Глава 3

      Хонджун лишь раз в собственной непонятной и замутнённой религии жизни видела полное солнечное затмение. Сначала лишь слегка потемнело кругом, облака стали тучами, а люди подняли головы к небесам, что решили разверзнуться прямо над ними. Постепенно становилось всё темнее и темнее, и вот резко воцарилась ночь: вывески, что должны ярко светить в это время суток, почему-то не горели, люди, а их было много, стали подсвечивать путь фонариками, а Хонджун задрала голову кверху. И её ждала награда за внимательность.       Она увидела танец солнца и луны: спутник Земли находился прямо посередине звезды, вокруг которой крутилась Солнечная система, и на мгновение Хонджун застыла в страхе. Это положение напоминало глаз, который осматривал мир в поисках определённого человека, глаз, который осознанно наблюдал за живыми существами, некоторые из которых замерли, а некоторые — храбро смотрели в ответ. Это был глаз небожителя, который решил заглянуть в эту пробирку с проблемами, страстями и чувствами в надежде, что хоть что-то там поменялось, но ничего не изменится, пока все страны разом не решат, что надо брать всё в свои руки и не ждать команды сверху. Сейчас, сидя в холодном и страшном подвале, превратившись в девочку из детства, к которому она боялась лишний раз вернуться, Хонджун понимала, что ей тоже надо брать всё в свои руки и вставать, пробираться к лестнице, а затем подниматься к двери, которую она не успела рассмотреть.       Только почему-то взять себя в руки в полной темноте оказалось нереальным — Хонджун будто бы вся растекалась, капала на пол, подобно вязкой болотной тине, а ноги не слушались. Они хотели находиться в одном месте — мама ведь учила, что если потерялся, то надо просто оставаться там, где ты осознал, что мамы рядом нет. Вот и с Ким сейчас так выходило, что ей проще оставаться, где сидела, и не пытаться встать, потому что это очень тяжело. Очень тяжело всматриваться в темноту и видеть там свои страхи. Очень тяжело всматриваться в темноту и надеяться, что никто не утащит дальше. Только вот под ногами влажный камень, где-то слышится тихое журчание воды, а также чьё-то тяжёлое дыхание. И именно из-за последнего Хонджун всё больше сворачивалась в трепещущий от страха комок.       «Ты плохая, очень плохая! — говорил, надув губу, Нам Джун в детстве. Он не был красивым мальчиком, зато был умным и понимал, как манипулировать взрослыми. Как делать так, чтобы его слушали, чтобы слёзы с щёк сестры не утирали, а потом в угол на колени ставили. — Почему ты не признаёшься, что это ты украла куклу Джувон?»       Седьмая заповедь — не кради.       «Я ничего не крала! — Хонджун плакала, растирая слёзы по щекам, а в это время мама отдавала той самой Джувон куклу. Игрушка была спрятана в небольшой рюкзачок в виде божьей коровки, что висел на скамейке — её туда сунул Нам Джун и пошёл доводить сестру. По привычке, наверно. — Я хорошая девочка!»       «Ты очень плохая девочка!»       Те слова застыли эхом в ушах Хонджун, что притянула к себе ноги и хрипло выдохнула. Она уже которую минуту сидела, уткнувшись головой в колени, и молилась, чтобы её как можно скорее отсюда вызволили. Пусть Чонгук, но дверь откроет. Она не провинилась, просто вошла в дом и сразу оказалась наказанной за что-то. За то, что она существует и была послана в ад. За то, что не сможет вымолить прощения. За то, что продолжает верить, даже когда имя божье застревает в гландах и не проходит дальше.       А ещё ей до сих пор страшно, хочется плакать и трястись от холода.       Сверху заскрипела дверь, и этот звук прошёлся вдоль позвоночника Хонджун, заставляя вздрогнуть и очень медленно поднять голову. В центре черноты разверзлась яркая пасть чудовища, а в ней, как один-единственный зуб, высился Юнги. Его глаза смотрели чётко на девушку, он сам не переоделся, и пускай Джун показалось, что прошло много времени, около бесконечности, если не больше, часы пробили десять вечера — она сидела в подвале около четырёх часов. Видела время, когда шла по лестнице, но не могла с точностью ответить, идёт ли время так же, как на земле, или же оно немного замедляет свой ход.       — Поднимайся, — раздался голос Юнги, и плотная тьма охватила Хонджун за плечи и не дала вздрогнуть, — чего сидишь?       А Хонджун и сдвинуться рада, да не получалось — все точки соприкосновения с полом будто приклеились, она чувствовала себя страшно беззащитной и беспомощной, но не могла выбраться из этого странного состояния. Её будто оплели колючей проволокой — не могла двигаться и лишь голова то поднималась, то опускалась, рот открывался, а потом спешно захлопывался. Ей было настолько плохо, что она даже не пыталась ничего говорить — язык онемел, как при надвигающемся инсульте, а за шею кто-то схватил, кто-то осязаемый, кто-то… имеющий руки её брата. Его шёпот заполнил сознание, его волосы коснулись щеки, а всё это побудило внутри древние детские страхи, уже давно будто бы забытые. Они же хорошо общались, всё было даже очень классно: они вместе могли выйти на прогулку, переписывались в свободное время, Нам Джун даже принимал непосредственное участие в свадьбе! Но казалось, что этим появлением призраки дома пытались что-то сказать, что-то до одури тяжёлое для самой девушки, но такое важное.       — Иди сюда, — один щелчок пальца, и тьма, скопившаяся как внутри, так и снаружи, рассеялась, и перед собой Хонджун увидела ноги. Обычные мужские ноги, что успокаивало. Эти ноги согнулись — и вот уже перед лицом девушки была голова Юнги, который смотрел на неё как-то прозрачно, можно сказать, равнодушно, но внутри глаз что-то горело. Тревога? — Не позволяй им себя трогать. Их прикосновения оставляют шрамы.       — Чьи — «их»? — схватилась за собственные плечи Хонджун и задрожала. Она только приняла, что осталась наедине с демонами в аду, неужели в этом месте есть ещё обитатели?       — Это страхи, — Юнги легко поднял девушку на руки и занёс ногу над первой ступенькой, — они как крысы у вас в домах. Мелкие вредители. Если они чувствуют того, кто может дать им пропитание, то приклеиваются и отпадают только после смерти.       — То есть… я кормлю страхи? — Хонджун до сих пор дрожала — она осознавала, что по детству боялась брата, но… не настолько же?       — Вот видишь, всё как на земле — только тут в разы страшнее.       Почему-то у Хонджун было явственное ощущение, что Юнги знал, о чём говорил. Знал, что значит долго находиться наверху, говорить с людьми, жить как они. Она ведь сама его приняла за человека, когда впервые увидела, сделала ставку на его человечность, а оказалось, что человечности там если и есть, то малый грамм, столько, сколько не соберётся в обычном человеке. Мало, чертовски мало. Но по сравнению с Чонгуком Юнги был более тёплым, более чутким, более… человеком, чем тот, который её похитил. Так хотелось с разбегу ударить его в лицо, дать пощёчину, унизить, но он унизит в разы сильнее, в разы больнее, в разы хитрее. Хонджун в этом не сомневалась, она чувствовала всей кожей, но как только она оказалась в коридоре, то вжалась в Юнги, ища тепла. Ей очень хотелось чьего-то присутствия, настоящего, не искусственного, и получила. Теперь нужен человек, пускай людей здесь, кроме неё, явно не было и никогда не будет.       — А почему страхи тут… такие осязаемые? — задала вопрос Хонджун и оглянулась — она очень хотела, чтобы всё это оказалось простым сном, но воспоминания детства, прилипшие, словно слизь, к внутренней поверхности глаз, не давали продохнуть, да и на земле они так не возникают.       — Потому что это наши порождения, — ответил Юнги и поставил девушку на пол. Ноги зарылись в мягкий ворс, и Джун стыдливо одёрнула подол платья. — Это как… нерождённые дети. Страхи могли быть демонами, но не смогли вынести силы. Потому остались в темноте пугать всех и душить. Чонгук потому и сказал отвести тебя сюда — чтобы ты почувствовала страх. Мы же ощущаем эмоции, и ты испытывала ярость, непонимание, но страха не было. Сейчас же Чон будет ликовать, потому что ты пропитана страхом. Как будто липким соком.       — Почему он будет ликовать, если мне страшно?       — Страх — признак того, что ты подчинилась, и за одну секунду перестать бояться невозможно, — Юнги оглянул девушку — что-то в ней сильно смущало, но вот что, разгадать не получилось. — Я не могу тебе ничем помочь. Чонгук почувствует, что я вмешался, а он очень не любит, когда я вмешиваюсь. В прошлый раз он меня сильно ранил.       — Насколько?       Хонджун вцепилась пальцами в юбку, когда Юнги слегка приподнял футболку и обнажил белёсый шрам прямо посередине живота, что резко контрастировал с кожей вокруг. Хотелось прикоснуться, узнать больше, но девушка испугалась до жути собственных желаний, внутренне взмолилась и убрала руки за спину. Если у Юнги есть возлюбленная, то это неправильно, нельзя к нему лезть, нельзя его трогать. Тем более всё это неправильно по отношению к Чимину. Даже если нет любимой — всё равно лучше не прикасаться, потому что он чужак, демон, к нему нельзя проникаться сердцем и думать, какой он хороший. Даже если он нормально себя ведёт с ней, мысли его черны, забиты демоническими страстями, пропитаны злом, она для него не больше чем душа, которую нужно совратить и погасить в темноте ада. Никому нельзя доверять. Ни с кем нельзя разговаривать. Ни до кого нельзя касаться.       — У демонов быстрая регенерация, — сказал Юнги после затянувшейся паузы, — настолько быстрая, что синяки не успевают приобрести цвет. Но Чонгук связал меня и бередил рану каждую секунду, расширял её, удлинял, и в итоге она у меня заросла как у обычного человека. Потому и осталось это уродство. Не советую тебе идти против Чонгука. С тобой он может совершить нечто более плохое.       — Что, например? — у Хонджун вырвался вздох облегчения, когда Юнги скрыл шрам за футболкой.       — Заняться с тобой сексом принудительно. Или… пустить тебя на коврики под ноги, — Хонджун отступила на шаг и нащупала случайно пяткой гвоздь — сморщилась. — Так как ты невинна, а это чувствуется, я даже не знаю, что из этих двух зол страшнее.       Чимин, как и Хонджун, был из строгой и религиозной семьи; ему, как и ей, были запрещены многие вещи, которые нормальны для обычных людей, и он тоже пока смог подарить ей лишь трепетный поцелуй. Они никогда не оставались наедине, всегда под присмотром родителей, которые ежесекундно на них поглядывали, регулируя как их движения, так и некоторые их разговоры. Конечно, о чём-либо сокровенном удавалось поговорить, они смогли при помощи таких разговоров сблизиться и понять, что созданы друг для друга, но было убито сотни нервных клеток, сменены несколько графиков встреч, и Чимин перед родителями сделал предложение Хонджун. Знали бы они, что за день до этого, вечером, Пак уже сделал предложение возлюбленной, но оно было тихим, не сказать что официальным, просто специально всё было сказано без родителей, чтобы не портить момент уединения. Но даже на второе предложение реакция Джун была искренней: она искрилась счастьем, улыбалась, обнимала жениха так, что трещали кости, а мамы и папы были счастливы. Они устроили счастье детей, сблизили их, сделали родными людьми, теперь осталось дело за малым — свадьба.       Но счастья нет там, где есть зависть.       — Как же так получилось, что тебя замуж выдавали невинной? В нынешнее время редко так бывает, — произнёс Юнги, когда они шли по направлению к комнате, в которой совсем скоро Хонджун станет жить. Её радовала возможность находиться одной в небольшом пространстве, потому что в каком-то смысле она боялась, что её будут принуждать спать с кем-то, а этого совершенно не хотелось. И если к Юнги она могла бы повернуться спиной, улыбнуться и сказать, что всё хорошо, что она вполне спокойно может спать, то рядом с Чонгуком совершенно не хочется даже находиться. Да она скорее попытается в аду умереть, чем с ним как-то взаимодействовать или прислуживать ему. — Правда, в последний раз я был на поверхности двадцать лет назад, но… даже тогда спокойно выходили девушки, потерявшие невинность, замуж. А ты…       — Моя семья была за то, чтобы сохранять чистоту, — сказала Хонджун немного смущённо, скованно. — Родители очень религиозные, мне очень много чего было запрещено, и я… привыкла этому следовать. И раз уж не выйду замуж за того, кого люблю, то и смысл ложиться под кого-то? Для меня нет смысла в сексе, если он не с человеком, которого я люблю.       — Неужели и любовь для тебя многое значит? — Хонджун кивнула. — И как тебе с такими средневековыми принципами живётся?       — Замечательно, — Хонджун остановилась на мгновение и поджала губы — вроде бы до этого нормально общались, но тут Юнги начал язвить, будто бы специально выводил на эмоции и… пытался задеть? Это было странно, ведь ещё бы пара часов общения — и они бы относительно подружились. — Не все помешаны на сексе, не все помешаны на том, чтобы идти наперекор родителям своим. Меня всё устраивает. И то, что я просто чуть более религиозная, чем все остальные, не доказывает, что я плохой человек. Я просто… следую традициям.       — Смотри, чтобы эти самые традиции не сожрали тебя с потрохами.       Чувствовалось, что Юнги будто бы понимал, о чём говорил, потому и ускорил шаг, совсем скоро останавливаясь около неприметной двери и доставая из кармана ключ, блеснувший золотом. Конечно, ключ он не отдал — храниться будет лишь в его кармане, под личным наблюдением, у Чонгука только есть дубликат, а сама Хонджун не сможет убежать, не сможет запереться, спрятаться. Через мгновение демон указал рукой в полутёмное помещение, в которое не проникал никакой свет с улицы, пускай девушка видела, что у крыльца зажглись будто бы специальные путеводные огни. Будто бы дом ждал кого-то, кто возвращается лишь к ночи, уставший и ничего не понимающий, кто валится на кровать, лишь бы заснуть, а с утра вновь идёт куда-то.       — Тут особо ничего нет, — произнёс Юнги, и его пальцы коснулись обшивки стены — под дерево, при этом деревом там и не пахнет вовсе, лишь что-то напоминает о них. — И не советую эту комнату обживать.       — Почему?       — Потому что если тот придурок, что тебе позавидовал, простит тебя, то ты сразу же метнёшься на землю, — Юнги прожёг взглядом Хонджун, и та замялась на пороге, опустив глаза. Интересный пол, деревянный тоже, со множеством заноз, что вцепятся в пятки и не отпустят кожу. — Не будет ни в чём смысла. Смысла вообще нет в этом мире, так что даже не пытайся обживать те места, из которых, ты точно знаешь, выпрыгнешь при первой же возможности.       Юнги ушёл, оставив дверь открытой, а в её проёме — стоящую в непонимании Хонджун, которая просто уставилась в стену и глубоко дышала, стараясь прийти в себя. Кажется, будто бы только что демон подарил ей надежду, надежду на спасение из ада, но её совсем скоро отберут, посмеются над девушкой и скажут, что нет, она не права, ведь теперь тут прописана навечно вместе со своими страхами и проблемами. А страхи теперь вполне реальны, вполне осязаемы и могут укусить. Их не приручить, ведь они самобытные, дики, как племена, которые приносят человеческие жертвы, вырывая горячие сердца из обнажённых грудей без помощи ножа. Они с Чимином как-то смотрели один из фильмов про приключения Индианы Джонса, и пусть там были не дикие племена, но Хонджун тряслась, когда из груди человека вынимали ещё бьющийся и живой орган, а потом бросали в лаву. И сейчас будто бы что-то царапало по внутренней поверхности груди, играло на рёбрах, как на музыкальном инструменте, и девушка поёжилась, садясь на кровать и хватаясь за живот.       Почему так невыносимо больно вспоминать Чимина?       По ногам поползли мурашки от холода, и Хонджун поспешила проникнуть под одеяло, вспоминая спутанным сознанием, что Юнги не закрыл за собой дверь. Пришлось встать, пройти к выходу из комнаты и прикрыть дверь, опустив голову и желая, чтобы сейчас она заснула и не мучилась. Она не в подвале наедине с непонятными крысами-страхами, а в комнате, где пускай нет ничего тёплого и родного, но стоит кровать, а из окна виднелись бесконечные выжженные поля, по которым она шла в самом начале дня. Хонджун нырнула под одеяло — уставшее и вымотавшееся тело расслабилось и на него напал сон.       Хонджун не любила спать не у себя дома, потому на ночёвки к подругам не ходила, а с родителями они никогда не путешествовали. С Чимином тоже в отелях не уединялись, потому что боялись быть застуканными и посрамлёнными, ведь практически везде находились люди, знакомые с родителями. Они доложат, рассмеются и скажут, что нынешняя молодёжь, как бы ни любила Иисуса, всё дальше от бога и всё ближе к пороку, к греху и сладострастию. А потом перед всей общиной юная пара будет жестоко высмеяна, Хонджун во всём разочаруется и просто придётся прятаться от знакомых, возможно, даже переехать куда-нибудь, дабы не смотреть никому в глаза и не читать в них осуждение.       Сон был неспокойным: жучки сомнений бегали по телу, заставляя его гореть и чесаться, и в соткавшемся полотне сновидения девушка увидела не только себя, но и Чимина, стоящего напротив. Возлюбленный был сейчас от неё далёк физически, но в голове возникал раз за разом его образ, и даже сейчас Джун ощущала тепло в груди и ту самую влюблённость, которой ненадолго лишилась. Всё это сохранялось до момента, пока удар ладони не обжёг щёку, и Хонджун пошатнулась, лишь чудом не заваливаясь на спину. Ей было больно, до омерзения больно, будто бы на лицо плеснули кислотой и сверху присыпали металлической крошкой, а выражение лица Чимина бередило и так раненое сердце. Он был зол на неё впервые, ведь раньше никогда не злился.       — Это ты виновата в том, что родители решили от нас отказаться! — обвинил он и уткнулся пальцем в нос девушки, а Хонджун с лёгким отвращением убрала его руку от лица. — Ты виновата в том, что наша свадьба развалилась, потому что ты не любишь меня!       Чимин из сна очень сильно заблуждался: Хонджун любила и веру в любовь не могла разрушить никакая магия, даже самая что ни на есть сильная, способная стереть память и разрушать города. Девушка не сомневалась, что любила, не сомневалась в своих чувствах, лишь с тоской и неприязнью слушала, что говорил серый двойник, нисколько не похожий на реального Чимина. У него ведь другие глаза, более любящие, другие руки, более нежные, и иные жесты — он так не пожимает плечами, он так не кривит брови, он так не искажает роль. Это копия, гротескный образ, что развалится на кусочки, как только Хонджун проснётся, и, уверенная в своих силах, она ущипнула себя, дабы вырваться из сна. Но ничего не произошло.       Она до сих пор была во сне, а Чимин всё ещё ругался, но выглядел более яростно, будто бы девушка нарушила какое-то правило, что было оговорено. Он схватил её за запястье и задышала настолько глубоко и злобно, что Хонджун испугалась. Испугалась, потому что сон был слишком реальным, будто вырвался из её сознания и пришёл туда, где ему абсолютно не рады. Никакая жестокость никогда не снилась Ким, никогда собственное сознание не заставляло её страдать, но, видимо, пришло время.       — Кто ты такая, чтобы покидать меня в такой момент, — с каждым словом голос становился грубее и глуше, а в это время голова начала кружиться и поднялся острый металлический вкус крови в горле — перенервничала, потому что события в подвале и сновидение смешались в одну кашу. — Кто ты такая, чтобы в принципе принимать решения? Ты никто, Ким Хонджун, слышишь? Ты никто!       — Я не никто, — челюсть сжали, Джун услышала лёгкий хруст и ощутила скользнувшую вниз по щеке слезу, — я не… — горло сдавили будто бы металлическими пальцами, и кашель вырвался изо рта, — никто… Чимин… — она сделала судорожный вдох, но горло свела судорога, — Чимин, прекрати!       — Я буду сжимать твоё горло до того момента, пока ты не скажешь, что ты никто, — ещё сильнее сжались пальцы на горле. — Ну же, тебе не сложно, мне приятно. Так хорошо услышать твой голос, милая, прямо после нашей свадьбы! Но в общине учат, что голос женщины — это ничто, ты должна подчиняться, готовить еду и рожать детей. Так что скажи «я никто» и продолжай быть оболочкой любящей жены. Тебе так идёт быть бесхарактерной!       «Должна» — самое главное слово, которое Хонджун знала с самого детства. Она должна быть хорошей дочкой, хорошей девочкой, хорошей женой, только вот кому — даже родители затруднялись ответить на этот вопрос, говорили, что она неблагодарная и должна быть более покладистой. В подростковом возрасте её переломали, построили личность заново, и немаловажную роль в этом всём сыграла община, в которой собрались разные люди, знающие, как правильно воздействовать на детей и подростков, чтобы они стали не хотеть быть такими, как одноклассники, мало чего смыслящие в религии. И Хонджун стала откровенно бояться, недолюбливать сверстников, потому что они грязные, неверующие, те, которые могут заставить ступить на скользкую дорожку. Пара сеансов с людьми из общины — и всё, сознание не изменить, себя не перестроить самостоятельно, ведь даже литературу, которая считалась постыдной, сожгла на заднем дворе. Горели труды авторов-феминисток, горели книги о революции. А Хонджун смотрела на всё это пустыми глазами, в то время как брат наблюдал за ней из окна собственной комнаты. Его не трогали, он ведь мужчина, нельзя ломать мужской характер, потому и вырос… будто бы другим. Менее верующим, более эгоцентричным, более… грубым к людям.       — И что молчишь, тварь? — удар вновь огрел щёку, и Хонджун вынырнула из мыслей, но не из сна. В этом месте многое менялось, потому что она стала ощущать себя по-другому, более расковано, но всё же не смогла поднять руки на жениха, который сейчас предстал перед ней. Ей нельзя его бить. — Совсем сказать нечего?       «Смысл говорить, если всё равно ударишь?»       — Молчу и повинуюсь, — прошептала то, что говорила родителям, повторяла в общине, но мятежное сердце сейчас забилось — впервые, будто бы специально, будто бы давая понять, что что-то от подростка осталось в Хонджун. Что-то нереализованное, что-то тёмное, что старательно подавляли, и сейчас она злилась, злилась и ненавидела образ перед собой, не человека, лицо которого было гримасой, маской, а именно образ. Образ насильника, кричащего и унижающего, того, кем Чимин никогда не станет ни в реальности, ни в её сознании.       Прикосновения Чимина были какими-то колючими, холодными и неестественными, будто бы руки оплели шипами или терновником, но из-за этого стало даже будто бы легче, так как она ощутила нечто знакомое, ощутила тепло, ощутила отголоски ласки. Они не опутывали её снаружи, они приходили волнами изнутри, и Хонджун надеялась, что этих чувств хватит до конца страшного сна, где её трогали там, где не надо, что-то шептали на ухо, а потом просто могли ударить. Никто и никогда больше не применит к ней насилие, не унизит, и через плотно сомкнутые веки проник странный свет, раздражая и заставляя распахнуть ресницы. Это был Чимин, развернувший её лицо в сторону открытого окна, в которое лился солнечный свет.       Как же она была далека от него сейчас.       — Ты будешь свободна только тогда, когда узнаешь, что такое настоящий страх. До этого ты будешь находиться здесь, — голос был тихим, вкрадчивым, совсем не как у жениха, и Хонджун схватила Чимина за подбородок, резко сдирая с него личину, резко выдыхая и так же резко удивляясь, что кусок кожи остался прямо в её пальцах. Под кожей виднелся ещё слой кожи, и девушка принялась сдирать с лица куски, что, будто желе, стекали сквозь пальцы и падали на пол, разъедая дерево. Она, словно одержимая, не могла остановить руки, не могла перестать заниматься вредительством, но совсем скоро показалось новое лицо. Чужое лицо, покрытое непонятными щербинами, будто треснутое, и девушка закричала во всю мощь лёгких. На неё смотрел Чонгук, демон, что затащил её в ад. — Пока ты будешь находиться в моей власти, — его руки, с которых с шипением испарялась кожа, схватили девушку за плечи, сжимая их, — я буду везде тебя мучить. И во снах, и в реальности. И пока ты не поймёшь, что меня надо бояться, я тебя не отпущу. Никогда.       — Кто же меня так сильно ненавидит? — ногти оцарапали плечи, и Хонджун ощутила на глазах слёзы, а внутри — страх. — Почему ты не можешь мне это сказать, чтобы я молилась, лишь бы этот человек простил меня?       — Бог тебя не услышит здесь, он даже никогда не заходил в эти места, — сказал Чонгук и оттолкнул от себя девушку, а она смогла приземлиться на кровать. — Ему нет дела до грешников, ему бы собственную жопу сберечь от правосудия.       — Почему ты так говоришь, будто точно уверен, что бог прячется?       — Когда в вашем мире в последний раз происходили чудеса? — Хонджун закрыла рот, задумавшись, но не вспомнила ни одного чуда, ни одного исцеления, ни одного человека, который бы смог принять на себя роль бога или же его сына. В мире, полном скептиков, не осталось никаких намёков на чудо. — Ничего не было давно. Одни беды. И после этого ты говоришь, что твой бог тебе поможет? Молись, сколько влезет, но пойми одно — ты попала туда, где нет понятия веры. Тут есть лишь понятие силы. И если ты не настолько сильная, то просто сдайся.       — Почему не стоит продолжать бороться?       — Потому что твои усилия никто не оценит.       Хонджун вскочила на кровати, глубоко дыша и пытаясь справиться с паникой, которая катком прошлась по груди и заставила засомневаться в собственных силах. Удалось преодолеть всё, что давило, но виски покалывало, как будто бы поднялось давление, и девушка встала с постели, лишь мельком взглянув в окно — занимался багровый рассвет, очень хотелось пройтись хотя бы вдоль этажа, а потом найти место, где можно выпить воды, пробраться обратно в спальню и вновь уснуть, желательно навсегда.       Этаж был пустынным, будто бы даже демоны спали, решив, что на сегодня приключений достаточно. Хонджун прихрамывала, идя по дощатому полу, надеялась никого не застать и не разбудить, и вскоре дошла до той самой лестницы, на которой накануне встретилась с Чонгуком. Дрожь прошлась от лопаток до поясницы, и девушка начала путь вниз, хватаясь за перила. Лестница не казалась такой уж устрашающей, такой тёмной, как вчера, будто бы пространство слегка изменилось и решило показать, что у него тоже есть хорошие стороны. Звучит как оксюморон — хорошие стороны в самом тёмном и лишённом божьего света месте. Тут своё солнце, своё небо, звёзды и трава, и всё настолько чуждое, что Хонджун обхватывала себя за плечи, лишь бы не потеряться в самой себе.       Кто же способен так сильно её возненавидеть?       Ступая по скрипучим ступеням, девушка пыталась перебирать в голове варианты, кто же так сильно хотел испортить её жизнь. Родители сразу ушли в сторону — они были добры к ней с тех пор, как она изменилась, пошла против своих же принципов и поменяла круг общения. Она стала послушной, а большего им и не надо. Кто же ещё? Родители Чимина? Нет, ни в коем случае, они самые милые люди, которых Хонджун только встречала в своей жизни. Брат?..       Девушка резко остановилась посреди коридора, пальцы ног зарылись в пушистом ковре. Всё бы ничего, но любые мысли оборвались, потому что прямо перед собой она увидела человека. Она не сомневалась, что это был именно человек, такой же живой, такой же дышащий, такой же лишённый магии. Только… что он тут делает?       — Сорок два грамма, — вдруг сказал он, и девушка обратила внимание на какой-то небольшой предмет, напоминающий бутылку, в его руках. Маркером он написал названную цифру на дне, прикрыл налепленную сбоку бумажку и улыбнулся. Будто бы не ожидал здесь её встретить, да и в принципе хоть кого-то. — Н-да, удивительно, человек широкой души, а такое зло творит. Но что тут делаешь ты?       — Ты тоже человек? — вопросом на вопрос ответила девушка. Незнакомец кивнул, немного помедлив. — Боже… и ты тоже, как я?..       — Нет, я не как ты, я не из проклятых, — ответил парень. — Я по другой части проклят. Потому что душа разрывается между землёй и адом благодаря папаше. Спасибо ему. Теперь ни сдохнуть нельзя, ни жить невозможно.       — Ты так говоришь, будто не уважаешь своего родителя, — заметила Хонджун. — Я Ким Хонджун.       — Оставь надежду всяк сюда попадающий. Я Ким Тэхён, — он протянул ладонь, и девушка пожала её, — Юнги мой папаша. И по нему скажешь, что он смог трахнуть человеческую женщину, чтобы завести ребёнка? Вот я и метаюсь уже двадцать пять лет то здесь, то там, и нигде нет покоя. А про тебя и так весь ад знает. По крайней мере, все в этом доме. Нас не много, не бойся.       «Почитай родителя своего» застряло в глотке, и Хонджун поспешила отвести глаза, сглатывая и обхватывая плечи руками. Удивительно, что у демона есть ребёнок. Удивительно, что она только что с таким вот человеком познакомилась. Удивительно, что он вполне спокойно шёл на контакт и даже мог рассказать что-то. Что-то, чего Хонджун точно не знала.       — Я тут душу взвесил, удивительно, что она целых сорок два грамма, — Тэхён потянул девушку в сторону кухни, попеременно с этим запихивая бутылку в карман. Явно не хотел, чтобы Хонджун видела то, чего не следовало, но ей самой не было интересно, что же пряталось в склянке. — Душа широкая, тяжёлая, а человек сам… оставляет желать лучшего. Надо отметить это в книге.       — В какой книге?       — В той, где твоего носа не должно быть, — и парень усмехнулся и щёлкнул девушку как раз по носу, от чего она поморщилась. — Может, Чонгук потом покажет, если ты здесь задержишься. Но он не любит, когда смертные в наши дела лезут. Так что лучше не подходи к нему с этими вопросами.       — Хорошо.       Тэхён взял стакан и налил воды, протянув его затем девушке. Хонджун до этого ощущала жажду, потому с готовностью приняла стакан, улыбнувшись немного смущённо. Ей было приятно увидеть человека, приятно поговорить с ним, принять помощь… и пускай он разговаривает будто бы иначе, это не мешало, а наоборот, дало понять, что разные люди по земле бродят. Таким же другим был и Ким Тэхён, сын Мина Юнги.       — Не вздумай умирать, даже если захочется, — будто между прочим сказал Тэхён. — Смертью ты своей ничего хорошего никому не сделаешь.       — Откуда ты знаешь? — девушка поставила стакан на стол.       — Такие, как ты, были. И сдавались. А ты пойди наперекор — может, Чонгук изменит что-то в своей системе. А пока пей. Кто-то идёт сюда.