Глава 4

Постепенно Леви успокаивается. Приняв решение, он знал, оно всегда становится легче. В то время как надежда стягивает сердце удавкой, определенность этот трос ослабляет. И это работает. Хреновенько так, все равно нет-нет, да и думает тоскливо, что мог бы бросить все да поехать ее добиваться, но работает. Потому что знает – отдано ее сердце. Да и он, чай, уже не герой-любовник, а она не та девочка, что несколько лет спала под боком да доверительно жалась к его телу в койке, пусть и под мороком сна да уязвимости. В борьбе с призраком ему не победить. Образы всегда вышибаются сложнее всего. Уж кому как не ему, время от времени представляющему реакции Эрвина, Ханджи, Фарлана и Изабель об этом знать. Себя Леви не бросает. Ногу расхаживает, тренирует кое-как, стараясь не перенапрягать, но и давать нужную нагрузку. По дому передвигается сносно – держится, конечно, за косяки да ручки, но хоть помыться может нормально, если вес удерживать на другой ноге. Фалько и Габи, он чувствует, искренне им гордятся. Пусть не его дети, а все ж таки это греет сердце. Есть у него рядом кто-то, кому он нужен и о ком может заботиться. Лавка, благо, приносит неплохую прибыль. Мелкотня из детского дома уважает, ждет его прихода каждый раз – размеренная рутина. Когда приносят четвертое письмо, он теряется. Тело прошибает холодным жаром, скованной надеждой, что небезразличен. Взяв себя в руки, он забирает из рук почтальона конверт, а от вопросов заглянувшей, чтобы передать новые рубашки из мастерской Габи отмахивается, стараясь придать побледневшему лицу скучающее выражение. Спустя пару часов, письмо, так и не вскрытое, отправляется к предыдущему. Решений Леви не меняет, только в этот раз следовать им оказывается тяжелее – одна только мысль, что Микаса может сколько-то переживать о том, что предыдущее письмо до адресата не дошло, жжет истерзанное сердце. Леви знает: в этот раз его молчание станет ей красноречивым ответом. Больше она не напишет. Оттого и подбрасывает так – чувствует, что идиот, упрямый и душащий себя собственноручно, только вот какая-то детская обида да обреченное понимание, что слепок его тела стал для Микасы лишь воспоминанием, куда более блеклым, чем призрак Йегера, заставляли сжимать зубы и стоять на своем. Отбегался капитан. Пусть живой Эрен ему больше не соперник, его мертвая хватка сердце Аккерман не отпустит. А может, он просто трус, куда более жалкий, чем считал раньше, и боится получить отказ не потому, что она любит Йегера, а потому, что не любит его. Следующая неделя знаменуется для него очередной агонией. Леви, как порядочный сукин сын, переживает и ее. К нему заглядывает Оньянкопон, интересуясь, как здоровье, но Леви только отмахивается – нормально, мол, столько времени уж прошло, чего ему будет? Тот только хмурится, но в полемику не вступает. В течение месяца приходят пара писем от его бывшего отряда. Их капитан читает, но решает тоже не отвечать. Потом как-нибудь, может, на праздник или когда, отправит открытку, да и хватит с них. Все живы, каждый выкарабкался, как смог, его зоркий взгляд не нужен, справились и так. Выросли дети. Несмотря на вечную строгость, Леви и правда этому рад. Дерьма каждый из них хлебнул знатно. Что во время войны, что после. Поэтому новости о том, что все у его молодняка налаживается, грели душу. Как будто жил он так, через них, что ли?.. А и пускай. Они правда молодцы, хоть и непутевые. Письма были небольшой связью между ними, да только пора капитану отдалиться, уйти в тень. Совсем уж крест он на себе не ставит, но дорога нынче у каждого своя – может, какую-никакую, а и он новую жизнь построит. Верится в это с трудом, но чтобы строить, нужно разрушить. А уж рушить Леви умел. Может, не так хорошо, как ему казалось. Да и не всегда делал это он. Но… чего уж. Когда спустя месяц на пороге его дома появляется Микаса, ему кажется, он бредит. Для горячки вот только смотрит слишком цепко, упрямо так, губы поджала. А впрочем, за спиной сумка стоит, большая такая, даже две. Да, точно бредит. Леви моргает. А потом думает – а и черт бы с ним?.. Комментарии Ханджи да пронизывающий взгляд Эрвина ему жить не мешают, пускай располагается себе. Тем более, что Микаса не из болтливых. Хмыкает. Красива-а – до одури. Не такая, как он запомнил. Но такая, к ногам которой склонился бы, если бы колено согнуть мог да знал, что то не морок. Умолял бы даже, может – не уходить больше никогда. Мысленно, разумеется. Из ума он, может, уже и выжил, да только внешний облик сохранит: на том и жив до сих пор, что люди обманываются, опасность и силу чувствуют. Микаса продолжает недовольно на него смотреть. Точно, она же здесь. Кажется, правда она. В его воображении она обычно либо грустная, либо податливая. Злостью окатывала только в жизни – и всегда ведь хор-рошо так. Даже когда плохо. Взгляд Леви смягчается, и он делает аккуратный, тяжелый шаг в сторону. Нога сегодня держит неплохо, хоть и ноет. Ночью точно дождь пойдет, решает он, отводя взгляд в сторону. Микаса подхватывает сумки и делает шаг вперед – небольшой такой, выверенный, достаточный разве что для того, чтобы пожитки пересекли порог. Опускает их, снова смотрит, ждет, что он скажет что-то. А Леви молчит – как дурак, упрямый такой, ну осел натурально. Она же приехала все-таки… – Зачем ты здесь? – сдержанно спрашивает он, и не узнает свой голос. Гулкий, жалобный почти. Голову и корпус разворачивает к ней – ну уж не играть же в холодность совсем, хоть и неловко до чертиков; в конце концов, это он, по-хорошему, приехать должен был, поддержать, добиваться. Собственная глупость сосет где-то под ложечкой, и уж лучше бы никогда, чем вот так вот, позже. – Мне уйти? – спрашивает Микаса спокойно, но Леви знает, гордости ей не занимать. Вопросом этим она с ходу бьет под дых – ответит "да", та уйдет сразу; скажет "нет" – считай, признался, что ждал ее тут как щенок брошенный, обиду лелеял. Леви хмурится. – Я этого не говорил, – бурчит он сдержанно, и руки на груди скрещивает, словно защититься от ее тепла можно. Лицо Микасы расслабляется, Леви даже кажется, вот-вот скажет что-то вроде "так я и думала", да только та молчит, времени зря не теряя. Пока он тут играет в прятки сам с собой, получив объект чувств на порог своего дома, та уже делает шаг к нему и обнимает, вовсю укутывая своим присутствием. Долгожданным таким, мать его. Знакомым. Мягким и, чего уж там, хочется верить, любящим. Леви сглатывает подступивший к горлу ком и позволяет ей держать его, чувствует, как та дышит куда-то в висок, а и все-таки кажется хрупкой напротив него. Руки сами собой расцепляются и притягивают ее ближе, неловко позволяя больше близости да поглаживая по спине. Правда, что ли, к нему приехала?.. Неужели для нее то не только способом забыться было?.. Или именно забытья она снова у него и ищет?.. Внутри все скребет и клубится, сердце ходуном ходит, изводясь в удовольствии и тревоге. Леви тычется Микасе носом в щеку как кот нашкодивший, которого хозяйка не стала ругать, а только крепче прижала – так, как когда-то льнула к нему она, зная, что вновь совершила глупость, да чудом жива осталась. Извелся он без нее, совсем расклеился. Того и глядишь, еще слеза скупая навернется – ну его, завязывать с этими объятиями надо. Но не хочется. Хренушки он теперь ее куда отпустит. Его эта Аккерман. Разве что только… Леви хрипло спрашивает: – Надолго ты?.. – а внутри все льдом окатывает, чувствует, как все мышцы напрягаются против воли, пусть и пытается он хотя бы внешне невозмутимым остаться. Микаса молчит какое-то время – Леви кажется, его только качни сейчас, рассыплется на осколки. Дышать тяжело, каждый вдох какой-то надрывный, наигранно-спокойный, наверняка ничуть ее не обманывающий. В конце концов, она пожимает плечами и отвечает ему в его же манере: – Пока не выгонишь. Леви искренне восхищен. Навсегда, значит. Вот оно, значит, какое оно на самом деле. Ожидание – долго-долго, а потом раз – и, мать его, счастливо, до надрыва. Он фыркает ей в щеку, чувствуя, как жжет глаза, и сжимает сильнее. Думает. Глупо отвечать как-то, не в его манере. Да только хочет он эту женщину себе, потому сомнений оставлять не собирается. Губами жмется куда-то под ухо и обещает: – Никогда не выгоню. Он не слышит ее смешка, но чувствует горячее фырканье напротив виска – Микаса сдавленно хмыкает, по волосам текут ее горячие слезы. Взаправду, значит. Правда – его. Они еще стоят так какое-то время, а потом он проводит ее в ванную и показывает, где душ: сразу очерчивая, что шкафчик справа его, а левый он разберет, и там может хозяйничать как хочет. Надо будет – еще один повесит. В спальне система примерно та же, на кухне неприкасаем лишь чай. Ну как, неприкасаем. Двигать нельзя, а брать и заваривать, как он показывал когда-то, если не разучилась, можно. С ним в быту нелегко, но Микаса быстро осваивается. Леви тем же вечером, как приехала, расставляет точки над "и" – уж как умеет, неловко и прямолинейно, не до хождения вокруг да около; просто спрашивает, приехала ли именно к нему и не пожалеет ли – и получив однозначный ответ, больше решает этой темы никогда не касаться. Взрослая она уже девочка, да и когда в более нежном возрасте была, решения тоже принимать умела. Что приехала, само за себя все сказало. Оставила прошлое… он не уверен, что найдет в себе силы когда-либо спросить, как. Все, что остается Леви – сделать все, чтобы не пожалела. Такая, как она достойна лучшего. И чтобы ее добивались. Дважды, а может и бесчисленное число раз – на дню и по жизни. Любовью они занимаются не сразу: в первый день Леви не решается, хочется сперва поверить, что взаправду все, что по-настоящему и навсегда – тепло ее тела столь непривычно и привычно одновременно, что он лежит с открытыми глазами до утра, считая тени на потолке под звук мерного дыхания и привычного, почти забытого тепла рядом. А все ж таки ночь эта – одна из лучших за всю жизнь. С неохотой укатывает утром в лавку, когда заходит Фалько – вечером спешит приехать пораньше, боится, что передумала, ушла. Знает, что нет. Но выдыхает облегченно, когда видит свет в окне, а после въезжает внутрь, отпуская парнишку. Поднимается с кресла, притягивает ее к себе. Он тонет в ней – даже сам толком не понимает, как они снова оказываются в кровати, а недоделанный ужин остается на кухне. Целует как в последний раз, будто вот-вот время выйдет, и Микаса вновь испарится, оставив его наедине с самим собой. Трахает со всей отдачей, какой только может – колено нещадно ноет, но Леви прячет болезненный оскал в изгибе ее шеи и продолжает двигаться. Вот он его стимул, чтобы не бросать тренировки: какое там "ходить", ох не с того края доктор мотивацию найти пытался. Будет делать все, что там требуется, с еще большим усердием, лишь бы женщине своей удовольствие доставить. И хоть Леви знает, Микаса не будет жаловаться в любом случае, хотелось быть лучшим, насколько вообще возможно. Дать все, что может и не может. Хоть звезду с неба, хоть трах на потолке, хоть лишнюю полку в шкафу, хоть двадцать оргазмов. Такой вот он, Леви, принципиальный. Вопросов никто не задает – конечно, Фалько и Габи саму Микасу тут же облепляют и мучают робкими расспросами, а Оньянкопон, завидев их вместе, тактично отводит взгляд в сторону, но всем все ясно и без слов. Леви, хоть и не признается, благодарен им за это: пускай его счастье теперь и сияет рядом с ним бок о бок, а пусть будет тихим. Странная у них история вышла, конечно. И его влечение к девчонке черт его знает откуда взялось, и у нее своих тараканов хватало. Как сошлись, так еще смешнее: добиться он ее захотел, а по итогу вопрос открытый – кто кого добился еще? Даром, что Аккерманы оба. Леви, впрочем, мысленно иронизирует, но не жалуется. Везучий сукин сын, думает он. Но Микасу держит мягко, крепко. На одну удачу не полагается. Так и живут: он через день навещает лавку, постепенно продолжает разрабатывать ногу, а все свободное время уделяет ей – когда Микаса хочет, разумеется. Душить ее своим присутствием он не собирается, всегда старается чутко отслеживать, может, в тишине или за книгой посидеть решила. Сам тоже порой присоединяется – даже больше полок для библиотеки прибили. Микаса сама в местном книжном точно так же, через день, подрабатывает, не хочет без дела сидеть, а общие выходные – вместе, даже если каждый занят своим. И слово-то какое: вместе. Странное, непривычное. Вместе для Леви большую часть жизни значило – по распорядку. Подъем, душ, завтрак, тренировки. Синхронные, слаженные действий в бою. Это новое "вместе", где они не должны ежеминутно быть рядом или отражать действия друг друга, но при этом немыслимым образом близки насколько возможно, нравится ему куда как больше. Леви не знает, что их ждет, да и положа руку на сердце – даже предполагать не хочет. Присутствия Микасы ему достаточно, чтобы размягчить и приладить к спокойной жизни. Даже образ мысли меняется, где ключевое – забота о ней, да пресловутое "вместе". Так и живут. Женятся даже, скромно и тихо – больше формальность, чтобы все правильно было по бумагам, да и скрепить уж нажитое. Микаса, правда, чертовка еще та – припоминает ему, все припоминает, когда скрепляют узы коротким поцелуем. Смеется в губы, коротко, сухо, уже привычно за эти годы, да шепчет: "Кажется, ты своего добился" – отчего Леви давится воздухом и смотрит на нее со смесью восхищения и возмущения, уже давно не прячась под маской покрасневшей отстраненности. Почти. Фыркает, позволяя себе рядом с ней немного эмоциональности. Целует снова, аккуратно поглаживает скулу уцелевшими пальцами. Шепчет, утопая в этом осознании, зная, с некоторых пор их желания стали взаимны. – Ты своего – тоже.