Глава 6

Виктория Миллер.

***

Сколько себя помню, у меня всегда была плохая память на события из моей жизни. Понимаете, это ощущение , что твой собственный разум периодически предает тебя. Ты не можешь доверять сам себе. Моя память — это как старый, заношенный фильм с вырванными кадрами, который записан на потертую пленку. Это не просто «забывчивость». Это состояние перманентного «дежавю» наоборот — не «уже виденное», а «постоянно забываемое». Это жизнь в доме с стенами из дыма, где важные вещи, слова и лица то появляются, то растворяются, не оставляя тебе ничего, кроме смутного чувства утраты и руки, безуспешно пытающейся ухватиться за ускользающий дым.  Воспоминания о моей семье всегда были смутными; если бы мне показали фотографию, я бы узнала их, но образы были далекими и расплывчатыми.  В колледже моя память внезапно обострилась. Туман, окутывавший детские и подростковые годы, начал рассеиваться, обнажая четкие, а подчас и нежеланные, очертания прошлого. Моменты того времени выглядят, как тусклые фотографии, выцветшие от времени и пыли, без капли цвета и радости. Я попала в детский дом вместе с родным братом, Тайлером. Благодаря, или, возможно, вопреки связям нашего отца, нас перевезли в другую страну — Канаду, в город Балтимор. Город больших возможностей, нежели Милтон, однако, за окном, он всегда казался мне бесконечно серым и холодным, с унылыми зданиями, похожими на гробы и грязной ватой низких облаков. Но главным в это пейзаже была — масса. Люди здесь олицетворение своего города. Их лица обезличены и апатичны. В их глазах нет ничего, кроме пустоты. Это место запечатлелось у меня в памяти, как место, где время не течет, а просачивается сквозь пальцы, словно песок.   Было мне тринадцать лет, а Тайлеру — шестнадцать. Ясное дело, что таких взрослых детей никто не забирал, и мы вместе оставались в детдоме около года. В этом месте время текло медленно и никак, будто бы застывшая река, и каждый день сливался в однообразный поток серых будней. Но на удивление воспитательниц и детей, Тайлера всё-таки усыновила какая-то статная семья, а я осталась одна в пустом пространстве, в поглощающей темноте ,стены к которым я успела привыкнуть, вновь стали дикими для меня. Больше никто не смотрит на меня , тем особым , «моим» взглядом, в которым скрыта любовь и поддержка… Но кажется, я всегда была одна, будто отстраненная от этого мира напрочь. Иногда я слышала едкие высказывания в свою сторону — острый и пронизывающий тебя насквозь шепот за спиной. Когда Тайлер ещё был со мной, он постоянно пытался переубедить других детей, что я интересная и веселая, просто стесняюсь, но мне было не до этого. В мыслях не было ничего; мир вокруг погружался в туман, и я была лишь наблюдателем своего собственного существования. Каждую ночь мне снился один и тот же кошмар. Я видела, как черноволосый псих убивает мою семью у меня на глазах. А их глаза полные ужаса и боли, смотрели на меня, прося о помощи, а на щеках красовались уродливые шрамы. Этот проклятый сон всегда резко обрывался на моменте, когда на моем лице появлялась, та самая фальшивая улыбка — такая же пустая, как все мои воспоминания о счастье. Мрак окутывал меня, погружая в бездну непонимания и одиночества, из которой не было выхода. Я так и не смогла выбраться из своего кошмара…Я постоянно искала несуществующее спасение.  Позже, когда мне исполнилось пятнадцать, жизнь снова сделала резкий поворот. Новые родители Тайлера, семья Синнер, решили взять и меня под опеку. И казалось бы, это хороший знак, есть возможность улучшить свою жизнь, но что оказалось в итоге? Одни тусклые, сиротливые стены сменились на другие. Семья Синнер была чрезмерно озабочена моим состоянием, не только физическим, но и психологическим. Кому-то это покажется очень милым с их стороны, но они всегда переходили порог дозволенного. Их попытки сослать меня в лечебницу, где, по их мнению, я могла бы «стать нормальной», всегда заканчивались неудачей.  А данные попытки заканчивались неудачей, лишь потому что и тут появлялся Тайлер, который мастерски выруливал в подобных ситуациях. Он всегда был моим защитником, и на этот раз его решимость спасла меня от этого «ужасного» места. Я могла представить себя среди таких же сломанных душ, где каждый день мог превратиться в борьбу за выживание. Если бы я попала туда, возможно, стала бы овощем или же покончила бы с собой. Хотя быть может, это стало бы освобождением? И тем не менее, через долгие уговоры я начала заниматься с психологом. Год за годом я пыталась собрать осколки своего внутреннего мира. Параллельно я ходила к психотерапевту, и внешне казалось, что я становлюсь «нормальной», но внутри меня по-прежнему бушевал хаос, что-то было сломано, и я не могла понять, что именно. Это ощущение было как тень — оно следовало за мной повсюду, напоминая о том, что я не такая, как все, а если корректнее, «неправильная». В старшей школе в Балтиморе я жила в постоянном внутреннем конфликте. Меня тянуло назад — в Штаты, в Милтон. Я искренне хотела понять, почему новая серия убийств началась именно с моих родителей. Эти мысли не оставляли меня в покое, они были как мрачные тучи над головой, которые не исчезали, а только всё сильнее сгущались. Моя новая задача заключалась в том, чтобы убедить Синнеров: я стала «нормальной». Должна была показать им, что могу быть такой же, как все. И… у меня это получилось. Оказалось, что для этого нужно всего лишь вести себя чуть более наивно и радостно. Разговаривать без умолку о мелочах, которые не имели значения. Какие странные люди, конечно. Но самое главное — я добилась своего. Я стала свободной, но внутри по-прежнему оставалась пустота. Эта свобода была лишь иллюзией — маской, скрывающей истинное состояние моей души.

***

— Так-так-так. Разговор намечается интересный, милашка. — с ехидной улыбкой проговорил Джефф , и буквально уткнулся в эти бумаги, а я же утонула в воспоминаниях о прошлом… Обрывки памяти , резко врывающиеся в мою голову , каждый раз отзываются болью не только в душе, но и физически. Каждый раз шрам на запястье нестерпимо  напоминает о себе.   Боль приходит не сразу, а постепенно. Словно волна она окатывает меня жгучей ледяной водой. Это не просто сигнал от нервных окончаний. Это жидкий огонь, что вливается в вены вместо крови. Это раскаленная сталь, которую вкручивают в кость, заставляя меня кричать беззвучным, внутренним криком. Она сжимает грудь настолько сильно, что ты перестаешь дышать. Эта агония выворачивает изнутри.  После огня идет пепелище, и этим пепелищем является мой шрам. Это не просто след. Это клятва, данная болью. Напоминание о том, что я выжила. Но плата за выживание — это шрам, который я ношу с собой, как запечатанное письмо от того дня, которое никогда не получится выбросить.   Я старалась отвлечься от этих не очень приятных мыслей , но всё равно , душой я тянулась в прошлое, в то время, когда мир вокруг меня рушился, и превращался в пыль, оставляя меня одну в полной темноте, не знающую, как себя защитить и  сберечь в этом жестоком мире. Чтобы хоть как-то освободить свою голову от этих злосчастных воспоминаний, я решила открыть вино. Бутылка с красным содержимым выглядела весьма соблазнительно, почуяв терпкий запах алкоголя , я ощутила надвигающуюся дымку забвения. Наливая в бокал вино, моя рука неожиданно дрогнула, и жидкость пятном расползлась по полу.  Кроваво-красные капли на белоснежной плитке казались символичным напоминанием о том, что не все можно стереть из памяти.  — Да твою ж… — прошептала я, но мое ругательство прервал металлический голос Джеффа. — Смена фамилии у Тайлера, но не у тебя. Как интересно, не правда ли, Миллер? — Вудс поднял свою голову, и его пронзительный взгляд устремился в мою сторону. Тихий, неумолимый рост напряжения, как тектонические плиты , сдвигающиеся глубоко под землей. Сначала — ничего. Лишь легкая рябь на стеклянной поверхности его небесно-голубых глаз. Зрачки не расширяются, а словно бы сжимаются, впитывая свет и не возвращая ничего. Воздух стал густым, тяжелым, будто насыщается ядовитым газом.   В комнате воцарилась липкая тишина, лишь стук сердца мелодично отзывался в груди и шёл в унисон с моими мыслями. Что больше всего меня стало пугать, так это тишина. Он не кричал, он просто молчал, но я понимала, что его тишина страшнее любого вопля. Это тишина хищника, замершего в засаде. Его дыхание становится идеально ровным, механическим, как у автомата. Внутри же него происходит алхимия иного порядка: не огонь, а лед. Человеческая ярость — это пламя, она обжигает, но и освещает. Его ярость — это абсолютный ноль. Она выжигает не жаром, а вакуумом, в котором нет места эмпатии, раскаянию или сомнению. На его лице сверкнула едва уловимая улыбка, которая явно обещает ничего хорошего.  Секунда – и содержимое стола ,по инициативе Джеффа , оказалось на полу. Звук разбитого стекла раздался, как выстрел. Настала тишина, густая, звенящая, утяжеленная медленно оседающей пылью. В воздухе зависли мельчайшие осколки стекла, переливаясь в скупом свете, словно застывшие слезы ярости. Время словно остановилось: осколки разлетелись по полу, теперь  храня свой собственный, изломанный кусочек мира, а вино, которое пару секунд назад я смачно потягивала ,расплылось в причудливую картину боли.   Я замерла в ужасе. Воздух стал слишком тяжелым, он давил на грудь, словно невидимая рука яростно сжимала меня , из-за чего я стала задыхаться. И только сейчас ощутила, как сильно кружилась голова. Это было больше похоже на вихрь, который уносил в пропасть. Мои легкие сжались, и любая попытка вдохнуть , отзывалась ужасной болью. Паника охватила меня с ног до головы: комок в горле мешал говорить, а вокруг всё рябило и расплывалось в туманной дымке.  «Что со мной?» Я чувствовала, как мир вокруг начинает терять четкость, как будто я смотрела через мутное стекло. Стены комнаты медленно, но верно сжимались, и мне казалось, что они вот-вот сомкнут меня в свои каменные тиски. Схватившись за кухонную тумбу, я пыталась удержаться на плаву, но вместо этого чувствовала, как ноги становятся ватными. В голове гудело, а в ушах звенело – все звуки смешивались в одну сплошную какофонию звуков. В глазах заблестели слёзы. Во мне не осталось сил для борьбы даже с самой собой. Моя воля растаяла, как последний снег под чужим дыханием. Я стояла в самом центре бури – бури из молчаливых лиц и леденящих взглядов. И в этот миг хрустальной ясности я поняла: больше некуда бежать. Мои страхи, эти темные птицы, которых я так долго держала взаперти, сорвались с цепи и готовы выпорхнуть наружу, чтобы все их увидели. Вудс начал медленно вставать со стула, его движения были размеренными, как у хищника, который знает, что его жертва уже не сможет убежать. Я начала медленно отступать назад, думая, что это поможет в случае нападения, но это была просто иллюзия безопасности. Мой взгляд метался по комнате в поисках спасения, но все вокруг казалось лишь мрачной декорацией в этой кошмарной игре. Вудс подошёл ближе и встал напротив меня, его лицо было искажено улыбкой, которая не достигала глаз. — Милая, Виктория Миллер, ты чего же так испугалась? — произнес он, сжав одной рукой мои щеки, с такой нежностью, что это вызывало мурашки по коже. Его голос был низким и сладким, как мед с ложкой дёгтя — манил и одновременно вызывал отвращение. — Тебе есть что от меня скрывать?  Я не могла ответить. Моя рука ныла от боли, словно в ней застряли тысячи иголок, а сердце стучало так сильно, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Время остановило свой ход, каждый миг тянулся бесконечно, как будто мир вокруг нас растворился в тумане страха. — Мне нужно убедиться лишь в одной вещи, — продолжал он, его голос стал более угрюмым. — Либо ты сейчас сама показываешь, либо это сделаю я. Его рука медленно опустилась на мои плечи, сжимая их с такой силой, что я почувствовала, как кости трещат под давлением.  Я старалась подгадать время, когда смогу сбежать от своего мучителя, и момент, когда его внимание перешло на мои дрожащие губы, я резко рванулась в сторону. Возможно, это было глупо, но последнее, что я хотела в этой жизни , это распластаться на своей же кухне с уродливой вырезанной улыбкой на лице. Сбежала однажды , сбегу и сейчас. Осколки стекла впивались в мои босые ноги, и я вскрикнула от остроты боли. Каждый шаг становился мучением, но страх был сильнее любой боли, он поглотил меня настолько сильно, что в голове было только одно желание – бежать. Однако, недолго я радовалась своему побегу, Вудс резко схватил меня за запястье и прижал к стене с такой силой, что воздух вырвался из моих легких. Его горячее дыхание обожгло мою кожу и вновь я ощутила нарастающую панику.  — Я тебя понял, Миллер, значит сам посмотрю. — его голос стал холодным и угрюмым, как небо перед грозой. Вудс задрал рукав моей кофты. Я знала, что он найдет то, что искал — шрам, который был не просто отметиной на коже, а символом моего детского страха и боли, который Джефф решил оставить в память о себе. Я изо всех сил пыталась вырваться из его хватки, но он был настойчив и безжалостен. В тот момент, когда его пальцы коснулись моего запястья и скользнули по шраму, мир вокруг меня рухнул, земля с треском ушла из под ног. Я почувствовала себя полностью уязвимой — он был здесь, рядом, и этот момент был полон ужаса. Сердце колотилось так сильно, что казалось, оно вот-вот разорвется на крохотные осколки. Я хотела закричать, но звук безутешно застрял в горле. Вудс смотрел на меня с таким выражением лица, которое обещало только одно — он не остановится ни перед чем.  — Ты…. — шепотом произнес Джефф. — Ты доволен?! —  не сдержавшись, крикнула я , что есть мочи, мой голос разорвал тишину, как хрустальный колокол, разбивающийся о камень. Слезы подступали, но я крепко сжала зубы, дабы не выдать свою уязвимость и слабость. Внутри меня бушевала буря, и каждый удар сердца звучал как предостережение. — Ох, моя драгоценная, ты даже не представляешь, насколько сильно,— произнес он, приближаясь к моему уху. Его дыхание было горячим и тяжелым, как туман, накрывающий землю перед бурей. — Я мечтал тебя найти. Я желал этого, лишь чтобы закончить начатое.  Он чуть отстранился, и я почувствовала, как его руки смыкаются на моей шее — сжимая так сильно, что казалось, в любой момент моя голова взорвётся. В его глазах плескалась бездна, полная маниакального удовлетворения. Сквозь мои стоны, Джефф процедил: — Запомни, Миллер, раз и навсегда: от меня никогда никто не сбегал. А твои попытки убежать от меня очень забавляют и в каком-то плане умиляют.  С этими словами он отпустил меня. Я рухнула на пол, словно тряпичная кукла с перерезанными нитками, и в этот момент мир вокруг меня стал серым и расплывчатым. Пока я с жадностью глотала воздух ,Вудс направлялся обратно к столу, обернувшись в мою сторону с легкостью, будто ничего не произошло. — Миллер, никудышная ты хозяюшка. Гостя не накормила и не напоила, оставила за собой ,только разбитое стекло и пятна на белой плитке. Что же это такое? «Он издевается?!» — мысли метались в голове, словно дикие звери в клетке — «Он врывается в мой дом, нападает и угрожает, а теперь ведет себя как хочет, паясничает и жалуется!» —  Я чувствовала, как паника сменялась яростью, она накатывала потихонечку , начиная с маленьких волн, но знала, что не могу позволить себе сорваться. «Вудс, ты просто говнюк, мало тебе, что до панички меня довел, так теперь пытаешься вывести на эмоции. Так, Тори…,спокойно, дыши». — думала я, стараясь собраться с мыслями. Механически, почти с хирургической точностью, я очищала свою плоть от следов хаоса. Каждая крошечная рана кричала о жизни – язвительной, неумолимой, но жизни. Мир вокруг сузился до запаха тления, въедливого и липкого, и до звуков, что рисовали картину приближающейся угрозы. Скрип пола под его ногами был предвестником бури. Его дыхание – тяжелое, накаляющее воздух – сгущалось в комнате. А под всем этим, как сумасшедший барабанщик, билось мое сердце, отчаянно выстукивающее свой страх о стены грудной клетки. Вудс отстраненно стоял у стола, его вид просто кричал о равнодушии ко всему. Медленно подняв глаза на Джеффа, я смогла увидеть его руку — ту самую руку, которая только что сжимала мою шею. Он был спокоен и уверен в себе, как хищник после удачной охоты. Каждое его движение было расчетливым и уверенным. Что знатно бесило меня.  — Ты ведь понимаешь, что я хочу сделать? — произнес он с легким налетом насмешки в голосе. Эти слова прозвучали как холодный металл, скользящий по коже. Я не могла ответить. Слова застряли у меня в горле, как комок из стеклянных осколков. Я замерла в ожидании, время остановилось вместо со мной, но сжимающий меня страх, явно планировал нарастать и дальше, даже не думая останавливаться. — Но-о-о, так уж и быть. Можешь в календаре отметить сегодняшний день, как праздник, — продолжал он, разводя руки в стороны, его голос звучал как зловещая мелодия, играющая на фоне мрачного спектакля.  — Ненавижу тебя, — выдавила я из себя, но это звучало слишком слабо, словно шепот в бурю. — Что ж, обрадую тебя , это взаимно. Однако, изучив бумаги, которые ты мне любезно предоставила, я так уж и быть соглашаюсь на сделку — Вудс облокотился на стол, его тело выглядело расслабленным, но это лишь маска. Он держал документы небрежно, так будто листал очередной похабный журнальчик, его глаза блестели от удовольствия. — Так что можешь снова разлить винишко по бокальчикам, а хотя… нет, лучше я сам сделаю это, а то видимо сегодня не твой день, что-то у тебя из рук все валится. Ну с другой стороны, с кем не бывает. Я с трудом поднялась на ноги, хромая от боли и ненависти. Каждый шаг давался с трудом, как будто пол был покрыт острыми лезвиями. Направляясь к кухне, я чувствовала его насмешливый взгляд на себе — он словно пронизывал меня насквозь. Вудс вальяжно сел за стол, закинув нога на ногу,  и поставил передо мной бокал с вином, сам же взял бутылку.  «Только не говорите, пожалуйста, что я сейчас буду пить с монстром, который разрушил мою жизнь…» — не очень приятная мысль пронзила меня, как молния. — Вудс, только есть одно маленькое «но».  — И какое же, Миллер? — голос Джеффа звучал так, словно он наслаждался каждым словом. — Меня отстранили от расследования, и от работы соответственно, так как кое-кто решил убить Тони. Он усмехнулся, и эта ухмылка была полна презрения. — Ха-ха, чего уж тут удивляться. Позволь мне выстроить для тебя всю картину. Тони был невольным зрителем. А я… я давно вел свою охоту. На тебя. Так что его внезапный уход из жизни — это не трагическая загадка. Это закономерный финал. Переходим к сути, милашка. Раз тебя отстранили, тебе ничего не мешает как-нибудь , да доказать свою правоту в суде. Я кое-что придумал, но тебе надо будет немного подождать.— Вудс сделал глоток вина, и капли красного цвета скатились по бутылке, как кровь по стеклу.  — Ну и что же ты предлагаешь? —спросила я. — Ну , что если скажем так, взять подставное лицо, которое могло за тобой гоняться. Я предоставлю такого человека, а тебе лишь останется быть в суде  красивой и уверенной. — Ну с одним я уже справилась. — с тяжелом вздохом ответила я.  — Тебе стоит поработать над двумя. — Что!? —воскликнула я, задыхаясь от возмущения.  «Да как он посмел?! Пусть на себя посмотрит, красавец нашелся тут!» — Пойми меня правильно, я встречал девушек более красивее, чем ты. — Скорее не встречал, а убивал. — Одно другому не мешает. — Так, ладно, давай продолжим. Есть ли еще какой-нибудь вариант?  — Ну , если тебя не сильно устраивает первый вариант развития событий, то могу решить все более легким способом –просто убить тебя. — Он наклонил голову вбок и улыбнулся мне. Эта улыбка была не просто зловещей, она была обещанием — обещанием боли и страха. Я чувствовала, как холод пробегает по спине, но именно сейчас понимаю: он не шутит.  — Нет, спасибо. Тогда давай остановимся на первом варианте. Только у меня такой вопрос, где ты найдешь подставного человека?  — Это легко сделать. Живя в двадцать первом веке , можно было увидеть такую тенденцию, как сумасшедшие последователи. Ну и на твое удивление, такие люди есть и у меня. Сейчас молодежь очень интересная, их теперь цепляют психопаты убийцы. Ну не в этом суть, я подцеплю какого-нибудь фанатика , договорюсь с ним, и вуаля у нас есть подставной убийца. Ну как тебе план?  В комнате царила тишина, нарушаемая лишь звуками его дыхания и легким покачиванием бутылки вина в его руке. — То есть, ты мне сейчас буквально предлагаешь подставить невинного человека, чтобы спасти мою шкуру? — мой голос дрожал от ярости. — Ммм… — Вудс наигранно задумался, его губы растянулись в усмешке, которая напоминала оскал хищника, готового к прыжку. — Ну, в целом да, это я тебе подробно сейчас и рассказал. Как тебя только не выперли из колледжа… Он сидел рядом со мной, как тень, нависшая над светом. Его фигура казалась неестественно вытянутой, а глаза — черными провалами, в которых прятались мрак и бездна. Я почувствовала, как по спине пробежал холодный пот. В этот момент я не могла сдержаться и ударила его кулаком по ноге, надеясь хоть как-то сбить с толку этого монстра. — Слабовато, Миллер, — произнес он с легким презрением, словно я была просто игрушкой в его руках. — Я и не ожидала от тебя услышать что-то иное, — ответила я, делая большой глоток вина. Вино обожгло горло, но не могла я позволить себе слабость. Все его слова звучали как приговор, и в этот момент я почувствовала себя как на краю пропасти. Все вокруг стало темнее, и тени в комнате начали сгущаться. Казалось, сама атмосфера насыщалась его злым смехом, а стены сжимались, словно хотели проглотить меня целиком. Он прав. Я стояла на краю бездны, и единственный путь назад — это предательство. — Ты действительно готов пойти на это? — спросила я, стараясь сохранить хоть каплю достоинства в своем голосе. Но внутри меня все клокотало от страха и ненависти. — Зачем мне думать о морали? — Вудс наклонился ко мне ближе, его дыхание было холодным и тяжелым, как туман над кладбищем. — Мы оба знаем, что в этом мире нет места для слабаков. Выбор за тобой: либо ты их, либо они тебя.   Теперь я понимала, что любое моё решение уже просчитано им. Каждое движение — часть его плана. Я просто пешка, которой дали почувствовать, что у нее есть воля. А теперь сделав ход, клетка захлопнулась. Ему я выгодна, так как смогу в теории подарить ему свободу, но какая цена за это всё? Должна была я найти выход из этой ловушки, прежде чем Вудс окончательно меня поглотит.