Глава 3

Она не будет его ждать, понимает он. Даже не понимает, нет – не то чтобы для него это открытие. Скорее констатирует, горько так, смакуя, позволяя осознанию вялым мазохизмом расползтись по всей системе. Повозились под одеялом, велико ли дело. Ей нужно было заглушить чувство потери и крики жертв в ушах, ему – нужна была она. Справлялись они с тем, чтобы дать друг другу то, что каждый хочет, наверняка хреново. Хоть и не был он чурбаном совсем, хоть прижимал к себе, давая выплакаться, когда сама Микаса себе это позволяла, знал – не с ним ее сердце, и даже если сдохнет за нее, нихрена такой чести не заслужит. Но Леви жаль, что было так: что вся возвышенность его абсурдных чувств расшибалась о суровую реальность войны и его собственных поступков. Знал же, пока она искала именно что способ забыться, он был бессилен. Да и не искала бы, оказался бы мразотой еще той – что спустя столько времени, зная, где у нее болит сильнее всего, бросил и уехал охранять Зика. Долг превыше всего ведь. Долги надо закрывать. Может, где-то в лучшем мире, он и ослушался бы. Впервые за годы, взял и сделал бы так, как хочет. Так, как велит сердце. В мире, где его долгом была бы она. Ее счастье. Там, где она скрепя сердце, а все-таки ответила бы ему взаимностью. Леви в таком мире не был. Пока она должна была человеку, который провел годы в себе и месяцы на другом континенте, он – должен был призраку. Разница, как показало время, была не слишком велика. И значения – уже – тоже не имела. Леви должен был сдохнуть. Чувствовал, умирает. В горячке ранения, когда все пошло наперекосяк и его нашла Ханджи, она снится ему. У Леви нет сил бороться, он просто смотрит на знакомый силуэт, мол, делай, что хочешь, лечи али добивай. Но Микаса – тоже смотрит, не приближаясь и не отходя, и Леви думает, что и сны, и горячка у него дурацкие – перед тем, как подохнет или выберется, уж хотя бы в его собственном бреду она могла бы и снизойти. И Микаса снисходит. Не в бреду, в настоящем – Леви сам не понимает, какого черта происходит, когда еле живой открывает глаза, а она хнычет ему в плечо. Все-таки ждала, получается. Волновалась, понимает он, и хоть как-то это все пиздецки неправильно – разменивать пальцы, зрение и еще кучу причитающихся ему ранений на ее чувства, хоть сколько-то теплые и настоящие, Леви рад, что этот обмен произошел. Пускай то и крохи, а можно ведь представить, что он своего добился. Что Аккерман – его, и слезы льет не по капитану, не по очередной жертве войны, которой придется стиснуть зубы и стоять до самого конца, а по мужчине, которого она едва не потеряла и которого больше от себя не отпустит. Мечты... Вряд ли его нынешний вид сильно отпугнул бы ее от такого решения, только Леви не обольщался. Сожаление о несбыточном стало его привычным спутником наравне с угасающим азартом – вот и сейчас, пока она лила слезы в его пропитанную потом и еще черт знает чем рубаху, Леви думал лишь о том, как жаль, что они перед смертью даже не трахнутся. Его смертью, разумеется. Хоть Ханджи его и вытащила, тело восстанавливаться быстро отказывало. Отслужит свое – и в утиль. Благо, недолго осталось. Скоро раздаст долги. Он чувствовал. – Все нормально... – бормочет хрипло, смаргивая ее волосы, разметавшиеся по его лицу. Бинты надежно прикрывают большую часть кожи, но щеку все равно щекочет. – Все проходит, помнишь?.. Микаса всхлипывает, надрывно так, и на сердце у Леви теплеет. Сам даже встать еще толком не может, а радуется как ребенок ее вниманию – даром, что и правда в отношениях ни черта не смыслит, ловит любую крошку жадно, наивно. Да уж, и ведь без цинизма своего он таким был когда-то. Недолго, но был. И сейчас вот... Он скованно, игнорируя боль в ребрах, поглаживает ее по спине. Микаса жмется к нему лишь сильнее. Дурочка. Полно уж, выжил же, поборется еще. Глядишь, вывернет как-то судьба иронией, да и додаст им "долго и счастливо". Или, хотя бы уж, ей. Леви не поскупится, жизнь свою на то положит, даром, что от самого огрызок остался – что снаружи, что внутри. Может, добьется ее этим. Жестоко было бы, конечно, по-настоящему получить ее любовь на смертном одре, да только Леви эгоист. Устал о других думать, да и так, глупости это. Мечты. А потому – почему бы и нет. Просто хоть на секунду поверить в то, что она его любит, без оглядки на "если", на "но". На утекающее сквозь пальцы время, на тающие жизни людей, на Эрена. В лагере тихо, отмечает он. Ее срыва никто не видел. Статус-кво сохранен. Оставь надежду всяк сюда входящий… кивает ей слабо и прикрывает глаза, ослаб, мол, в сон тянет. Горечь на сердце уже знакомая, привычная. Перетерпит. Даже к лучшему… что так. Его долг все еще не исполнен. Брать новый – не за чем. Да и у нее свой есть, отвлекать – пустое. Знает ведь, как бы ни тешила себя надеждой Микаса, Эрена убить придется. Сможет – сделает сам, знает Леви. Только боец из него никудышный сейчас, еще и с Зиком надо должок закрыть. Но – сделает все, что в его силах. Микасе, разумеется, он об этом не говорит. Следующим вечером удивленно, хмуро позволяет побыть возле себя, не думая о взглядах окружающих. Не думая о том, зачем это ей. Все равно большая часть из них скоро сдохнет. Какая разница?.. *** Убивает она Эрена сама, не получается у Леви взять это на себя. Корчится в агонии, понимая, что ноги лишится, а сам думает, что в каком-то извращенном смысле оно и правильно – время для нее разрубить этот узел. Больно, да, и от вида Микасы, получающей свое и прижимающей к груди отсеченную самолично голову, Леви мутит, да только так и должно было быть. Правила он знал. Как правильно – тоже. В глазах снова плывет – товарищи больше не явятся к нему, только тьма. Да и черт с ним, думает. Все уже закончилось. Только отдохнет... самую малость... Сдохнуть уже не должен. Дни поначалу тянутся как в аду – все радуются, а Леви глотает привычную горечь. Ушла Аккерман хоронить своего павшего, а он в койке валяется, зная, что вот оно, окончание, после которого для него ничего нет. Самая сложная часть, мать его, когда выть от безысходности хочется, потому что к черту такая жизнь – пожили бы те, кому было ради чего. А у него – пара детишек, коляска да чай. Дети вот не его только. Думает, может, в этом и есть его призвание. Сам в этот мир жизнь принести он не рискнет. Габи и Фалько присматривают за ним, ищут тепла. И Леви, медленно оттаивая, скупо и неловко, но пытается им его дать, раз уж выбрали нянчиться с ним. На ноги он нормально встанет вряд ли – ходить кое-как, может, и сладит, если продолжит тренироваться, да только все тело сопротивляется, не видя особого смысла в существовании, когда бороться-то и не за что. Так вот она какая, свобода. Бесхозная и тупая. Случись что, чайная лавка – простоит без него, детишки – погорюют, конечно, но вырастут, им же дышать легче. Отпор он, разумеется, и с одной работающей ногой дать может, только коли помрет, невелика беда. Больше он никому ничего не должен. А себе – не хочет. Мирная жизнь совсем не для него, слишком уж долго боролся. Может делать что хочет, в конце концов. Даже если хочется – сдохнуть. Его выбор. От Микасы только пара скупых писем: похоронила, обживается. Леви хранит их в дальнем углу ящика своего стола – там же, где покоятся пара нашивок давно почивших сослуживцев да медальон. Место воспоминаний, горьких, болезненных, и здесь пусть и остаются – Леви пронесет их в сердце, но истекать кровью не будет. Наивных надежд в нем нет. Больше нет. Она ему снится – редко, мучительно. Напоминая, что он эгоист, что реши она приехать, не отпустил бы больше. Некогда вошкающаяся самоуверенность царапается внутри издохшим зверем – не добился ничего и добиваться не собирается. Свободу дал, герой чертов. Знает, что испугался просто-напросто, что не был уверен, переживет ли – стоит услышать отказ напрямую. Потому – уж лучше так. Эгоистичные сны да редкие отмашки от дурных мыслей. Мыслей, что да, он едва ходит, старше на добрый десяток лет и черт его знает, по каким еще параметрам мог бы тянуть ее на дно. Только вот любит он ее, насколько вообще способен, потому что ноет все внутри, клокочет, заставляя сердце изводиться нервом. Оттого и эгоист сдержанный – сам писать не станет и к ней не поедет. Пустое это все. Пусть живет как живет. А он, Леви, так – даже не призрак, плесень прошлого. Потрепыхается еще, но где-нибудь в темном углу, куда и не заглянет никто. Столько возможностей было выскоблить его, освободить от жалкого существования, но не срослось. Обида, впрочем, он признает это задним числом – поначалу гложет. Уехала, как будто и не было ничего. Письма короткие, редкие – как будто обязана предоставить хоть какой-то отчет. Не определилась, что ли? Жалеет? А может, и правда ничего не было? Сам придумал себе что-то – ясно же, что сердобольная она, слезки польет да утешение даст тем, кто нуждается, но пойдет всегда только за одним-единственным. Не просто пойдет – пошла. Там и останется, а он, даже такой, тень, ошметки себя прежнего, слишком горд, чтобы побороться. Не нужна ему подачка, лучше так, быстрее с голода издохнет. Всем же легче. Ему – в первую очередь. Леви хмыкает сам с собой, кривится, сгорает – а зубы стискивает и кое-как отвечает парой строк. Толку ей волноваться, в порядке капитан, не чахнет и не сохнет, не цветок небось. А еще врет, конечно – благо, за чернилами на бумаге спрятаться довольно легко. Третье письмо придет, решает он, оставит без ответа. Двигаться ему, может, и некуда, но и сердце дергать попусту смысла нет. Проще так будет – не нужны эти вымученные строки никому, а ему хватит того, что с ней все нормально. Девочка повзрослела, позаботится о себе сама. Выбор, благо, делать умела. Леви живет как жил: ноге при всех его усилиях сильно лучше не становится, и врач, наблюдая, лишь покачивает головой. – Продолжайте тренировки, – говорит, наконец, тот, и он кивает. Всего и сразу у Леви никогда не было, да и не нужно уже. От отвращения к собственной постоянно всплывающей жалости, ему хочется сплюнуть. Толку только, этот яд в крови, хрена с два его сцедить удастся. Когда приходит третье письмо, Леви хмурится на почтальона, смотрит на конверт. В груди больно и гулко, натянуто как струна – только коснись, лопнет к чертям собачьим. Сдерживая данное себе ранее обещание, Леви не отвечает. Ставит точку. Все тело крутит, как в лихорадке, воспоминания едко подкидывают собственный же шепот, издеваясь, драконя, дразня. "Хочу тебя добиться, Аккерман". Сука. Что за ребячество. Ребячество, мать его – но как же живо он ощущал себя тогда. Зная, что ходит по краю, что хоть каждая вылазка может стать последней, должны пожить еще. Зная, что, мать его, по какому-то ироничному стечению обстоятельств хоть и не сместит он Эрена с пьедестала, а все ж таки ночами Микаса льнет к нему. Как же сладко было с ней обманываться... даже зная, чем это кончится. Выглядело ли это стоящим того сейчас? Леви не знал. А жалеть – не любил. Присматривая за мелочью в детском доме, нет-нет, да задумывается: может, не отмерло в нем еще все? Может, и смог бы завести своих, теперь, когда в мире спокойно? Мысль о том, чтобы попробовать подпустить к себе кого-то еще, ревет протестом. Нет уж. Тепла, конечно, хотелось бы, да только вполне конкретного. Остального добра ему не нужно, ничего не попишешь. Тем более, обещал себе – не хочет нести в этот свет жизнь после того, что прошел. Точка. Письмо остается невскрытым. Так проще, решает Леви. Несколько дней к ящику стола тянет, но он знает, дальше – легче. Морок медленно отпускает, стягивающая сердце нить становится тоньше. Когда-нибудь, знает Леви, он ее отпустит. Но часть ее останется с ним навсегда. Вот такой парадокс.