Там, где тебя нет

Не улетай, знай — мир без тебя пуст,

Даже родной рай не оживит чувств.

Будет в глуши лет жаркий огонь стыть.

Там, где тебя нет, я не хочу быть.

Елена Фролова, Не улетай в высь

      Ранняя осень в Логтауне была солнечной, теплой и безветренной. Желтая листва усыпала землю золотыми коврами, в которых так любили резвиться животные и маленькие дети. Начался сезон сбора урожая, и то тут, то там всё чаще появлялись лавки со свежими овощами и фруктами.       Пройдя мимо одной из таких, Юкинэ соблазнился видом спелых красных яблок и купил несколько штук — себе и своей семье. Он возвращался с подготовки по вступлению в Дозор, которую только начал проходить.       Этой весной, став совершеннолетним, он покинул приют, но отказался от выделенной квартиры, так как у него уже был дом. Дом его наставницы, ставшей ему за год близким и даже родным человеком вместе с её детьми — дочерью Роуэн, сыновьями Энди и Лулу, а также с её ворчливой родственницей, бывшей воспитательницей их приюта, Силбер Роксаной.       Ласковый ветерок взмывал вверх лежащие на каменных дорогах золотые листья, унося их до ближайших домов, в изобилие расположенных в тихом жилом районе. Юкинэ приблизился к их дому, но не успел коснуться ручки, как дверь стремительно отворилась, едва не сшибая юношу со ступенек.       — Ой, нии-сан! — воскликнул замерший на пороге с мячом Энди, красные волосы которого под банданой с абстрактным узором были как обычно растрёпаны и взъерошены. — Раз ты вернулся с учёбы, пошли поиграем с мячом! Онэ-чан читает книжки, и это та-ак скучно! — капризно законючил мальчик.       Юкинэ мягко усмехнулся, наклоняясь и поднимая Энди на руки. Тот, уронив мяч на пол, с охотой устроился в его объятиях и взял предложенное яблоко.       — Что нужно сказать, дорогой? — донесся до них мягкий, но предупреждающий голос.       — Спасибо, онии-сан, — торопливо кивнул Энди посмеивающемуся Юкинэ, вгрызаясь в сочно захрустевшее яблоко и полностью забывая о мяче.       Из кухни вышла Кора-сан, держащая на руках Лулу, активно жующего погремушку. Она с теплой улыбкой глядела на него с высоты своего роста, который всегда вызывал дискомфорт после длительного времени, проведенного с задранной шеей, о чем Юкинэ не забывал ворчливо напоминать.       — Здравствуй, Юкинэ, — улыбнулась Кора-сан. Взгляд юноши привычно прошелся по тонким красным линиям, пересекающим её щеки, и по изящному небольшому лотосу в центре лба, который она рисовала каждый день кистью. — Как прошёл день?       — О, это было что-то с чем-то… — начал рассказывать он, что сегодня случилось на базе во время тренировки. Они перебрались на кухню, где Юкинэ помыл и нарезал для них купленные яблоки. Он с чувствами и в ярких красках описывал весь свой день от раннего утра и до самых последних минут перед возвращением домой.       Скажи ему год назад, что он будет с удовольствием болтать с новенькой наставницей и нянчиться с её детьми, Юкинэ бы покрутил у виска и сказал бы этому человеку меньше употреблять. Он не мог себе даже представить, что за год обзаведется настоящей любящей семьёй, в которой его ждут и ценят.       Он ни за что не променял бы теплые уютные вечера после плотного ужина, когда Кора, уложив детей, молчаливо сидела с ним рядом, читая или рисуя. Её присутствие всегда умиротворяло Юкинэ. Он знал, что рядом с ней всегда будет в безопасности, ведь она — самый надёжный человек.       И так он считал много лет.       До того самого дня, когда узнал, что его любимая сестра на самом деле Пустынная Императрица.       Он однажды потерял её по своей вине и долгие годы был один, снедаемый чувством вины и ненависти. Судьба дала ему шанс всё вернуть, вновь стать частью чего-то значимого и важного — любящей семьи.       Но навсегда лишила его сестры.       Юкинэ смотрит на её спокойное лицо, которого касаются лепестки белоснежных лилий, рассыпанных на подушке вокруг головы, и ему хочется закричать. Разрушить всё вокруг, встряхнуть рыдающих людей, окружающих его, заставить их признаться, что всё это — не правда.       У них было так мало времени после того, как они обрели друг друга снова — жалкие месяцы против десятка лет порознь. Он не мог насытиться забытым чувством принятия и любви, не мог насытиться беззаботной радостью и весельем, сопровождающими их встречи, не мог насытиться умиротворением от проведённых с нею вечеров.       Он больше не желал ей смерти. Давно перестал, как бы не пытался себя убеждать. Поэтому в тот день принял для себя неожиданное, но в сущности своей единственно верное решение — уйти из Дозора. Он не соответствовал его требованиям. Привязанность к преступнице, ставшей ему сестрой, оказалась сильнее долга и чести.       Он не знал, что ему делать дальше. Дозор был всем для него после того, как Крокодайл покинула Логтаун. Но теперь всем для него стала вновь обретенная семья. Да, будущее было туманно. Но он был уверен в том, что несмотря ни на что больше не будет одинок.       Юкинэ касается губами её холодного лба, невольно вдыхая запах лилий, и едва слышно шепчет:       — Спасибо и прости меня.

***

      《 Битва при Маринфорде унесла множество жизней, став за один день наравне с кровопролитными войнами. Но самыми значимыми среди погибших можно отметить следующих людей: Капитан пиратов Белоуса, Эдвард Ньюгейт, известный в мире как Сильнейший человек; Адмирал Дозора, Сакадзуки, более знакомый народу как Акаину; Охотница за головами, леди Крокодайл, прозванная «Пустынной императрицей».       Раскрытие невероятных хитросплетений родственных связей леди Крокодайл с самыми могущественными людьми потрясло весь мир.       Во время битвы стало известно, что Пустынная императрица имела связь с Королём пиратов, Голд Роджером, и родила от него сына, Огненного кулака Эйса, Командира 2-го Дивизиона Пиратов Белоуса, которого собирались казнить в Маринфорде и по вине которого, в сущности своей, погибла его мать и множество других людей, в том числе члены его пиратской команды.       Помимо этого, она также родила сына от главы Революционной армии, Монки Ди Драгона, известного как Мугивара Луффи. Будучи возлюбленной главы Революционной армии, Пустынная императрица не могла не знать о том, кто является его отцом. Не значит ли это, что вице-адмирал Монки Ди Гарп покрывал преступницу, ведь был период, когда она бесследно исчезла на пять лет…       Также стало известно, что она является матерью Трафальгара Ло, «Хирурга Смерти», одного из «Одиннадцати Сверхновых», отец которого не известен, но у нас нет сомнений в том, что он также мог бы являться столь же значимой и важной персоной, как отцы её вышеназванных сыновей. Можно предположить, что отцом Трафальгара Ло является контр-адмирал Дозора Донкихот Росинант, но разные фамилии вынуждают подвергнуть эту теорию сомнениям.       Но что точно нельзя отрицать, так это то, что Пустынная императрица и Донкихот Росинант являются родителями Донкихота Сабо, более известного как…》       Робин закрывает глаза и тяжело вздыхает, сжимая в руках свежую газету. Глухая злость на автора статьи, с отвратительным удовольствием обсасывающего всю всплывшую на поверхность информацию о личной жизни мамы, клокочет в груди.       Но вскоре её вновь стремительно накрывает боль, растекающаяся по венам с кровью. Глухая, ноющая, она сковывает и тревожит сознание. Она не может выпить лекарство, чтобы облегчить её, потому что эта боль никогда не была физической. Она — эхо расколовшегося в момент получения информации о Её смерти сердца.       Робин уже теряла маму, но никогда не думала, что переживёт это снова. И что это будет также невыносимо больно, как и тогда, много лет назад. Вновь она ничего не могла сделать, вновь оказалась беспомощной против силы Мирового правительства и Дозора в частности.       Мама умерла, но в отличие от прошлого, посыпанного песками времени, она не была одна.       Дверь в каюту открывается после глухого стука, и внутрь заглядывает осунувшийся Сабо, сжимающий в кулаке смятую газету. Робин слабо улыбается, разделяя его чувства, и, отбрасывая листы, протягивает руки, приглашая брата обняться. За те несколько дней, что они провели вместе, встретившись на корабле Революционной армии, частью которой Сабо стал некоторое время спустя после отплытия с Алабасты, они ещё не говорили об этом, лишь молчаливо обнимались часами, ища утешение друг в друге.       Никому из них Крокодайл не была биологической матерью. Они обрели её в осознанном возрасте, но это не имело никакого значения. Ведь даже несмотря на то, что она не рожала их, Крокодайл стала для них тем, в ком они так отчаянно нуждались — поддержкой и опорой, подарив чувства уверенности в завтрашнем дне и принадлежности к большой семье. За годы жизни с ней, окружённые заботой, лаской и любовью, они привязались к ней сильнее, чем к кому бы то ни было. И потерять её… Это было не просто больно.       Сабо сел на диван рядом с Робин, аккуратно обнимая прижавшуюся к нему сестру за плечи. Они задышали в унисон, сосредотачиваясь на звуке дыхания друг друга. Робин пустым взглядом смотрела перед собой, не имея сил для того, чтобы плакать — она выплакала все слёзы в тот самый день, как узнала об этой новости. Чувство опустошения внутри, казалось, ничто не способно было заполнить. Она уже была взрослой, осознанной и серьёзной, но смерть мамы словно вернула её в детство, сметя с собой всю уверенность в светлом будущем.       — Я встретился с ней в первый раз в Сером Терминале, — хрипло начал говорить Сабо, закрыв глаза. — Я убегал от бандитов и уже думал, что они вот-вот поймают меня, но она появилась передо мной в вихре золотого песка точно ангел-хранитель, — Сабо усмехнулся, блуждая по своим воспоминаниям. — И снесла головы всем преследовавшим меня бандитам. Смертоносная, безжалостная, она нежно держала меня на руках, прижимая к себе как драгоценное сокровище. И тогда я подумал: «Если она решит оставить меня, я последую за ней хоть на край света».       Он замолкает на некоторое время, и Робин невольно тоже погружается в воспоминания. В отличие от других детей, она застала период времени, когда Крокодайл была ещё той самой «Пустынной Императрицей», которую все ненавидели, которой восхищались, которую желали. Она никогда не была жестока с ней, но и не проявляла привычную ласку и материнскую любовь. Она заботилась о ней, беспокоилась о её здоровье и обеспечивала, но словно боялась сближаться. Впрочем, Робин хватило и того, что мама всегда была рядом, никогда не кричала на неё и покупала всё, на что не упал бы её глаз. Переломным моментом стало рождение Луффи, навсегда изменившим Крокодайл. Тогда-то Робин уже не своих мыслях, а вслух назвала её мамой.       — Мы жили вместе три месяца, — продолжил Сабо. — Мне казалось, что боги наконец-то воздали мне за ужасных родителей, подарив такую заботливую, ласковую и весёлую маму. Она была терпелива и чутка ко всем моим страхам и переживаниям. Каждый раз, когда я просыпался посреди ночи от кошмаров, она прижимала меня к себе и нежно что-то напевала на языке, которой я так и не смог понять… Тогда я думал, что так будет всегда. Когда бы я не открыл глаза, я мог бы обратиться к ней, даже если бы мы находились на расстоянии тысяч километров, — он едва слышно всхлипнул, крепче сжимая задрожавшую Робин в своих объятиях. — Я не могу поверить в то, что её больше нет, онэ-чан. Да, у меня есть вы, моя семья, но… Без неё это словно не имеет смысла.       Робин спрятала лицо в изгибе шеи Сабо, сжимая в руках ткань его пиджака. Да, Крокодайл всегда была центром их небольшого мира. Именно мама собрала их всех вместе в одну большую семью, и она удерживала их вместе, как бы далеко друг от друга они не находились. Но Робин не считала, что со смертью мамы их семья вдруг распадётся. Они станут только ближе, в отчаяние утраты вцепившись друг в друга, чтобы не затеряться в хаосе горечи и боли.       — Мы всё ещё есть друг у друга, — мягко выдохнула Робин, слегка отстраняясь от брата и заглядывая в его красные от слёз потухшие глаза. — Несмотря ни на что, слышишь? Все мы. Я уверена, мама бы хотела это.       — Онэ-чан, ты-       Дверь каюты вновь открывается, прерывая Сабо тихим скрипом. На пороге стоит Драгон, который окидывает их нечитаемым взглядом. Мужчина заходит внутрь, закрывая за собой дверь, и как-то рассеянно треплет свои волосы, становясь сразу менее суровым и серьёзным. Робин знала, что он никогда не любил маму, но, несомненно, был к ней привязан. В день, когда родился Луффи, он был необычайно нежен к ней, что было немного странным, ведь раньше он никогда не проявлял хоть сколько-нибудь нежных чувств. Робин уже не помнила, о чём они тогда говорили, но сохранила с того времени одну ясную мысль — Драгон дорожил ею, как бы не показывал обратного.       — Мы подплываем к Алубарне, — выдыхает он, сжав кулаки и отведя взгляд. — Если вам нужно время собраться, лучше всего сделать это именно сейчас, так как мы сразу отправимся на похороны. Я пошлю к вам человека, когда мы окажемся у берегов Алубарны, — добавляет он перед тем, как уйти, плотно закрыв за собой дверь.       Ступая по коридорам корабля, Драгон рассеянно блуждал взглядом по чужим лицам. Смерть Крокодайл была неожиданностью. С самого дня их знакомства он был убежден в том, что эта змея, хитрая и скользкая, способная выбраться из любых передряг, умрёт в глубокой старости, сохранив свою изящную фигуру и привлекательное лицо, о которых она так постоянно беспокоилась. Узнать о том, что она умерла, защищая их сына, было по меньшей мере… неприятно.       Он не сказал бы, что питал к ней нежных чувств. Она никогда не была тем самым человеком, которому он бы отдал своё сердце. Но она однозначно была той, кто подобрался к нему ближе всех, практически впившись в горячую плоть своими длинными накрашенными ноготками. Месяцы, проведённые с ней в период беременности, до сих пор были одними из самых тёплых воспоминаний, как бы сильно они не ссорились.       Тогда она впервые предстала перед ним в до странного уязвимом положении, сделавшим вдруг сильную и жестокую женщину чуть менее опасной и более осторожной. Пустынная Императрица, известная безжалостная преступница, вдруг стала просто Крокодайл. Женщиной, хранящей под сердцем их ребёнка. Принять разрушенный образ было не просто тяжело, Драгон никак не мог соотнести два этих облика в одном человеке. Но она, как бы отчаянно он этого не отрицал, была одновременно и стервозной ведьмой, не ценящей жизни людей, и заботливой матерью, любящей своих детей.       И умерла она как мать, а не как бесчестная преступница.       Драгон никогда не любил Крокодайл, но смерть её однозначно стала для него утратой как и для большинства дороживших ею людей.

***

      Луффи сидел на скалистом обрыве, глядя на закатное солнце, медленно погружающееся в тёмные воды моря. Леса на Амазон Лили всегда были полны жизнью, мелодичным пением, шорохом листвы и перезвонами голосов создающей фоновый шум. Но сейчас ему хотелось тишины, оглушительной и абсолютной, чтобы не было слышно ни дыхания, ни звука биения сердца.       Его физические раны, вылеченные Ло, уже давно не болели. Но дыра в груди, образовавшаяся в момент падения безжизненного тела мамы на обломки земли Маринфорда, продолжала отчаянно выть, заглушая собой весь хаос мыслей, одолевших его сразу же после недавнего пробуждения. Казалось, что ещё несколько мгновений и его тело развалится от давления изнутри. Но проходила минута, а за ней ещё одна, и он продолжал дышать. Чуть торопливо, рвано и судорожно, но продолжал.       А мама больше никогда не сделает вздох.       Он пребывал в прострации, до сих пор так до конца и не веря в то, что её не стало. Она была сильнейшим человеком, которого он когда-либо знал, она не могла так просто умереть. Она не могла взять и оставить его, навсегда лишить своей любви и поддержки. С самого рождения Луффи жил с уверенностью в том, что что бы не произошло, он всегда сможет попросить маму о помощи, и она придёт к нему, обнимет и легко справится со всеми трудностями.       Сжав дрожащими забинтованными пальцами свои ноги, он спрятал лицо в коленях. Мама всегда говорила ему, что он очень сильный и способен преодолеть все препятствия. Но сейчас ему так не казалось. Он смело сражался со всеми врагами, встречавшимися на его пути, но преодолеть врага, которым стало принятие смерти самого дорогого человека было выше его возможностей. Но он знал, что рано или поздно ему придётся это сделать.       Уметь отпускать — одно из главных навыков, которому она его обучила.       Невозможно идти вперёд с невыносимым грузом позади себя, вынуждающим постоянно оборачиваться назад в попытке забыться в сладостной дымке лжи. Хранить в своём сердце воспоминания — это не плохо, но сосредотачивать на них всё своё существование это совершенно другое. Это опасно и чревато потерей себя. Луффи понимал это, как и многое другое из того, чему мама научила его.       Накaма часто называли его хитрым, изворотливым и коварным, поражаясь его находчивыми и порой неожиданными идеями и планами. Его рассуждения и мимолётные мысли нередко заставляли их загрузиться, серьёзно задуматься о том, что происходило вокруг них. Но всего этого не было бы без того, чему он научился у своей мамы, бывшей самой известной охотницей за головами на всём Гранд Лайн. Он нёс её наследие — знания и опыт — точно драгоценное сокровище, планируя передать его дальше.       Мама была его главным примером для подражания.       Но не только для него. Как и не только для него она была самым дорогим человеком, утрата которого стала настоящей катастрофой. Помимо него было ещё столько людей, которые любили и дорожили ею. Робин, Сабо, Ло, Роксана, Тео, Кора-сан… Эйс.       — Луффи, — донёсся до него тихий, немного усталый голос Джимбея, заставивший юношу вскинуться и обернуться. — Эйс проснулся и снова… нуждается в тебе, — слегка спотыкается в словах Джимбей, пытаясь подобрать правильное определение тому, как вёл себя Огненный кулак. Луффи вёл себя пусть и достаточно отстранённо, но спокойно, тогда как его старший брат… С самого первого пробуждения несколько дней назад и каждый раз, когда он приходил в себя, Эйс рушил всё вокруг, бросался на людей и несколько раз даже пытался убить себя.       — Да, конечно, — встав на ноги, Луффи стремительно приблизился к рыбочеловеку, не пытаясь хоть сколько-нибудь выглядеть как обычно — радостно и беззаботно. Он был вымотан и опустошён, поэтому не имел никаких сил, да и никакого желания носить маску глупого дурачка тоже. Его взгляд был пуст и холоден, брови хмуро сдвинуты к переносице, а губы сжаты в тонкую полоску. — Рэйли-сан с ним? — спросил он низким, безжизненным голосом.       — Да, он его скрутил, чтобы покормить, — Джимбей бросил осторожный взгляд на идущего рядом с ним юношу. Он был не так долго знаком с Луффи, но за это время Джимбею казалось, что он уже понял, какой он человек — легко идущий по жизни, немного хитрый и лукавый, но бесконечно добрый и весёлый. Сейчас этот образ совершенно не стыковался с тем, что он видел. Молчаливый, серьёзный, угрюмый Луффи был до странного пугающим, Джимбей не знал, что от него ожидать.       — Хорошо, — кивнул Луффи, с прямой спиной ступая рядом с рыбочеловеком. Дальнейший их путь прошёл в несколько напряжённой, тревожной тишине.       Вскоре они добрались до места, где жили, — нескольких домиков у побережья в отдалении от поселений женщин. Луффи зашёл внутрь того, в котором держали Эйса, и без единого выражения на лице уклонился от брошенной миски с едой, вылетевшей наружу.       — Отпусти меня, отпусти! — рычал Эйс, пытаясь вырваться из крепкой хватки Рэйли, устало закатившего глаза. — Почему вы вообще держите меня здесь?! Я не должен был выжить, я должен сейчас гнить в земле вместо неё! — пронзительно закричал он сорванным голосом. — Всё это не имеет с-!       Кулак Луффи с ускорением встречается с лицом Эйса, которого Рэйли радостно отпускает, как только Луффи закрывает дверь. Скованный в кайросеки Эйс по инерции слегка прокатывается по полу и падает на спину с хлынувшей из разбитого носа кровью. Он переворачивается на бок, сплёвывая на пол кровавую слюну, и бросает разъярённый взгляд на младшего брата. Луффи холодно и бесконечно серьёзно глядит на него мглистыми глазами.       — Не имеет смысла? — тихо, холодно произносит он. — Да как ты смеешь вообще говорить так? Как смеешь обесценивать её жертву? Она умерла-       — Она умерла из-за меня! — хрипит Эйс, начав методично и с силой биться лбом о деревянный пол. — Ты не понимаешь, Луффи. Ты никогда не поймешь, насколько мне сейчас больно. Я убил свою биологическую мать и стал причиной смерти той, кто меня воспитала. Я не должен сейчас быть жив. Единственный исход для отродья вроде меня — это смерть.       — Ты думаешь, она позволила бы тебе это? — едва слышно бросает Луффи, заставляя брата замереть и загнанно задышать. — Думаешь, она бы стояла в стороне, пока ты самоотверженно убивался бы о кулак того же Акаину? Если да, тогда у меня есть сомнения в том, знал ли ты нашу маму вообще, — Луффи на мгновение замолкает, а затем подходит к старшему брату и садит его, крепко обнимая. — Может быть, я никогда не пойму, что ты чувствуешь, но одно я знаю наверняка — она ни разу не пожалела о том, что сделала. И ты не должен жалеть. Ты должен продолжать жить, наслаждаться каждым чёртовым мгновением и ценить каждый чёртов день. Ты слышишь меня?! — Луффи встряхивает Эйса за плечи, впиваясь в его кожу пальцами. — Ты можешь ненавидеть себя сколько угодно, но не смей обесценивать то, что она сделала.       Эйс опирается лбом о плечо Луффи, глухо рыдая и дрожа всем телом. Он не мог перестать винить себя, не мог перестать думать о том, какое он ничтожество, не мог перестать желать последовать за ней в могилу. Он был очень мал, когда встретился с ней, поэтому большую часть своей жизнь считал, что она его биологическая мать. Но узнав правду, не стал любить её меньше, даже наоборот — его благодарность этой женщине, решившей забрать его и воспитать была сильнее всех других чувств. И сейчас, потеряв её по своей вине, Эйс словно окунулся в самый страшный кошмар, из которого не мог выбраться, сколько бы не пытался.       — Я здесь, — прошептал Луффи. — Я рядом, слышишь? Ты не один. И никогда не будешь.       Да, пусть он и потерял самого дорогого человека, но он не остался один. У него была его семья, его друзья и его накама.

***

      Шанкс смотрел на фото, на котором беременная Крокодайл украшала венком цветов шляпу на голове хохочущего Луффи. На его лице невольно возникла мягкая улыбка. Проследив кончиком пальца черты её лица, ничуть не изменившегося с того самого дня, как он познакомился с ней, Шанкс нежно поставил фоторамку обратно на стол к другим многочисленным фотографиям. Кабинет Крокодайл во дворце Нефертари хранил стойкий запах её духов, словно она вышла на пару минут и вот-вот вернётся.       Несколько часов назад он прибыл с Маринфорда, где вместе с Кудзаном, бывшим адмиралом Аокидзи, убил Акаину. Кудзан сообщил, что не сможет присутствовать на похоронах, поэтому отправился, как он сказал, «зализывать раны» перед их последней встречей с сестрой. Он никогда бы не подумал, что Крокодайл, столь пренебрежительно относившаяся к дозорным, свяжет себя родственными узами с двумя дозорными, а за третьего и вовсе выйдет замуж.       Ах да, её муж.       Шанкс поднял голову от фотографий и встретился взглядом с обманчиво слабой и хрупкой на вид седой старушкой, привалившейся к стене. Гол Ди Роксана, знакомство с которой стало настоящей неожиданностью несколько лет назад, молчаливо стояла в стороне, позволяя ему рассматривать фотографии, некоторые из которых они собирались взять, чтобы поставить у могилы. Сопроводив его до кабинета, Роксана угрюмо молчала, как и все, кто жил здесь. Дворец Нефертари был погружён в оглушающе громкую тишину, установившуюся в тот самый момент, как стало известно о смерти Крокодайл.       — Я могу встретиться с Росинантом? — произнёс он едва слышно.       — До похорон лучше не стоит, — покачала головой Роксана. — Он сейчас не в том состоянии, чтобы поддерживать адекватный диалог.       — Он очень любил её, да? — едва слышно хмыкнул Шанкс, переводя взгляд в сторону пустынных улиц Алубарны.       То, что он чувствовал, не было ревностью. В конце концов, они с Крокодайл никогда не клялись друг другу в верности. Это скорее было горечью упущенного будущего и утраченных возможностей. Ему казалось, реши он остаться тогда в Логтауне или уговори Крокодайл отправиться с ним, их жизнь сложилась бы иначе. Мальчики обожали его и были готовы назвать его своим отцом, да и Крокодайл не испытывала к нему ненависти. Может быть, он смог бы даже стать отцом их общего ребёнка…       — Да, он очень любил её, — бросает Роксана, несколько грубовато прерывая поток мыслей. — Как и все мы.       — Ну, я бы не сказал, что как мы, — вновь усмехнулся Шанкс, вспоминая, в каком состоянии пребывал Донкихот, когда он видел его в последний раз. Он был убит смертью своей жены. Она буквально уничтожила его — Шанкс не видел прежде, как в глазах человека всего за несколько мгновений потухает жизнь. И это было… страшно. Сила всепоглощающей любви, которую Донкихот испытывал к Крокодайл, была чуждой Шанксу, считающему столь сильные чувства по отношению к другому человеку слабостью.       — Что ж, твоя правда, — кивнула Роксана. — Никогда бы не подумала, что увижу его настолько отчаявшимся. Это даже немного… жутко. Крокодайл стала для него всем. Как, оказывается, страшно потерять в один день всё. Но в то же время… у них же есть дети. Да, конечно, большинство из них уже достаточно взрослые, но Тео? — Роксана расстроенно нахмурилась. — Малышка сейчас особенно нуждается в отце. Но Росинант погружён в свои мысли и в траур по жене, его невозможно вытащить из того болота, в которое он упал.       — Может быть, я могу встретиться с ней? — осторожно поинтересовался Шанкс.       — Она сейчас с Юкинэ, — пожала плечами Роксана, — так что, думаю, да.       Они вышли из кабинета и некоторое время шли по пустым коридорам дворца, чтобы остановиться возле высоких дверей. Постучав и сообщив, что она с другом Крокодайл, Роксана отворила двери после едва слышного разрешения войти. Шанкс окинул внимательным взглядом просторную комнату с превалирующими пастельными оттенками в интерьере, в которой то тут, то там лежали книжки, игрушки и незавершённые рисунки, наполняющие безликую комнату жизнью. Шанкс взглянул на сидящую на кровати девочку.       Она была копией своего отца, но лишь мглистые глаза, исподлобья глядящие на них с миловидного лица, были от Крокодайл. Она была действительно ещё крохой, точно не старше десяти. Но взгляд девочки был неожиданно слишком взрослым, серьёзным и тяжёлым, точно со дна чёрных зрачков на него смотрела взрослая женщина, закованная в клетку хрупкого детского тела.       — Тео, где Юкинэ? — спросила Роксана, прервав их молчаливые гляделки.       — Он решил поинтересоваться как обстоят дела с обеспечением безопасности, — пожала плечами девочка, а затем моргнула и вдруг добавила: — Нет, тётя, он ушёл не так давно. Я знала, что вы придёте, поэтому отпустила его, не нужно переживать, — девочка нахмурилась и болезненно сжала пальцами виски, слегка сжавшись.       — Что такое, тебе плохо? — вскинулся Шанкс обеспокоенно.       — Нет, это видения, — покачала головой Тео, начав устало тереть виски. — Не встречайтесь с папой и во время похорон тоже старайтесь с ним не сталкиваться. Любое ваше взаимодействие приведёт к тому, что вы начнёте драться.       — Драться? — удивлённо вскинул бровь Шанкс, решив пока не расспрашивать девочку о видениях. Но ему стало любопытно. Это фрукт или какая-то другая сила? — Я бы не стал.       — Поэтому и не стоит, — вздохнула Теодора и устало взглянула на них. — Оставьте меня, пожалуйста. Перед похоронами нам всем нужно набраться сил. Ах, ещё, — добавила она за мгновение до того, как Шанкс вместе с Роксаной вышел из покоев девочки, — Шанкс-сан, встретьте, пожалуйста, мечника-шичибукая.       — Михоука? — получив короткий кивок, Шанкс улыбнулся: — Конечно, спасибо за информацию, Тео-чан. Спокойной ночи.       — До встречи, — глухо прошептала Тео, оставаясь одна.       Взяв подушку, девочка закричала, пытаясь своим криком заглушить сотни видений, связанных с похоронами мамы и тем, что там будет происходить. Ей хотелось выцарапать себе глаза, вырвать их из глазниц, прижечь углями, — сделать хоть что-то, чтобы остановить этот неумолимый калейдоскоп страданий. Кого бы она не видела, каждый человек считал своим долгом пожалеть её, сказать пару сочувствующих слов. Её преследовали жалостливые взгляды, грустные вздохи и звуки рыданий.       Вскочив на ноги, Теодора бросилась в ванную комнату. Её стошнило остатками скудного ужина, который её насильно заставил съесть нии-чан пару часов назад. Он кружил над ней как хищная птица, бдительно следя за тем, чтобы она принимала все положенные приёмы пищи и не вредила себе, царапая свою кожу ногтями до кровавых борозд. Встав на дрожащих ногах и склонившись над раковиной, Теодора с отвращением уставилась на своё отражение. Длинные блондинистые волосы были грязными и растрёпанными.       Мама любила заплетать ей различные причёски, украшая их драгоценностями и цветами. Любила перебирать их, напевая мелодию на незнакомом ей языке, и говорить, что она — её маленькая Рапунцель, кто бы это ни был. С того самого дня, как мама ушла, Теодора не позволяла никому заплетать свои волосы, ставшие словно чёртовой насмешкой над ней и над тем, что она потеряла.       Найдя ножницы, Теодора схватила волосы в кулак и несколькими резкими движениями лезвий отрезала их. Густые золотые пряди медленно оседали на холодном полу ванной комнаты. Подняв взгляд на своё отражение, Теодора криво усмехнулась. Короткие, едва доходящие до середины шеи кудри торчали в разные стороны.       Лишившись мамы, она лишилась покоя. Не было больше ни одного дня, когда бы она просыпалась без тяжёлых, вязких мыслей, гнилью оседающих на стенках разума. Не было больше ни одного дня, который бы она провела в беззаботных играх или потратив на овладение новым навыком. Не было ни одного дня, наполненного счастьем и весельем. Папа закрылся от неё — он ни с кем разговаривал, прячась в их с мамой спальне. Тёти, дяди, даже братик Ло — никто из них больше не улыбался, никто не давал ей и шанса на мгновение забыться в любви и поддержке родных и близких.       Теодора осталась одна со своими кошмарами и видениями.

***

      Тёплый ночной ветер обдувал лицо, принося с собой запах остывающих песков. Алабаста стала его домом за те несколько лет, что он прожил здесь перед своим отплытием, но сейчас она была ему ненавистна. Ло молчаливо глядел на свои сбитые костяшки, которые он намеренно не заживлял, оставляя как напоминание о том, что он оказался слишком слаб.       Сегодня прошли похороны Крокодайл. Робин и Сабо приплыли вместе с Монки Ди Драгоном на корабле Революционной армии. Их присутствие принесло некоторое утешение в единстве их общей боли. Боли, которую разделили самые неожиданные люди. Помимо того, что на похоронах присутствовали Шанкс, помогавший с организацией церемонии, и Дракуль Михоук, в Алубарну прибыли даже несколько представителей семьи Большой мамочки, среди которых Ло узнал Крекера и Катакури Шарлотта. Они получили сожаления от Марко Феникса о том, что он и Изо не смогут присутствовать на похоронах Крокодайл, так как они занимаются похоронами Белоуса, а также письма из Вано, с Эльбафа, с Дресс Розы и множества других стран.       Оказалось, что о Крокодайл скорбят сотни, тысячи людей.       Он не думал бы, что будет среди них. Он не испытывал по отношению к ней той же любви, которую, например, испытывала Тео. Но он был привязан к ней, как может быть привязан к взрослой женщине мальчик, обретший в ней то, что когда-то потерял — любящую мать. Он потерял обеих матерей, и это было больнее всего, ведь он опять оказался слишком слаб и беспомощен, чтобы всё исправить. Его фрукт был способен практически на всё, но вернуть к жизни человека не смог. Ло молчаливо культивировал в себе эту ненависть к всему своему существу и вину перед Корой-саном, потерявшим любимую женщину, которую он мог спасти.       — Не думал, что встречу здесь ещё кого-то, — услышал он голос со стороны балконных дверей. — Не возражаешь? — поинтересовался Дракуль Михоук и, получив рваный кивок, подошёл ближе к перилам. — Кто бы мог подумать, что под одной крышей соберётся столько неоднозначных личностей, — усмехнулся мечник.       — Среди них можно выделить и вас, — Ло поднял взгляд на остановившегося на некотором расстоянии от него шичибукая. — Что вас с ней связывало? — задал он вопрос, с которым ему хотелось обратиться к большинству прибывших на похороны людей.       — Она была для меня дорогим человеком, — несколько глухо прошептал Дракуль, улыбнувшись самыми уголками губ. — Как и для многих из присутствующих. Даже пары недель в её компании было достаточно, чтобы до конца жизни запечатлеть в своём сердце её образ… Она всегда позволяла любить её, но никогда не любила в ответ. По крайней мере, я так думал, — тяжело выдохнул Михоук, невольно вспоминая супруга Крокодайл, который дольше всех стоял у её гроба. Его скорбь была сильнее, чем у любого из них.       Ло нахмурился. Это было не в первый раз, когда он замечал особое отношение гостей к Коре-сану. Он знал, что большинство из тех, кто сейчас находился во дворце, были любовниками Крокодайл, это было очевидно для всех, за исключением детей. Была ли это ревность или зависть, но каждый из них, даже Шанкс, нет-нет да бросали пару слов о связи Коразона и Крокодайл. Казалось, словно никто из них не мог поверить в то, что она обрела своё счастье и остепенилась.       — Слушайте, если вы собираетесь сейчас как-то демонизировать Росинанта… — с намёком раздражённо пробормотал Ло.       — Нет, ни в коем случае. Наоборот, я рад, что Крокодайл вышла замуж за такого человека, — Дракуль отстранился от перил. — Она заслуживала того, чтобы её любили именно так — всепоглощающе, глубоко и преданно… Думаю, мне уже пора. Если однажды вашей семье понадобится помощь, в дань моей памяти о Крокодайл, я сделаю всё возможное, — кивнув с серьёзным выражением лица, шичибукай скрылся в тени коридора, оставляя Ло вновь одного.       Он же решил проведать Коразона. Встав, он направился в сторону родительской спальни, из которой Росинант практически не выходил с того самого дня, как они вернулись с Маринфорда. Отворив незапертую дверь, Ло обошёл сломанную мебель, в ужасном беспорядке валяющуюся по всей комнате, и подошёл к сидящему на кровати Донкихоту, держащему в одной руке полупустую бутылку рома, а в другой фото.       Кора-сан не обратил на него никакого внимания.       Ло мягко вытащил из его слабой хватки бутылку, ставя её на пол, и сел рядом. Он никогда прежде не видел его настолько… опустошённым. В его глазах не было ни проблеска жизни, она словно ушла из него, оставив после себя лишь пустую оболочку, по инерции передвигающуюся и дышащую. Они некоторое время молча сидели рядом друг с другом в погружённой в темноту комнате. Ло не знал, что говорить, как подбодрить отца, как помочь ему почувствовать себя лучше. Казалось, что нельзя подобрать ни единого слова, чтобы вывести его из этого состояния.       — Мы с ней так и не помирились, — едва слышно сорванным голосом прошептал Росинант.       — Что? — Ло наклонился ближе, пытаясь понять, что именно сказал Кора-сан.       — За день до того, как она уплыла, мы поссорились. Она сказала, что собирается отправиться в Маринфорд, а я начал пытаться переубедить её. Одна мысль о том, что она может пострадать там, заставляла меня дрожать от ужаса. Я думал о её безопасности. Только о её. И она обвинила меня в том, что мне всё равно на наших детей. Тогда… тогда мне правда было всё равно, — Росинант хрипло закашлялся, отложив фото. — Она ушла. И больше мы с ней не говорили.       — Кора-сан, — слабо выдохнул Ло, даже не представляющий, что пришлось пережить Росинанту.       — И теперь мне остаётся жить с осознанием того, что она умерла, думая, что я жестокий эгоист. Не о том, что я любил её. Не о том, что я был готов положить мир к её ногам. Не о том, что она стала смыслом моей жизни. Нет, — Росинант скрючился, спрятав лицо в ладонях, и задрожал. Ло обнял отца, позволяя тому навалиться на себя всем весом. Он не знал об этом, но теперь глубина горя Росинанта становилась понятнее. Легче расставаться, когда между вами не осталось никаких недосказанностей и обид. Но у них не было возможности помириться и поговорить о том, что они чувствуют на самом деле. — Это самое ужасное, Ло. Потерять любимого человека, с которым ты так и не смог поговорить.       Для каждого из них смерть Крокодайл стала ужасной трагедией. Каждый из тех, кто любил её и дорожил ею, потерял частичку себя. Но в случае с Росинантом… Он потерял всё.       И никогда не найдёт покоя.