом — ловкий Фалко, расправивший свои крылья, и Купидо, с сияющим копьём. Лев бросился к ним, не скрывая слёз. Он обнял каждого, почти сбив с ног, рыча от радости. — Я думал, вы… — Мы тоже думали, — улыбнулся Фалко. Дровосек стоял чуть поодаль, глядя на них с тихой радостью. Но внутри — пустота. Эми… мистер Неми… Он опустил голову. И вдруг — мягкий женский голос: — Ник?.. Он замер. Повернулся. И там, в свете, стояла она — Эми, в своём старом платье, с сияющими глазами. Рядом — мистер Неми, живой, с доброй улыбкой. Дровосек не сдержался. Он бросился к ней, крепко обняв. Эми прижалась к его груди, не обращая внимания на холод металла. — Я знала, ты вернёшься, — прошептала она. — — Что случилось с твоим глазом?! — спросила она, заметив вместо него белую пелену. Он тихо рассмеялся. — Неважно. Мне одного глаза достаточно, чтобы видеть тебя. Мистер Неми положил руку ему на плечо. — С возвращением сынок. Дровосек кивнул, и если бы у него было сердце — оно бы плакало. Зефир и Изабелла нежно держались за руки, радуясь что они живы и с ними все хорошо. Всё вокруг залилось золотым светом. Армия Оз, воскрешённая, медленно поднималась, встречаясь с теми, кто когда-то ушёл в бой. Объятия, слёзы, смех, слова, которые срывались от счастья и усталости. Даже руины замка теперь казались светлыми, будто очищенными от тьмы. Страшила стоял рядом с Дороти. Они смотрели, как люди и звери вновь обретают жизнь. Ветер тихо колыхал остатки пепла, унося всё зло прочь. Дороти глубоко вдохнула. — Всё кончено… Страшила улыбнулся. — Да. Все получилось .. Вдруг раздался короткий лай. Тотошка, весело виляя хвостом, выбежал из-за колонны, волоча за собой что-то блестящее. Он громко гавкнул, будто хотел сказать: «Смотрите, что я нашёл!» На полу, в его зубах, лежала корона — та самая, что некогда носил правитель Изумрудного города. Она была опалённая, чуть треснутая, но по-прежнему сияла зелёным, чистым светом. — Кар-р! — воскликнула Кагги-Кар, подлетая ближе. Она аккуратно помогла поставить корону, и клювом указывала на неё Страшиле. Тотошка гордо сидел рядом, будто сам вёл важнейшую церемонию в истории Оз. Когда они остановились перед ним, зал будто затаил дыхание. Все — и жители, и солдаты, и волшебницы — смотрели, не смея произнести ни слова. Даже пыль, казалось, осела, чтобы не потревожить момент. Страшила стоял, растерянный, глядя на корону. И на лица толпы. Он медленно поднял взгляд на Кагги, потом — на друзей. — Это… — он тихо покачал головой. — Это не моё. Я ведь… просто соломенный мешок. Какой из меня король? Дороти шагнула вперёд. Её глаза мягко блестели в свете факелов. — Нет, — сказала она тихо, но уверенно. — Если кто и может быть королём, так это ты. Она положила руку ему на плечо. — Ведь ты всегда думал не о власти, а о нас. Даже когда делал вид, что тебе все равно. Ты храбро сражался даже когда было страшно, ты не только отличный друг, но и настоящий король. Страшила опустил взгляд, потом улыбнулся — немного грустно, немного смущённо, но с теплом. Он подошёл к трону, остановился перед ступенями. Секунду постоял — потом поднялся на первую, на вторую… И, стоя чуть выше всех, поднял корону перед собой. — Я не знаю, заслужил ли я это, — сказал он. — Но если Изумрудному городу нужен король… Он сделал вдох. — …то я буду им. Ради вас всех. Ради Оз. И ... ради неё. - последнее он сказал чуть тише и с теплом смотря на Дороти. Он опустил корону на голову. Зал вспыхнул аплодисментами. Гул восторга, свист, крики радости — всё слилось в одно. Даже волшебницы, стоявшие поодаль, хлопали, склоняя головы с уважением. Кагги-Кар радостно вскрикнула: - Каррр! Да здравствует король!!!-а Тотошка залаял так гром ко, что эхо разнеслось по сводам. Дороти улыбнулась — тепло, по-настоящему. — Теперь всё на своих местах, — прошептала она. Страшила повернулся к друзьям. — Я был соломенным мешком… но благодаря вам — стал кем-то большим. Свет, пробивавшийся сквозь разрушенные окна, падал прямо на него, освещая золотую солому и зелёные драгоценные камни. И теперь в зале Изумрудного города стоял новый правитель — не из власти, а из сердца. Король, которого выбрал сам Оз. Страшила стоял перед ней — уже не просто пугало, а Король Изумрудного города. Но в его глазах всё ещё светилась та же мягкость, и блеск изумрудов. Он остановился прямо перед Дороти, взял её за руки. Его ладони были шероховатыми от соломы, но тёплыми. Голос дрожал, но в нём звучала решимость, которой не было даже в бою: — Дороти… — он чуть улыбнулся. — Я… очень тебя люблю. Он сделал вдох. — Хоть мы знакомы не так давно, ты стала тем светом, что вернул мою душу и веру в лучшее. И если… если ты не против… — он опустил взгляд, потом снова посмотрел прямо ей в глаза. — Будь моей королевой. В зале повисла тишина. Даже ветер, пробивавшийся через проломы в стенах, будто замер. Лев открыл рот, Дровосек застыл, Зефир выдохнул, а Изабелла приложила руки к груди. Даже Кагги-Кар тихо сказала: - Кар… ну наконец-то… Дороти стояла, не в силах произнести ни слова. Сердце колотилось, глаза блестели — ведь каждое его слово было настоящим. Она хотела сказать «да», но не успела. Потому что вдруг почувствовала — что-то меняется. Тепло в её руках усилилось. Она опустила взгляд… и замерла. Кожа на её ладонях мягко светилась — белым, чистым, словно лунным светом. Потом этот свет стал сильнее, окутывая её целиком — лёгкий, прозрачный, как утренний туман. Тотошка, стоявший рядом, тоже засиял, тихо поскуливая, не понимая, что происходит. — Что это?.. — прошептал Лев. — Она… сияет?.. — Дороти?.. — тихо позвал Зефир. — Что с тобой?.. Но она лишь смотрела на свои руки — и на Страшилу. Её глаза расширились, дыхание перехватило. А он — понял сразу. И в его взгляде вспыхнула боль, глубокая, сдержанная, как у того, кто привык терять, но не забывать. Он чуть опустил голову, улыбнулся грустно: — Вы… возвращаетесь. — Ч-что?.. — выдохнула она. — В свою реальность. — сказал он тихо. — Дом зовёт тебя, Дороти. Он отпустил её руки, хотя видно было, как ему тяжело это даётся. Изабелла вдруг вздрогнула. — Так вот что ты тогда говорила в карете… — прошептала она, закрыв рот рукой. Дороти подняла глаза на Страшилу. Слёзы блестели на ресницах, и свет вокруг неё стал мягче, теплее. Она прошептала: — Но я не хочу уходить. Не сейчас… Он сделал шаг ближе, тихо, как будто боялся, что свет разобьётся, если коснётся его слишком сильно. — Если бы я мог… я бы остановил время, — сказал он. Свет вокруг Дороти становился всё ярче. Он поднимался, струился по залу, отражаясь в изумрудных стенах, в глазах друзей, в каждом слезящемся взгляде. Она чувствовала — время тает. Как песок между пальцами. — Нет… — прошептала она, оборачиваясь. — У меня… у меня ещё столько слов… Но все уже понимали. Первая подошла Изабелла — её фарфоровые руки дрожали. Дороти опустилась у ней чтобы быть одного уровня. Она обняла Дороти крепко, будто могла удержать свет. — Ты была для нас чудом, — сказала она сквозь слёзы. — Вернись домой… и помни, что ты всегда часть нашего мира. Зефир поклонился, сдерживая эмоции. — Спасибо за храбрость, ты самый лучший солдат. Лев, не сдержавшись, подхватил её на руки, крепко прижал к себе, будто маленького ребёнка. — Смелая девчонка… спасибо что спасла меня и дала шанс начать все сначала. — Его глаза блестели. — И если там, где ты окажешься, будет страшно… просто вспомни, что я рядом, где бы ни была. Дровосек подошёл следом. Его металлические пальцы дрожали, и от этого звук был, как тихий перезвон колокольчиков. — Ты показала мне, что сердце — это не механизм. Это жизнь. Спасибо тебе, Дороти. Савва сжал крыло в кулак, вытирая глаза. — Ну вот, только победили — и ты уже уходишь… Он улыбнулся. И крепко обнял ее своими большими крыльями. Кагги-Кар тихо опустилась ей на плечо. — Кар… Тотошка тёрся о её ноги, поскуливая, будто понимал, что происходит. — Ш-ш, Тото… — прошептала она. — Мы идём домой, слышишь?.. Домой… Свет усилился. Уже невозможно было различить, где заканчивается её плащ и начинается сияние. Она оглянулась. И увидела его. Страшила стоял чуть в стороне — всё тот же, с мягкими глазами, но сейчас в них отражались целые звёзды. Он молчал. Пока она не подошла. — Страшила… — голос её дрогнул. — Я… я не знаю, как прощаться теперь. Он тихо улыбнулся: — Тогда не прощайся. Она покачала головой, слёзы блеснули на щеках. — Я-я… тебя люблю. Прости, что поняла это слишком поздно. На мгновение в зале стало совсем тихо. Даже ветер стих. Он сделал шаг вперёд, взял её за руку — ту, что уже почти растворялась в сиянии. — Ничего, — сказал он мягко. — Для любви нет «поздно». Он достал из внутреннего кармана маленькое кольцо — то самое, которое он хотел ей подарить. Осторожно надел на её безымянный палец. - Оно только твоё, — сказал он, едва слышно. - И если когда-нибудь, в другой реальности… ты снова встретишь такого, как я… Полюби меня ещё раз. Дороти улыбнулась сквозь слёзы. — Обещаю. И сама поддавшись вперёд поцеловала пугало, он едва чувствовал ее, но все же насколько позволяла магия, прижал ее к себе и ответил. Свет поднялся до потолка. Тотошка гавкнул — последний звук, тихий, но такой живой. А потом — они растворились. Словно луч солнца в капле росы. Медленно. Без звука. И лишь лёгкий запах дождя и озона остался в воздухе. Страшила стоял, не двигаясь. Пустота в груди отозвалась тихим треском, как будто где-то внутри лопнула нить. Он поднял руку, где только что была её ладонь. Сжал воздух. Лев сделал шаг ближе, но не сказал ни слова. Все знали — сейчас не нужно. Изумрудный зал сиял светом новой зари. Король стоял в этом свете — без королевы. Но с любовью, которая останется в каждом камне, каждом ветре и каждом восходе Оз. - Теперь она дома ...