Глава 4

      Непонятный кто-то, кого услышал Тэхён, так и не пришёл, так и не обозначился, кто он такой. Хонджун замерла, подрагивая от холода, что растекался по ногам, и всмотрелась в темноту дверного проёма. Тишина надавила на уши, заставила их будто бы сжаться, а руки затряслись. Девушка боялась не самой темноты, не отсутствия света, а того, что может быть скрыто от её человеческого глаза. Удалось только пару раз мелко выдохнуть, да и то с трудом, будто бы в горле жуки устроили гнездо, из которого время от времени личинки летят прямо вниз, в пищевод. Затошнило от собственных мыслей, но тёплая ладонь коснулась дрожащей спины — рядом стоял Тэхён.       Он, кажется, был единственным, кто мог помочь ей сохранять спокойствие. Или же даже мог оказывать поддержку. Хоть Тэхён и сказал косвенно, что человеком не является, но от него не веяло той опасностью, которой был пропитан Юнги или же Чонгук, от него волнами не исходило могущество и ощущение бездны, прячущейся за красивым фасадом обычного на вид человека. Он был тёплым, мягким, тонко чувствовал и так же тонко мог понять, о чём Хонджун думала. Этим он очень сильно напоминал Чимина, лицо которого вставало перед глазами, стоило только хоть раз подумать о нём. Хонджун поднесла пальцы к губам, еле сдерживая нечто похожее на стон боли: изнутри кололо, она боялась и одновременно с этим желала быть вдали от проблем, что на неё свалились лавиной.       Только бы не заплакать.       — Всё будет хорошо, — шепнул Тэхён в самое ухо, опалив нежную шею дыханием. Почему-то вмиг стало спокойно, будто бы словами и прикосновениями Ким мог исцелить каждого, кто нуждался в этом. — Я тебе обещаю.       — Не обещай того, что не сможешь выполнить, — шепнула Хонджун и затряслась будто бы сильнее. — Тем более не обещай ничего человеку, который помещён навечно в ад.       — Не обещай ничего человеку, который является моей игрушкой, — хмыкнула темнота дверного проёма.       Хонджун было не привыкать к тому ужасу, что происходил в доме. Раны тут затягивались медленно, страхи шмыгали крысами в подвале и вгрызались в податливую кожу, а демоны вылезали будто из ниоткуда и уходили в никуда. Хонджун не могла себе объяснить их поведение, просто тряслась, потому что не могла предугадать их следующего шага, а потом застывала, когда видела их яркие глаза. У Тэхёна были обычные, приятные, тёмно-карие, в которых утонуть не страшно, хотя они мазут напоминали, а у Чонгука с Юнги они были янтарными, светящимися в темноте, как фонари. Как глаза у кошки, которая недовольна своим хозяином. И так же лениво, как большой чёрный кот, вернувшийся с прогулки, Чонгук вошёл на кухню.       Пространство сузилось до трёх существ разной степени безумия: Хонджун, что затряслась, как лист, вновь, Тэхёна, что хмуро осматривал демона, и Чонгука, который своей силой заставлял стены трястись, а свет мигать. Он показывал могущество неосознанно, скорее, привык к тому, что все его ненавидят и боятся, но не выходил за пределы человеческого обличья, дабы не напугать Хонджун сразу. Но он знал, что вызывал иррациональный страх, даже будучи в личине человека: никто не понимал, от кого исходила опасность, но боялись, будто бы прямо сейчас шею обвяжут верёвкой, а саму верёвку вместе с огромным валуном на конце бросят в центр озера. В Средневековье Чонгуку нравилось наблюдать за подобными пытками, он искренне улыбался, стоило ещё одной душе найти приют в аду, и встречал бедного человека сам, хотя ему сто раз говорили, что такого права он не имел. Он лишь смеялся бесконечно на эти замечания, хитро прищуривал веки, а потом качал головой и выражал поистине детский восторг. Его и оставили, не стали в который раз говорить, чего делать не стоит, потому что…       Он сам решит, что надо делать, а что не входит в сферу его обязанностей.       — Я не игрушка, — проговорила Хонджун, держась поближе к спине Тэхёна. Она хотела, если что, укрыться за ним, как за стеной, но не представляла, что будет, если весь гнев Чонгука обрушится на неё. Она могла только представить, как это ощущалось: её явно прошьёт тысячами игл, обожжёт адовым пламенем и навсегда заставит вмёрзнуть в айсберг. — Я человек.       — Ты ничто по сравнению с нами, — девушка сжалась вся и ощутила, как огнём опалило запястье — это Тэхён перехватил её за руку. Он чувствовал её состояние, знал, что именно сейчас ей надо чувствовать себя в безопасности, и готов был поделиться теплом. Хотя это тепло было ничем по сравнению со страхом, который обволакивал тело, подобно пеньюару. — Ты пыль, мелкая букашка. Довольствуйся тем, что пока относительно жива и я тебя не трогаю.       Хонджун имела своё религиозное понимание, кто такие демоны, видела их на рисунках и думала, что они в жизни не такие. Тогда она была ребёнком, верила, что обязательно на своём жизненном пути встретит и ангелов, и демонов, и даже самого Бога, который наставит её на путь истинный, когда она потеряется. Время шло, и ангелов она не видела, а демоны были странным образом человечны, имели подобную ей внешность, а не выглядели как сгустки чёрной материи, которые могут поместиться в любую щёлку, в любого человека, заменив собой и душу, и сущность.       Хонджун отступила на шаг, будто бы собираясь преклониться перед энергией, которая клубилась перед ней в виде человека, обладающего силой. Но она не собиралась сдаваться, пускай ладони были холодными, а внутри хотелось сбежать от пристального взгляда. Рука Тэхёна на запястье не даст даже отпрыгнуть, но он явно спрячет её за спину в случае опасности. Странно, но, зная этого нечеловека всего ничего, пару десятков минут, она поняла, что ему единственному можно довериться.       — Тебе пора в комнату, — сказал Чонгук, переставая распаляться, и даже практически успокоился, стоило ему взглянуть на опустившую голову Хонджун. Он чувствовал с расстояния, что её руки были холодны, как лёд, что она боялась и шага лишнего сделать, но готов был подвинуться, отойти, чтобы она прошла. — Иди, Хонджун.       Девушка несмело выпуталась из хватки Тэхёна и, придерживая край разорванного подола, пошла навстречу Чонгуку. Его глаза блестели, словно путеводные огни маяков, и на некоторое время Хонджун поняла, что не могла отвести взгляда, а потом… потом лично для неё произошло что-то непонятное.       Уши начало рвать пополам от нечеловеческих криков, что взрывали пространство вокруг. Показалось, что по щеке даже потекла тоненькой струйкой кровь, настолько вопли были громкими. Будто сотни человек избивали цепями, будто сотни человек одновременно выдыхали и просили пощады, прощения, но просить его, кажется, было не у кого. Девушка схватилась руками за голову, ноги подогнулись, и она упала на колени прямо перед Чонгуком, что, улыбаясь, глядел на ошарашенного Тэхёна. Ким ведь не знал, что бывает, когда смертный станет вглядываться в глаза демона, тем более того демона, с кем он повязан. К несчастью для Хонджун, она повязана с Чонгуком.       — Что ты сделал? — Чонгук вздрогнул, когда Хонджун застонала — долго, протяжно, будто раненая волчица, потерявшая своих волчат. — Почему она кричит?       — Потому что нельзя смотреть в глаза демону, с кем повязан, если не хочешь слышать ад, — произнёс Чон и отвернулся. Ему было не о чем и некогда говорить с Тэхёном, потому что у него была игрушка забавнее, намного приятнее и менее болтливая.       Чонгук взял девушку, по подбородку которой к полу тянулась слюна, за локоть, приподнял над полом и дождался, пока она встанет на полную стопу. Ким до сих пор дрожала, шаталась из стороны в сторону и не могла прийти в себя. Её оглушило, будто ударили камнем по затылку, а на голову надели кастрюлю, пару раз хорошенько ударив по ней ложкой. Все звуки воспринимались только через вату, зрение помутилось, и Хонджун не осознала, в какой момент вновь оказалась на полу, только колени болезненно отозвались, когда прикоснулись к дереву, а запястья проехались по гвоздям. Она засипела от боли — стонать уже не могла, да и любой звук отдавался в барабанных перепонках, будто бы давление решило подняться.       — Ты её убьёшь, — покачал головой Тэхён, с сожалением посмотрев на пленницу. — Убьёшь и не пожалеешь, хотя сам понимаешь, что не она здесь плохой человек.       — А я говорил, что сам её убью? — Чонгук наступил ногой на лодыжку девушки, что скорчилась. Из её ушей текла кровь, она выглядела беззащитной, жалкой, словно ребёнок, на которого накинулась свора собак, и не вызывала у Чона ни грамма сочувствия. Ему были непонятным эмоции и чувства, что мог испытывать Тэхён, что испытывала на протяжении всей жизни Хонджун. Они были для него закрыты, словно книги, знаний которых он недостоин. — Она сама не сможет жить таким образом. Да и может ли это называться жизнью? Я думаю, нет.       — Она тоже человек.       — Не забывай, она — моя пленница. И пока тот, наверху, её не простит, она будет находиться рядом со мной. А уж сколько лет ему понадобится, чтобы простить её, никто не знает, — Чонгук присел на корточки рядом с Хонджун, вглядываясь в её мелко дрожащие мышцы. — Даже я этого не знаю. Души людские — потёмки, — он провёл рукой над лицом девушки, и та вдруг расслабилась, обмякла. Видимо, демон навёл на неё сон. — У тебя есть дела, Ким Тэхён, не забывай про них.       — Конечно, господин, — Тэхён опустил руки. Он никогда не забывал про свои обязанности. Просто… он был слишком человечным.       В это же время Чонгук взвалил на руки тело девушки, глянул на её лицо — хмурое, хранящее капли крови на щеках, и спешно отвёл взгляд, ступая в темноту коридора. Пол скрипел под его осторожными, но не в меру мягкими шагами, и демон не заметил, как дошёл до двери комнаты, в которую поселил девушку. Сколько душ прошли через этот проём, сколько душ исчезло навсегда, как только Чонгук финишировал свои игры? Сколько человек сгорело в адском пламени от одного его слова? Множество. Миллионы и миллионы. Люди ведь всегда будут ненавидеть, завидовать, заниматься прелюбодеянием, раз за разом попадать ад и вымаливать прощение.       Прощение они могут получить только в божьем доме, у специального человека, который выслушает, обратится «сестра» или «брат», сделав мир единым, а в аду, где правят страхи, пороки и чувство безысходности, нет места светлым чувствам. Чонгук удивился, когда увидел, как же Хонджун пылает рядом с Тэхёном — она думала, что нашла защитника, не зная, что он тоже может вогнать её в бездну отчаяния, просто не хочет. Тэхён вообще пытается всеми силами спрятать в себе демона, хотя тоже способен наслаждаться пытками, он прямо как папаша: есть в нём что-то от сочувствия к человеку, который выдумал ад и населил его существами, которые не знают пощады.       Виновата и эта девушка, трепетно верящая в то, что есть ад, есть демоны, есть ангелы, но… ангелы никогда не спасают. Они не привыкли выходить в реальность, вмешиваться в дела смертных и отговаривать от тех или иных действий. Они являются только во снах, да и то люди привыкли думать, что это бред воспалённого сознания. Они не отговаривают, просто говорят, что должны, и исчезают.       Демоны же другие.       Они говорят, говорят, говорят и говорят, запутывают сознание, а потом одним движением превращают человека в пыль, разбрасывая остатки по всему миру. Для них это весело, для них это неплохое развлечение, навевающее лёгкую скуку, для них это повседневность, где нет жалости и сострадания. Чонгук положил девушку с закрытыми глазами на заправленную кровать, сдёрнул край покрывала, прикрыл лишь ноги и щелчком пальцев создал небольшой камин, разжигая в нём подготовленные дрова. Дерево взвизгнуло, зашлось кашлем будто бы, распространяя по комнате запах горелой плоти и жар, и демон кивнул самому себе.       Позаботился.       По-своему, но позаботился.       — Отдыхай пока, — шепнул Чонгук, видя в отблесках оранжевого пламени лицо Хонджун. Да, она была красива. И да, было бы жалко, если в самом начале пути такая красивая девушка сойдёт с дистанции. Будет неинтересно таким образом с ней играть, ждать стонов боли, просьбы пощадить. Тогда придётся убить и её старшего брата, а Чонгук хотел, чтобы и он мучился тоже.       Но демон уже продумал, каким будет его следующий шаг, придумал, как будет издеваться над бедной девушкой, какими способами вновь выбьет из неё эмоции, как она будет на него смотреть раненой овечкой, которая не собиралась расставаться со своей белой шкуркой. Что-то было притягательное в этой девушке, что-то милое и невинное, пускай он и так знал, что она не совращённая, не обласканная. Тем больнее ей будет, когда он нападёт со спины.       Тем больнее будет душе её жениха, который до сих пор связан с Хонджун эмоционально. Она вспоминала о нём, тосковала, взывала о помощи, но души мёртвых немы. Души мёртвых могут лишь слабо отдаваться пульсацией на просьбу о помощи, но никогда не придут, потому что им уже никто не поможет, а они просто не могут этого сделать. Им всё равно.       Они — ничто.       Хонджун во сне сморщилась, скорчилась, а потом обхватила себя руками за плечи. Чонгук вздрогнул немного и решил, что на сегодня с него достаточно. Он резко отвернулся от девушки, лежащей на кровати, и прошёл к двери, тяжело её за собой закрывая. Постоял немного в коридоре, вдыхая и выдыхая, а потом покачал головой. Это обычная человеческая девушка, которую проклял недоумок-брат. Это обычное пушечное мясо, которым можно играться, пока оно не наскучит. Таких у Чонгука были сотни, тысячи, и каждый раз он с любовью рвал сухожилия, вслушивался в крики с такой исступлённой нежностью, с таким наслаждением, будто был лишён этого слишком долго.       Но он хотел услышать крики Хонджун. Хотел, чтобы она сопротивлялась, чтобы вопила на весь ад, чтобы страхи вгрызались в неё, она сама молила о пощаде и помощи, но к ней никто не придёт. В аду не принято никому помогать, тем более проклятым. В аду правят кровь, сила и демоны.       Хонджун очнулась от странного сна, пахнувшего тревогой и трескучей грозой, спустя пару часов, как Чонгук ушёл, прикрыв за собой дверь. Она вжалась в мокрые от пота простыни, вгляделась в нечто, пылающее проблесками жёлтого и оранжевого, и поняла, что это огонь. Неприрученный, дикий, необузданный, словно вольный конь на поле, на которое не ступала нога человека, да и пахло почему-то отвратительно: горелой плотью, чем-то мёртвым без капли жизни. Хонджун приподнялась, вгляделась в огонь, покачала головой и поняла, что это явно ей тоже кажется. Ну не могут поленья при горении пахнуть так, как ранее живая плоть.       Она чувствовала этот запах лишь однажды — видела, как перед ней разрастался пожар. Это был обычный школьный день в середине июня, только жаркий до невозможности, был урок истории и они рассуждали о связи искусства с переживаниями творцов, вызванных Корейской войной, и тогда по коридору раздались крики и беготня. Учитель, он был высоким, лысоватым и больше напоминал вьетнамца, чем корейца, выглянул из дверей, остановил одного из парней и спросил, что случилось.       — Пищеблок горит, нам сказали, чтобы всех эвакуировали, так как радио сегодня не работает, — доложил староста класса, который учился в соседнем кабинете. Староста класса Хонджун была на больничном, ничего не могла сказать одноклассникам, а остальные не спешили передавать плохие вести, будто бы думали, что кабинет, занятый историей, не станет прерываться на нечто более мирское.       — Пожарных вызвали?       — Скоро приедут.       В тот день сгорел один человек. Вспыхнул, словно сноп соломы, закричал — но крик продлился всего мгновение, стал факелом и упал около одного из холодильников. Хонджун против воли видела, как его тело уносили, и сквозь мешок для трупов она чувствовала, как пахнет горелая плоть. Губы тогда пересохли, Ким уткнулась в рукав блузы матери — она приехала по первому требованию, чтобы забрать дочь, и она прижала к себе родное существо, спасая от ужаса. Жаль, мать не знала, что вырастила первым делом монстра, а вторым — девушку, которая будет полна нежности и любви.       Хонджун коснулась пятками холодного пола, чувствуя, как свело суставы пальцев. Она зябко выдохнула и, в последний раз глянув на объятые пламенем мёртвые поленья, решила, что надо выйти из комнаты. Хотелось в туалет до поджатых пальцев на ногах, немного скрутило живот, но девушка вышла в коридор, понимая, что события повторяются. Она снова выходит из комнаты. Она снова направляется туда, не зная куда.       Только в этот раз, видимо, найти ванную у неё не получится. В доме чересчур тихо, будто бы выкачали все звуки, будто бы запретили даже шорохи страхов где-то в подвале. Хонджун не думала, что демоны спят — они не умеют этого делать, кажется, вечно бодрствуют, скрываясь в темноте и наблюдая за девушкой. Ким наугад потыкалась в двери — та заперта, эта заперта, но нужда вроде немного отпустила, позволила выдохнуть и почувствовать себя более-менее нормально. Она потерпит ещё, тем более страшно было даже подумать, что Чонгук, например, сам увидит её, приведёт туда, куда ей надо, и…       Шелест ветра за спиной заставил вздрогнуть, ледяные мурашки облепили плечи и лопатки, и девушка в страхе обернулась, но никого не оказалось в тёмном коридоре. Со стен на неё смотрели страшные картины, одна чернее другой, окна дышали холодом и пустотой, а уши заложило от звенящей тишины. Кто бы ни скрывался в темноте, он не хотел быть увиденным, но Хонджун бы поставила всё на то, что это был именно Чонгук. Юнги, открывший ей, простой путнице, дверь, не стал бы так изощряться, сразу же предстал перед глазами. Тэхён в принципе не вязался с тишиной и холодом — он тёплый, мягкий, совсем как облако или доверчивый золотой ретривер. Был только один демон, один вариант, кто мог так сделать.       Ощутив холодное лезвие, прошедшее вдоль позвонков, Хонджун вскрикнула, а потом поняла, что разошлась надвое шнуровка платья, падая к израненным нежным ногам. Она осталась лишь в нижнем белье — лёгком тканевом бюстье и белых трусах, призванных скрыть то, что должны увидеть лишь в первую брачную ночь. Но Чонгук разрушил всё. Чонгук — источник всех бед. Чонгук — это вечный страх и постоянная антиутопия, которая никогда не перейдёт в утопию. Ничего с ним не будет хорошо. Никогда.       Тёплая струя потекла вдоль внутренней поверхности бедра, и Хонджун схватилась за живот, ощущая жгучими волнами накатывающий стыд и ужас. Тело само поняло, что надо сбросить лишний груз, и самой от себя противно стало. Она как маленький ребёнок. Она как будто бы не научилась сдерживать себя и свои порывы ещё в далёком детстве, когда надо учиться жить в обществе. Она как будто… совершила откат назад.       Отойдя от сделанной лужи и испачканного платья на пару шагов, Хонджун уткнулась спиной в стену. Ей было холодно и стыдно, хотелось помыться и прикрыться, даже нижняя губа задрожала, но ей не дали даже вскрикнуть — прижали к стене и вгляделись в глаза, пылающие непонятными чувствами. Прямо перед Хонджун стоял Чонгук, пылко смотря на её лицо, и девушка ощутила, как жар прилил к щекам. Всё это время рядом находился свидетель её позора. Он всё видел. Он всё знал.       Лучше бы она сейчас умерла, потому что стыд накрыл её удушливой волной.       — Какая ты горячая, — почему-то руки Чонгука были холодны, словно лёд, и девушка вздрогнула, отводя глаза. Почему он заметил именно это? Почему он сказал именно это?       А Чонгуку хотелось сказать нечто другое.       Он всё видел, всё замечал всегда, даже если люди думали, что его глаза отведены. Он видел, как Хонджун бродила по коридорам, тыкалась слепым котёнком в двери и не знала, куда податься. Он просто её напугал, просто впустил в пространство излишек силы, а девушка уже стыдливо свела колени. Ему это нравилось. Его это возбуждало. Юнги говорил, что Чонгук болен, но болен он собственным грехом, в честь которого и назван. Он готов штабелями укладывать женщин, чтобы они ему подчинялись.       Каждая оргия, каждый извращенец, который бегает по парку, показывая обнажённое тело разным девушкам — это маленькая победа Чонгука. Он за этим наблюдает, упивается страхом, любопытством, стыдом, и сейчас одна девушка, до одури невинная и милая, горела от одного из этих чувств. Горела, была горячей, словно огонь, который взвывал в камине, и от этого слюна образовывалась во рту демона. Он хотел вылизать эту девушку, поглотить её душу, чтобы слиться с ней воедино, стать одним с ней целым, а потом сломать, словно сухую травинку.       И сейчас, глядя в беззащитные карие глаза, в которых плескались искры страха, он упивался, словно вновь был на пиру в Средневековье, когда разрасталась чума, а богатые, не от мира сего люди хотели продолжать праздновать. Что? Свою жизнь, то, что они ещё живы, а не как беднота, вынужденная находиться в грязи и объедках. Но крысы уже проползли в дома правящих, обосновались на кухнях, спальнях и отхожих местах, готовые от безумной боли напасть и искусать.       Так был готов сделать и сам Чонгук. Только напасть не на праздную толпу, а на девушку, что стояла перед ним.       — Не покидай ночью комнату, милая, ведь, пока не догорит последнее полено, тебе нечего делать в холоде, — хмыкнул он, ловя на лице девушки отчётливо исказившееся непонимание и непринятие — она не хотела, чтобы к ней обращались так фривольно. Но Чонгуку было всё равно — он демон, именно он ставит условия, а не человеческая хилая душа, не способная даже прикрыться, защититься. Так и хотелось сорвать с неё бюстье, сдёрнуть оставшееся нижнее бельё и прильнуть губами к мягкому открытому животу, покатым бёдрам, а потом, в завершение, укусить за запястье.       Ему нужна была кровь.       — Милая? — припухлые губы поджались, обнажились колючки, которые можно было не заметить, и демон задумчиво склонил голову набок. И что тут такого? Милая и милая, разве не каждой девушке нравится, когда ей придумывают какое-либо особенное прозвище? Видимо, Хонджун была не из таких, либо ей никогда и не придумывали ничего ласкового. Грош цена тогда её жениху, который лучился от счастья, но не называл её даже своим «лучиком света».       — Могу уродливой назвать, если хочешь, — Чонгук ещё сильнее наклонился к девушке, вжимая её в стену. — Исполню твой любой каприз… в рамках неразумного, конечно же.       — Ты отвратителен мне, — руки сжались в кулаки, и Хонджун глубоко задышала — она была близка к истерике, потому что испытывала стыд, хотела вернуться в комнату и чтобы демон отстал от неё. Она хотела покоя. А потом резко вспомнила, как из ушей перед ночью хлынула кровь, как ей стало плохо…       Кто отнёс её в комнату? Кто позаботился?       — Пока я не скажу, ты не умрёшь, — проговорил Чонгук, будто подтверждая мысли Хонджун, что это именно он всё провернул. И камин, видимо, зажёг тоже он. — Пока я не скажу обратное, ты в моей власти. Терпи. Ты не сможешь здесь умереть, даже если очень сильно постараешься.       — Я уже это поняла, — дёрнула подбородком девушка.       — Умница.       Чонгук испарился сразу же, будто его и не было вовсе, и Хонджун, сгорая от стыда и не смея подойти к обрывкам своего платья, отступила на шаг. Вмиг стало зябко, тоскливо, одиноко. Когда демон был рядом, хоть какое-то мнимое тепло накрывало пуховым одеялом, а сейчас не чувствовалось ничего, будто бы она обнажённой оказалась на вершине горы Пэктусан или даже Эвереста.       Девушка вновь бросила взгляд на остатки платья и не увидела их, вздрагивая. Видимо, Чонгук прихватил с собой, так ещё и постыдной лужи видно не было, как и на бёдрах не имелось никаких капель. Хонджун даже на секунду почувствовала облегчение, отдавшееся в рёбрах тоской по дому, ведь… там же было всё хорошо?       Или нет?       Когда Хонджун ещё находилась в садике, ей было тяжело переживать время без мамы: она часто плакала, просилась домой, а когда все укладывались спать, смотрела в потолок или же на стене, выкрашенной в персиковый цвет, рисовала узоры. Её ругали, порой били по тонким пальчикам, и из-за испуга она перестала контролировать свой мочевой пузырь. Так и лежала она: на мокрых простынях, под мокрым одеялом, не смея ничего сказать. А когда вставала, её ругали — долго, показывали остальным детям, как делать не стоит, но Хонджун молчала. Молчала и к пяти годам справилась и с испугом, и с неконтролируемым мочеиспусканием.       Почему же спустя двадцать лет всё это вернулось?       — Что ты тут делаешь? — Хонджун вздрогнула и обернулась — за её спиной, держа в руке восковую свечку, стоял Тэхён. Огонёк, такой домашний, прирученный, отбрасывал оранжевые отблески на его лицо, смягчая острые углы, делая губы более пухлыми, а глаза — внимательными. Он явно не видел тайной встречи Чонгука и Хонджун, не знал, что они друг другу говорили и как всё закончилось.       — Заблудилась, — Тэхён оказался рядом, и девушка вдруг прижалась к нему, ища помощи и защиты. После каждой встречи с Чонгуком ей хотелось далеко убежать от этого дома, но понимала — не сможет. Это ведь демонический мир, ад, где каждое дерево, каждая травинка знает, от кого она бежит. — Я искала туалет и… не нашла.       — Тебе бы смыть кровь с лица, — Тэхён осторожно коснулся пальцами щеки Хонджун, но не смог оттереть красную застывшую дорожку. — Пойдём, я провожу тебя до ванной, а потом до комнаты.       — Спасибо.       Держаться за руки с Тэхёном было бы стыдно, и потому Хонджун, опустив голову и стараясь не прикрывать наготу, шла за демоном, что освещал перед собой путь трепещущим огоньком свечи. Она отбрасывала на стены тени, что переплетались между собой в узоры, слегка лизали потолок и валялись в странном припадке на полу, путаясь под ногами. Кажется, наблюдая за всем этим, Хонджун немного успокоилась и перестала нервничать, но всё равно чувствовала ласкающий плечи ветер, беспокойство в животе и боязнь, что, обернувшись, увидит за плечами Чонгука.       Или кого-то намного хуже Чонгука, потому что не знала, есть ли существо, которое превосходит силой, хитростью и злобой этого демона.       Тэхён открыл один из кранов, поставил свечу на раковину и протянул руку Хонджун, которая мялась на пороге и не знала, что делать дальше. Маленькое пространство будто горело оранжевым пламенем, обстановка выглядела на редкость интимной, словно они потом обнимутся и пойдут спать, и у девушки задрожали колени. Нет, это слишком для неё. Это слишком для такого человека, как она, и Хонджун не даст Тэхёну вымыть её лицо, пускай не будет видеть, что с ним не так.       Более-менее Хонджун смыла кровь с лица, осматривая себя в зеркале с разных ракурсов. Она выглядела болезненной, будто безжизненной, но даже самой себе не могла ответить на вопрос: ей больше хотелось умереть или же жить, выбраться или же войти в объятия демона со словами «убей меня» на губах. Пока Чонгук не захочет, она будет жить, а значит, эти пытки могут длиться вечность.       Сколько это в исчислении людских лет? Бесконечность. У бесконечности нет как таковой цифры.       — Тебе плохо, — утвердил Тэхён, и Хонджун повернула к нему голову.       Да, ей было плохо. Нет, ей было отвратительно, даже так. Она молилась, чтобы Тэхён не узнал об инциденте в коридоре, но, казалось, он и не узнает — Чонгук всё прибрал. И если он хочет побыть психологом… что ж, пускай побудет, но Хонджун понимала, что ей самой будет тяжело говорить обо всём. О сорванной свадьбе, о том, что она ни в чём не виновата, о страхе, обо всём, что с ней приключилось.       Но хотелось ли ей самой по второму кругу рассказывать всё?       Кажется, нет.       — Я могу попытаться тебя вытащить, — и на этих словах Хонджун вздрогнула. Она не надеялась на помощь, не надеялась, что она придёт так скоро, и во все глаза уставилась на Тэхёна, который выглядел серьёзно. — Но… я не знаю, готова ли ты к этому.       — Какой человек будет не готов заново обрести свободу? — шепнула девушка и почувствовала, как рыдания сдавили горло. — Я готова, я хочу!..       — Не кричи о своих желаниях так громко, они имеют свойство не сбываться, — с какой-то непонятной тоской проговорил Тэхён. — Я могу предложить тебе заключить сделку. Сделку на душу.       Хонджун чувствовала подвох — знала кожей, видела в трепещущемся пламени свечи, всё не так просто, как об этом говорит Тэхён. Он выглядел слишком виноватым, выглядел так, будто говорил что-то противоестественное для себя самого, а потом выдохнул и посмотрел на девушку так, будто просил прощения за всё: мучения, страдания и ад, который она должна пройти в будущем и проходит прямо сейчас.       — С тобой? — Хонджун воспряла духом. Всё стало так неважно: что она заперта в аду, что она не знает, кто её проклял, что она обрадовалась малейшей возможности сбежать. Отсюда, подальше от Чонгука, подальше от его гнева, стыда и мольбы о помощи.       — С Юнги. Моим отцом. Он может помочь. Но…       «Ни на что не надейся».       — …он может отказаться. Попробуй уговорить, только не говори, что это я тебе посоветовал, хорошо? — Хонджун кивнула — её лицо стало безэмоциональным. — Пойдём, я проведу тебя до комнаты, а то заплутаешь.       И на этом тяжёлый день закончился.