Часть 1

Он не совсем считает себя героем. У него нецензурный язык, чувство юмора, граничащее между слишком сухим и слишком мрачным, и столько крови на руках, что он удивляется, что они не покраснели, когда снимает перчатки и моет их под обжигающе горячей водой. В его честь не будет парадов. Не будет мальчишек, подбегающих к нему на улицах и утверждающих, что они хотят быть такими же, как он. Не будет статуй в память о нем, когда он встретит свой неизбежный конец в шести футах под землей. Возможно, после смерти от него не останется даже воспоминаний. И он, конечно же, смирился со всем этим. Не то чтобы его это волновало, он не подписывался на это дерьмо ради славы или желания прослыть героем. Он сделал это потому, что кто-то должен быть человеком, готовым на все ради всеобщего блага. Возможно, это делает его героем в каком-то смысле, но, опять же, его это не особенно волнует. До тебя. Пока одна миссия не отправляет тебя на его прямую орбиту, сбивая все, что он когда-либо знал, со своих мест. Это приводит в замешательство, сбивает с толку… …захватывает дух. Ему больше не страшно, но есть что-то неотъемлемо пугающее в желании поделиться с кем-то частью себя — самого себя, своей души. Он не в состоянии описать эмоции, которые испытывает к тебе при первой встрече, но их достаточно, чтобы понять: если он хочет спастись, ему следует отделить себя от тебя как можно дальше. (Оказывается, чувство самосохранения у этого лейтенанта не настолько велико, как он заявляет). Ты цепляешься за его руку, не обращая внимания на то, как твоя ладонь вгрызается в прочную броню и тактическое снаряжение. Тебе кажется, что он мог бы стряхнуть тебя или силой оттащить от себя, но он не делает ни того, ни другого. Солдат замирает на секунду, а затем поворачивается к тебе лицом. Если так выглядит Мрачный Жнец, то, возможно, смерть не такой уж плохой конец. Невозможно разглядеть никаких черт лица своего спасителя, кроме пары темных глаз, смотрящих прямо на тебя. Маска в виде черепа справляется со своей задачей, но ему стоит надеть очки, думаешь ты. Ты не уверена, но тебе кажется, что глаза — это его самая привлекательная черта. Думаешь, если бы он дал тебе минуту на то, чтобы посмотреть на него, образ его глаз запечатлелся бы в твоей памяти. Уже только по ним ты смогла бы его распознать. — Ты меня понимаешь? Судя по едва уловимым движениям под маской, этот хрипловатый голос исходит от него самого. Он смотрит прямо перед собой, наблюдая за тем, как остальные члены его команды начинают усаживать других девушек, которых украли вместе с тобой, в большие грузовики. Может быть, это танки. Точно не уверена. — Значит не понимаешь, да? — когда он говорит, каждое слово кажется слегка грубоватым по краям. Его акцент странно приятен, и по тому, как он говорит свои замечания, ты начинаешь сомневаться, так ли это. Он наверняка милый. Такой человек позволил бы тебе продолжать держать его за руку, даже если бы ты была способна стоять самостоятельно. Хороший человек вытащил тебя из ада, в котором ты находишься уже… Месяцы? Прошли месяцы? Может, меньше? Или дольше? Время идет по-другому, когда все, чего ты хочешь — это умереть. — Я понимаю, — наконец отвечаешь ты ему. Кажется, что твои слова тоже прозвучали грубовато. Воздух в этой местности кажется тяжелым на вдох, и ты не уверена, когда в последний раз вообще что-то пила. Ты говоришь это так тихо, что боишься, что тебе придется заставить себя заговорить, но он кивает. — Теперь ты в безопасности. Оглядываясь назад, можно сказать, что это были просто слова, предназначенные, чтобы утешить тебя, но ты доверяешь этому человеку в маске. Ты не знаешь его (пока не знаешь), но то, как он это говорит, звучит так, словно он говорит всерьез. (Он всерьез.)

***

Его зовут Гоуст. Он не говорит почему, а ты без нужды не лезешь в его дела. Он и сам не называет тебе этого имени, ты слышишь его из уст других офицеров, тех, кто помогал спасать тебя и остальных. Человек, который похитил тебя тот, кто отвечал за доставку и продажу девушек, теперь больше не доставит тебе проблем. Он больше не причинит тебе вреда и даже не сможет к тебе прикоснуться. Гоуст убеждает тебя в этом, и ты киваешь, веря ему. В конце концов, ты видела, как он перерезал шею этому засранцу. Ты видела, как кровь вытекает из его тела. В тот момент тебя уводили, но ты все равно нашла в себе силы повернуться и посмотреть, как он умирает. Ты до сих пор не нашла в себе сил оторваться от него, а он до сих пор не нашел в себе сил стряхнуть тебя. По сравнению с его рукой твои пальцы выглядят изящными, а форма, в которую он одет, только увеличивает его общую массу. Тебе нужно было бы отстраниться от него, но ты знаешь, каковы мужчины. Знаешь, что им не нужно прилагать больших усилий, чтобы сорваться и в один миг изменить свое поведение. Учитывая силу, которую тебе уже довелось наблюдать, и его размеры, ты понимаешь, что отбиться от него будет нереально. Но ты все равно отказываешься оставить его в покое, как будто зло, которое он только что уничтожил, оживет и начнет охоту на тебя в тот самый момент, когда твой спаситель покинет тебя. Именно поэтому ты едешь в отдельном автомобиле от остальных спасенных девушек. Только вы двое на заднем сиденье, и единственный шум, который слышен — это громкое пыхтение двигателя и звук шин, несущихся по неровной местности. — Когда мы вернемся, за тобой и остальными придут люди. Они приведут тебя в порядок и помогут встать на ноги. Ты сможешь начать новую жизнь. Новую жизнь? Эта мысль приводит тебя в восторг. Ты не знаешь, что ждет тебя снаружи. Когда ты была маленькой девочкой, тебе еще позволяли греться на свежем воздухе. Тепло солнца, легкий ветерок, обдувающий кожу, иногда, когда ты была закована в цепи и сидела в своей камере в темноте, ты жалела, что не воспользовалась этой маленькой роскошью. — В этой жизни… я буду чувствовать солнце? — он слышит невинность в твоем голосе, твой вопрос наполнен тоской и, возможно, даже волнением. Когда они спасли тебя, были уже сумерки, сейчас ночь, и ему хочется, чтобы у него была возможность достать солнце с неба и подарить его тебе. — В этой жизни ты сможешь делать все, что захочешь. Он лично проследит за этим, если понадобится.

***

Пока вы добирались до места назначения, ты уже уснула. Успешно выполнив одно задание, Гоуст почти сразу же находит себе другое, и, учитывая спокойное выражение твоего лица и тот факт, что этот объект является одним из самых охраняемых зданий в мире, он покидает тебя… …только для того, чтобы вернуться на объект через две с лишним недели. Не похоже, чтобы его кто-то ждал в пустой квартире, которую он называет домом. Кроме того, вполне естественно, даже по-человечески, что он интересуется, как у тебя дела. И хотя он уверен, что ты в безопасности, в перерывах между миссиями он интересуется, как ты себя чувствуешь. (А в редкие моменты, когда он борется с усталостью — единственным признаком того, что он все еще из плоти и крови, а не призрак, которым его считают враги, он задается вопросом, думаешь ли ты о нем тоже). Что ты видела, когда смотрела на него в тот день? Он убил человека, убил много людей, на самом деле без пощады, без колебаний. Он делал это так много раз за свою жизнь, что владение оружием стало для него второй натурой. Иногда ему даже кажется, что он и есть оружие. И опять же, ему все равно, считают ли его хорошим человеком или героем, но он не хочет быть для тебя кошмаром. Он все еще чувствует призрак твоего прикосновения на своей левой руке — руке, которую ты сжимала в тот день, когда он спас тебя. Если бы не сотрудники, подтверждающие твое присутствие и направляющие его в твою комнату, он был бы почти уверен, что ты — сон, который он сам себе придумал. — Бедная девочка, — говорит ему женщина, которая ведет его, — Из всех остальных ей приходится хуже всех. Я не удивлена, услышав, что им пришлось пережить за все это время, но милашка даже не может заснуть, если мы не дадим ей успокоительного. — Что? Из-за низкого тембра его голоса слова прозвучали скорее как рычание. Похоже, шокированная его реакцией, женщина почти приостанавливает шаг, прежде чем продолжить, — Да, ей снятся кошмары. Она дико металась во сне, даже кричала первые несколько ночей, — а затем, словно пытаясь успокоить его, добавляет, — Но сейчас ей гораздо лучше. Если не считать редких всхлипов время от времени. Он не знает, как к этому относиться. Если бы тебя мучил кто-то физически, он бы без проблем избавился от источника боли. А вот демоны, которые появляются только в кошмарах — это то, от чего даже он не сможет избавиться ради тебя. Когда они доходят до двери, женщина осторожно стучит, негромко называя твое имя, словно если она сделает что-то слишком резко, ты сломаешься. — Я привела кое-кого, кто хочет тебя видеть, дорогая. Я сейчас войду, хорошо? Женщина смотрит на него почти настороженно, как будто только сейчас воспринимает его. Он не стал переодеваться в свою обычную форму, сказав пилоту вертолета, который забрал его после последнего задания, чтобы тот доставил его прямо сюда. В его защиту следует сказать, что он даже не предполагал, что ты все еще здесь. Но ты здесь. Он прекрасно понимает, что выглядит не самым приятным образом: его маска выполняет свою функцию и скрывает все лицо, делая его совершенно нечитаемым. Если ты настолько пуглива, как утверждает эта женщина, то, возможно, будет лучше, если он уйдет сейчас. Но уже слишком поздно. Она открывает дверь, и он, как всегда не колеблясь, делает шаг внутрь. Женщина не следует за ним, вместо этого она закрывает дверь, скорее всего, готовая вызвать подкрепление, если с тобой что-то случится. Ты смотришь на него, и через секунду в твоих глазах мелькает узнавание. Теперь, когда не так темно, он может рассмотреть каждую черточку твоего лица, начиная с цвета глаз и заканчивая наклоном носа и формой красивых губ. Он запечатлевает в памяти твой облик. — Это ты, — выдыхаешь ты, выпрямляясь на кровати, — Человек, который спас меня. И если почти трепетное приветствие недостаточно для того, чтобы привести его в замешательство, то следующие слова, которые ты произносишь, заставляют его сердце упасть: — Ты мой герой. Ты говоришь с ним так ласково, таким мягким тоном, что слова обволакивают его, как теплое одеяло. Никто никогда не говорил ему этого. Никто никогда не говорил с ним так, как ты. Он тяжело сглатывает и впервые в жизни не знает, что делать. — У тебя все в порядке? — он спрашивает, и твое выражение лица почти сразу же падает. После нескольких секунд молчания ты отвечаешь ему. — Да. Маленькая лгунья. — Мне здесь очень комфортно, но я видела, как многие другие готовятся к путешествию в другие места. Люди здесь добрые, и они сказали мне, что у них есть много домов, в которых я могу жить. Они помогут мне найти работу и… — твой голос прерывается, и он наблюдает за тем, как твои руки сжимают простыни, — Я буду нормальной. Найду мужа, создам семью, забуду обо всем этом. — Ты этого хочешь? — Да. Скоро ты узнаешь, что он не любит ложь. Он двигается быстрее, чем должен двигаться человек его размера, и при этом очень скрытен. Ты не улавливаешь его движения, но моргаешь, и вдруг он оказывается прямо перед тобой, приседая так, чтобы смотреть тебе в глаза. Ты была права. Ты можешь узнать его по одному только взгляду. — Знаешь, тебе не обязательно мне лгать, — когда он говорит, ты цепляешься за каждое слово. Ты киваешь, — Значит, ты ответишь мне честно? Ты снова киваешь, на этот раз чуть быстрее. — Хорошая девочка, — в глубоком тембре его голоса слышится одобрение, и ты почти жалеешь, что не сделала этого. Ты не знала, каково это, когда тебя кормят такой похвалой, и теперь изголодалась по ней, — Как дела? — Хорошо. Я счастлива быть здесь, но я… — твой голос дрогнул, и что-то внутри него тоже. И ты опускаешь взгляд, внезапно интересуясь скорее своими носками, чем его глазами, — Все остальные способны двигаться дальше так быстро, или у них есть кто-то, кто их ждет. А у меня никого нет. Никто меня не ищет. Никто меня не ждет. После признания ты наконец осознаешь свою реальность. Ты была рождена для такой судьбы: другие девушки, которые занимали соседние камеры, были украдены. По всей видимости, тебе было уготовано умереть там. У тебя нет будущего, потому что ты уверена, что Вселенная не предполагала, что ты окажешься в таком положении. Меня никто не ждет. Он понимает, каково это. Именно поэтому он здесь, потому что в кои-то веки у него наконец появился человек, которого он хотел бы видеть после миссии. — Ты можешь найти кого-то там. — А что, если я уйду отсюда и никому не буду нужна? — слова выходят слегка шаткими, и ты смотришь на него блестящими глазами с мокрыми ресницами. Ты даже красивее, чем он помнит. Он тяжело сглатывает, пытаясь подобрать нужные слова. (Соуп утверждает, что у него есть дурная привычка говорить самые ужасные вещи в самый неподходящий момент). — Этого не случится. — Почему ты так уверен? Потому что после первой встречи с тобой он — человек, не заботящийся о своем личном благополучии и обладающий максимальным самоконтролем, обнаружил, что жаждет оказаться в твоем присутствии. Он должен был снова увидеть тебя, неужели ты уже не видишь, как ты пускаешь корни в самом его существе? — Я здесь, не так ли? — Значит, ты вернешься? — когда ты смотришь на него вот так, широко раскрыв глаза и поджав губы, он думает, что может сделать какую-нибудь глупость, например… — Когда захочешь. — дать обещание, которое, возможно, не сможет сдержать.

***

Он дарит тебе «горячий» телефон. Якобы его невозможно отследить (он не сообщает тебе о крошечном персональном трекере, который он к нему прикрепил. Не волнуйся, только он сможет получить доступ к информации о твоем местонахождении), и хотя он не дает тебе никаких прямых инструкций, единственный номер, запрограммированный в списке контактов — его. (Тебя это устраивает, ведь тебе больше не с кем поговорить). Ты понимаешь, что он, должно быть, очень занятой человек. Интересно, считает ли он себя спасителем для многих других людей, подобных тебе. Потом такие невинные мысли перерастают в нечто ревнивое. Посещает ли он обычно тех, кого спасает? Есть ли другие девушки, которым он подарил такой телефон? Он не пишет тебе, а ты боишься его побеспокоить, чтобы связаться с ним. Каждую ночь с тех пор, как он подарил тебе этот телефон, ты лежишь в постели, нависая над клавиатурой, и размышляешь, что написать ему, если вдруг наберешься смелости. Каждую ночь ты не нажимаешь кнопку «Отправить» ни на одном черновике и проваливаешься в беспокойную дремоту уже после десятой попытки написать сообщение. Спать хуже всего. Кошмары не могут добраться до тебя, когда ты находишься в безопасности мира бодрствования, но стоит закрыть глаза, как все темные воспоминания, которые ты подавляла, выходят из тени и начинают свои долгожданные мучения. Ощущение наручников на лодыжках, впивающихся в плоть, кажется слишком грубым и реальным, чтобы быть простым воспоминанием. Мужчины, проходящие мимо твоей камеры, порой смотрят на тебя неприятно долго, издеваясь и называя жестокими именами. Они всегда так откровенно рассказывают о своих планах, но твой продавец никогда не отдаст тебя. Пока не найдет того, кто готов заплатить высокую цену, которую он назначил за тебя. Он напоминает о том, что ты — нетронутый, неповрежденный товар. Ты принесешь ему много денег. Но потом ты чувствуешь его холодную, липкую хватку на своей руке, его дыхание на своей шее, и ты кричишь, кричишь, кричишь. Должно быть, в комнате, где ты находишься, есть камеры, потому что после первой недели кошмаров добрые работники перестают приходить к тебе в комнату. Если через несколько минут ты не затихаешь, приходит медбрат со шприцем и с жалостью смотрит на тебя, прежде чем вколоть в вену успокоительное. Искусственный сон — единственный непрерывный отдых, который ты получаешь в эти дни. Ты просыпаешься с пересохшим от криков горлом и потной кожей. Проходит несколько минут, прежде чем сердце начинает биться в обычном ритме, а в голове все еще мелькают образы недавнего кошмара. Ты хватаешь мобильный телефон, который держишь под подушкой. Наверное, это из-за панического состояния, но ты нажимаешь на его контакт. Гудок возвращает тебя в реальность, но прежде чем ты успеваешь прийти в себя и повесить трубку, он отвечает на звонок. — Алло? — услышав его голос, ты успокаиваешься еще больше, несмотря на легкий треск, который доносится через динамики телефона. — Гоуст? — ты говоришь шепотом, хотя уверена, что стены достаточно толстые, чтобы говорить свободно и никого не беспокоить. Кроме того, все, у кого есть уши, вероятно, уже натерпелись от твоего крика. — [Имя]. Ты не помнишь, чтобы называла ему свое имя, но вполне логично, что он должен его знать. В конце концов, именно он навещал тебя несколько дней назад. Мысль о том, что ему придется приложить усилия, чтобы разыскать и узнать о тебе больше, успокаивает гораздо сильнее, чем ты думаешь. — Извини, что побеспокоила тебя. Наверное, уже поздно… — Ты в порядке? — Я… в порядке? — Да, — поразмыслив немного, он добавляет, — И не пытайся мне врать. — Ты занят? Он находится в безопасной квартире в десяти минутах езды от объекта, стоит только сказать слово, и он доберется туда за три. — Ты не ответила на мой вопрос. — Ты не ответил на мой. — Нет, не занят. Теперь твоя очередь: как ты себя чувствуешь? — Страшно, — легче признаться, когда не видишь его. Если ты смотришь на него, это нервирует тебя, поскольку ты думаешь, что он сможет прочитать все на твоем лице. Уязвимость никогда не бывает легкой. — Тебе приснился кошмар? — может быть, это усталость портит тебе настроение, но тебе кажется, что его голос стал мягче, хотя бы чуть-чуть. — Да. Он молчит, но тебе кажется, что ты слышишь какое-то легкое движение с его стороны. — Гоуст? — Да? — Что ты делаешь? — Я собираюсь навестить тебя. Ты этого не хочешь? Ты боишься ответить, боишься, что твое усталое состояние заставит тебя выдать всю правду. Ты думаешь, что всегда будешь хотеть его.

***

Он может навещать тебя только в перерывах между заданиями. (К несчастью для тебя, перерывы для него — большая редкость). Он возвращается к тебе, иногда немного помятый, иногда более разбитый, чем когда уходил, но он всегда выполняет свое обещание. Когда бы ты ни захотела, чтобы он был с тобой, он будет рядом. Со временем кошмары постепенно проходят, но ты всегда лучше всего спишь, когда он с тобой. Сначала он просто сидел в углу твоей комнаты, его почти невозможно было заметить, если только не сосредоточиться на нем (если бы ты не знала, что он там, ты бы, наверное, вообще его не заметила). В конце концов он стал сидеть ближе к тебе, где-то у края твоей кровати. В тяжелые ночи ты стала тянуться к его руке. Когда одно его присутствие не может сдержать кошмары, и ты просыпаешься от очередного кошмара, он не заставляет тебя рассказывать о том, что ты видишь. Вместо этого он говорит. Несмотря на его грубый голос, слышать, как он рассказывает тебе об обыденных событиях своего дня — самое приятное на свете. Это как твоя личная колыбельная. Он рассказывает тебе о своей жизни до этого. Ты тоже рассказываешь ему о своей. Его рука в перчатке касается твоей щеки, когда он откидывает назад прядь твоих волос. Ты кладешь свою руку на его, ощущая его тепло даже сквозь толстую кожу. Ты рассказываешь ему о своих кошмарах, обо всех мрачных подробностях, которые заставляют тебя ненавидеть само свое существо. Он называет тебе свое имя. Ты шепчешь его в ответ. Саймон. Саймон Райли. Ты произносишь его несколько раз, иногда медленно. Проверяешь, как слоги ложатся на кончик языка. Ему больше всего нравится, когда его имя произносишь ты. Объект начинает заполняться другими спасенными жертвами из миссий, более недавних, чем твоя. Ты можешь оставаться здесь сколько угодно, но однажды Саймон кладет ключ на твою ладонь. Тебе не нужно ничего говорить: умоляющий взгляд его глаз, твоя любимая черта во всем мире, задает вопрос за него. Теперь вы спите в одной постели. Его зубная щетка стоит рядом с твоей, а бывшая пустая квартира, в которой Саймон проводил свободное время, превратилась в дом. Ему небезразлично, что с ним будет дальше, потому что каждый раз, когда он уходит на задание, ты провожаешь его с нежным пожеланием до скорой встречи! Он знает, что если держать сердце холодным, то он приложит все усилия, чтобы обеспечить успех своих миссий, но бежать навстречу смерти — это такая глупость. Зачем ему гнаться за ней, если он знает, что может вернуться в свое убежище, спрятанное в лесу, и найти тебя на кухне? Если уж на то пошло, теперь он выполняет свои задания еще быстрее. Ты сказала ему, что ждешь его в ближайшее время, и он не собирается тебя разочаровывать. Саймон Райли знает, что все плохо. Он не может спокойно спать, если его постельное белье не пахнет тобой. Он спрашивает, можно ли искупать тебя, просто чтобы провести мылом по гладкой коже твоего тела, потому что он полностью одержим тобой, каждым шрамом и отметиной красоты. Он знает, что это опасно, но хранит твой полароид, надежно спрятанный в одном из внутренних карманов его униформы. Однажды утром, почти через год после того, как он спас тебя, ты признаешься ему в любви. Он разрешает тебе снять маску. Ты улыбаешься ему, глаза сияют, когда ты вглядываешься в каждую деталь. Невозможно поверить, что это лицо он хотел бы скрыть от всего мира. Эгоистично, но тебе приятно осознавать, что ты одна из немногих, кто видит его таким, полностью обнаженным. Чтобы сделать этот момент еще лучше, он говорит тебе в ответ. Он любит тебя. — Я знаю, — ты говоришь ему, это очевидно. В конце концов, его маска покоится в твоих руках.

***

Саймон спешит домой после каждого задания, чтобы увидеть тебя, свою первую любовь, свою единственную любовь. Он любит приходить к тебе, когда ты босиком идешь на кухню или умываешься в ванной, но больше всего он любит, когда ты ведешь его в вашу общую спальню, и это расстояние, разделяющее вас двоих, делает твое стремление к нему еще более сильным. Он любит тебя все время, особенно когда ты лежишь под ним совершенно голая, а твои руки (такие маленькие по сравнению с его собственными) жадно ощупывают каждый сантиметр его тела, до которого ты можешь дотянуться. Он только что вернулся, его форма наполовину снята, все оружие осталось висеть у порога. На нем только защитная форма и плотная ткань, и, судя по тому, как твое тело практически зовет его, вряд ли ты дашь ему достаточно времени, чтобы раздеться. — Саймон, я так по тебе скучала, — вот что ты выкрикиваешь. Он знает. Тебе не нужно хныкать, потому что твои действия (и реакции тела) не оставляют никаких сомнений. Тебе с трудом удается приподняться, чтобы осыпать поцелуями его небритое лицо, а изящные ручки дергают его за рукава. Твои щеки раскраснелись, и ты пытаешься прижаться к нему, пытаясь добиться хоть какого-то трения, чтобы удовлетворить себя. Ты уже настолько мокрая, что он чувствует это через свою униформу. — Я знаю, детка. Я держу тебя, — это твой Саймон. Всегда успокаивает, всегда рядом, когда ты нуждаешься в нем. А прямо сейчас он нужен тебе так сильно, что ты намочила простыни под собой. Верная его слову, ты чувствуешь, как рука в перчатке ласкает твои скользкие складочки, размазывая возбуждение повсюду. — Блядь… — он выдыхает, любуясь твоими блестящими складками всего секунду с каким-то нездоровым восхищением. Он может часами лежать с головой между твоих бедер, а твои руки цепляться за его волосы. Однако он не собирается расставаться с тобой так скоро. У него будет столько времени, сколько он захочет, чтобы довести тебя до пика наслаждения одним лишь языком, сегодня же он хочет дать тебе именно то, что тебе нужно. Ощущение того, как два его толстых пальца работают в твоей крошечной дырочке, заставляет тебя стонать и извиваться под ним. В его глазах ты всегда прекрасна, но в тебе, с растрепанными волосами и закрытыми от удовольствия глазами, есть что-то такое, что делает тебя практически неотразимой для него. Саймон — это нечто большее, чем жизнь, и ощущение того, что ты такая маленькая по сравнению с его огромной фигурой, должно быть пугающим. Но когда он находится над тобой, а его большие пальцы ласкают твою киску так, как он знает, что ты просто обожаешь, ты ощущаешь себя защищенной. Как будто он — твой щит от сурового мира снаружи. Внутри вашей общей спальни существуете только вы двое. Твоя спина выгибается, заставляя его пальцы проникать еще глубже. Текстура его перчаток только усиливает наслаждение, и пытаясь подготовить тебя к его члену, Саймон добавляет еще один палец, чтобы раздвинуть твою тугую пизду. — Давай, милая. Будь хорошей девочкой и кончи для меня, да? — он произносит эти слова сквозь стиснутые зубы, словно все его силы уходят на то, чтобы не сменить пальцы на член. Его терпение держится на волоске, но он отказывается трахать тебя как следует, пока не убедится, что ты готова принять его. Он узнает об этом только тогда, когда твоя слизь будет покрывать его перчатки. Ты киваешь, время от времени подергивая бедрами в такт его толчкам в погоне за кайфом. Тебе становится все жарче, твоя киска еще больше намокает, и никто из вас не может разобрать слов, которые ты выкрикиваешь. Возможно, твои стоны — это мольбы о большем, возможно, даже о милосердии. Ты не можешь больше терпеть, и, когда его пальцы загибаются к твоим чувствительным стенкам, ты уже почти выкрикиваешь его имя, обхватывая его пальцы. Он ухмыляется, глядя на результат своих трудов, и убирает пальцы только для того, чтобы поднести их к вам. Его рука в перчатке блестит в лунном свете, и тебе остается только наблюдать, как он подносит пальцы ко рту и высасывает из них твою сущность, тщательно очищая ее. Он ни разу не прервал зрительного контакта с тобой. — Может, мне попробовать прямо из источника? — он поддразнивает, а блеск в его глазах не что иное, как опасный. Ты слабо качаешь головой, уже слишком одурманенная, чтобы правильно ответить. — Нет? Я изголодался по твоему вкусу все те недели, что меня не было, любимая. Неужели ты не хочешь быть милой девочкой и позволить мне насытиться? — ты знаешь, что он просто дразнит тебя, но все равно расстраиваешься из-за возможности доставить ему удовольствие. — Пока нет, — ты дуешься, раздвигая ему ноги, — Я хочу почувствовать твой член. Его ухмылка становится только шире. — Похоже, моя идеальная девочка тоже проголодалась, да? — он наклоняется, чтобы поцеловать тебя, и ты чувствуешь нотки своего возбуждения на его языке, — Не волнуйся, дорогая. Я дам тебе все, что ты хочешь, и даже больше. Саймон — это нечто большее, чем жизнь. Когда он трахал тебя в первый раз, ты плакала от того, как его огромный член входил в твою ранее нетронутую пизду. Ощущение, когда тебя заполняют до краев, было чужим, но ты уверена, что только он мог дать такое чувство. Сколько бы раз он ни трахал тебя, всегда кажется, что ты берешь его впервые. Он шепчет слова утешения, направляя себя в твой вытекающий вход. Несмотря на то что он доводит тебя до пика, три пальца не идут ни в какое сравнение с его членом, и ты начинаешь хныкать от его слов похвалы. — Ты так хорошо справляешься со мной, любимая. Такая хорошая девочка, моя хорошая девочка, — он целует твой лоб, проталкивая внутрь каждый дюйм себя, пока кончик его члена не поцелует твою шейку матки. Удовольствие от такой полноты перевешивает боль от того, как напрягается твоя пизда, чтобы вместить его огромный размер. Ты смотришь вниз, на место, где вы двое соединяетесь, и резко вздыхаешь, поскольку заметная выпуклость в твоем животе служит бесспорным доказательством того, насколько глубоко Саймон способен проникнуть в тебя. Всегда удивляешься, как твоя маленькая киска способна принять его, и Саймон лишь усмехается, заметив, куда ты уставилась. Используя ту же руку, которой он довел тебя до первого оргазма, он нежно направляет твою руку к вершине выпуклости. Улыбаясь, он говорит тебе, — Не отводи взгляд отсюда, дорогая. Я хочу, чтобы ты смотрела, как я тебя трахаю. Его толчки всегда мощные, что свидетельствует о его силе. Ты даже не знаешь, откуда берется вся его выносливость, потому что какими бы выматывающими ни были его задания, он всегда находит в себе силы трахать тебя всю ночь напролет. Естественный инстинкт твоего тела — сжаться вокруг него, и от этого давления он рычит, изо всех сил вгоняя в тебя свой член. Развратные хлюпающие звуки, шлепки кожи о кожу — все это так похоже на порно. Твоя свободная рука находит опору на его одетой спине, ногти впиваются в ткань, а он продолжает работать, чтобы довести вас двоих до взрывного финиша. — Блядь, как же я соскучился по тебе, дорогая, — он шипит, наслаждаясь тугостью твоей пизды и тем, как хорошо твое тело принимает его каждый раз, — Я больше никогда не хочу оставлять тебя одну. Ты скулишь, желая, чтобы он был ближе, хотя он уже так близко, как только может. С его непреклонными, мощными толчками и твоей повышенной чувствительностью никто из вас долго не продержится. Он смотрит вниз, чтобы полюбоваться отпечатком своего члена у тебя на животе. Он любит тебя и находит каждую мелочь в твоем теле совершенной, но он может представить, как твой живот расширяется, чтобы освободить место для его ребенка, а твои сиськи набухают молоком. Блядь. — Хочу зачать в тебе ребенка, любимая. Ты позволишь мне? Ты больше никогда не будешь одна, когда мы создадим идеальную маленькую семью, — он хрипло произносит, и ты киваешь, радуясь тому, что он хочет чего-то такого интимного. Семья. Твоя семья. Он подарит тебе ребенка. — Да! — ты кричишь, чувствуя, что спираль в твоем животе вот-вот разорвется, и каждый толчок все ближе и ближе приближает тебя к разрыву, — Хочу родить тебе ребенка, хочу быть с тобой всегда, — слова звучат как рыдания, и ты ощущаешь, как напряжение внутри тебя спадает. — Блядь, ты так совершенна. Я собираюсь наполнить эту пизду своей спермой, дорогая, — его толчки становятся все более беспорядочными, поскольку он близок к потере контроля. Обе его руки вцепились в твои бедра, и он крепко прижал тебя к себе, когда с глубоким хрипом выпустил в тебя сперму. Его сперма густая и теплая, она наполняет тебя настолько, что уже вытекает наружу, несмотря на то, что он все еще остается внутри тебя, пытаясь убедиться, что она принята. Задыхающиеся, с дикими глазами, красными щеками — вы оба в полном беспорядке. Дрожащей рукой ты проводишь по его влажным от пота волосам, и он склоняется в ответ на твое нежное прикосновение. Ты смотришь на него с таким трепетом, которого, как ему кажется, он не заслуживает. — Мой герой.