Глава 9

      Тэхён знал, не просто чувствовал, что не имел никакого права даже подходить к Хонджун. Она существовала рядом с ним, но как бы отдельно: никак не реагировала на его присутствие, на его слова, но хотя бы одела всё, что он ей принёс. Теперь у неё было и нижнее бельё, и даже футболка с бриджами. Кажется, в этом ей было комфортно, но подкинутый вязаный кардиган в пакете она даже не распаковала. Если бы она в чём-то нуждалась, Тэхён удовлетворил её просьбу немедленно, но она ничего не требовала, только существовала.       Она будто чувствовала, что её матери больше не найти в мире живых, и час за часом угасала, не реагировала на Чонгука, что мог появиться прямо перед её глазами, и не смотрела даже в окна. Пейзаж перестал для неё существовать, созерцание не стало самым важным. Даже если бы ей приказали стоять и держаться за подоконник, вперив взгляд в стекло, она бы только в стекло и смотрела, но никак не на пустошь, ярко-алую, как её внутреннее состояние.       — Пожалуйста, Хонджун, — проговорил Тэхён, стоя за её спиной. Она не видела его, но чувствовала, потому что вздрогнула, слышала, потому что голова чуть дёрнулась в его сторону, но так и не развернулась полностью. — Скажи мне, что я могу сделать, чтобы всё исправить.       — Ты думаешь, что если заикнёшься о подкупе меня, что-то изменится? — со вздохом наконец прервала молчание Хонджун.       Она, кажется, не говорила ни с кем целую неделю. Глотка отозвалась болезненным спазмом, в груди всё сдавило, кислород перестал поступать в кровь, и она развернулась к Тэхёну. В глазах демона она выглядела нераспустившимся цветком, который пострадал от бури и не распустится больше никогда. Боль, слабость — всё сковывало её тело, бледное, лишённое красок и теней лицо. Чем дольше она находилась в аду, тем сильнее страдала её личность, её индивидуальность. Она только и могла, что призраком ходить по дому, не питалась, лежала на кровати и смотрела в так и не загорающийся камин.       После того как Чонгук тронул её, а Юнги отказал в сделке и стал избегать, Хонджун поняла, что перестала быть самой собой. И перехотела быть полностью. Перестала быть хоть кем-то, желать становиться лучше, интереснее, перестать бороться. Ей и так неплохо в коконе, который она самолично сплела и в который завернулась. Тэхён, смотрящий на неё полным сострадания взглядом, не узнавал Хонджун. Как из человека, что старался бороться, она превратилась в бледное подобие себя?       — Ничего не изменится, договор с демоном — это вечность, запертая в бутылке. Думаешь, я этого не знаю? Думаешь, если я найду того, кто меня проклял, попрошу прощения, что-то изменится? Мне кажется, что нет. Потому и прошу тебя: не надо. Не надо тратить на меня силы. Если хочешь это сделать, то, пожалуйста, потрать их на то, чтобы забыть обо мне.       Хонджун знала, что без жестокости ничего не получится. Знала, что без слов, что сейчас срывались с губ, Тэхён не отвернётся от неё. Хотя, может, если до этого не убежал, то и сейчас не убежит? Нет, в этот раз точно убежит, потому что в глазах жалость, которую надо сжечь и пеплом развеять по миру, а во всей фигуре отрицание.       Хонджун улыбнулась — эта улыбка была компиляцией изменений, что с ней произошли.       — Если бы мне дали выбор: умереть или сдохнуть, я бы выбрала два варианта, потому что всё, что меня окружает, не жизнь, а существование. Я была счастлива в день свадьбы, но это счастье у меня отобрал тот, кто выше счастья и выше, самое главное, тебя самого, Ким Тэхён. Я не приближусь к тебе, а ты не приблизишься ко мне. Мы чужие друг для друга. Любовь демона ничего не значит для человека, если он любит всем сердцем другого человека. С другой же стороны, любовь человека ничего не значит для демона, потому что он живёт намного дольше и больше видит. Для него это ребяческая наивность, привилегия и каприз, а для нас — целая жизнь. Меня лишили любви, и я не хочу, чтобы кто-то, подобный мне, обжёгся о меня саму.       — Я не говорил тебе о любви.       Но сам вспомнил, как утыкался в её колени, как просил её любви, как сам признавался в оной. Неловко не стало, но он всё равно максимально близко подошёл к Хонджун и даже взял её за руку. Девушка даже никак не отреагировала, а ладонь была настолько сухой и на ощупь бумажной, что можно испугаться за её состояние. Тэхён и испугался, но постарался все эмоции погасить.       — Говорил. И теперь врёшь. Что ж, такова твоя любовь, — сказала Хонджун. — Оставь меня, пожалуйста.       — У меня есть для тебя новости с поверхности.       И тогда Хонджун посмотрела на Тэхёна. Просканировала взглядом так, как никогда до этого, что-то зажглось в глубине зрачков и сразу же потухло, будто сырой землёй забросали и сверху притоптали. Да, это был интерес, но интерес поскольку-постольку, чтобы ничего лишнего Тэхён не заметил. Но он ведь заметил, погладил по подбородку и вздохнул.       Если выпустить прямо сейчас Хонджун на поверхность, то она умрёт — потому что она уже наполовину в могиле.       — Это не хорошие новости, — начал осторожно Тэхён, вызывая тем более сильный интерес со стороны Хонджун. Она придвинулась к мужчине ближе, заглянула в глаза, будто в них отпечатывалось всё, что он только мог сказать, и выдохнула. От неё пахло смертью уже давно, угасанием и увяданием, но она не постепенно умирала, словно дерево, которое возродится весной, а сразу. Хонджун уже чувствовала, что в лёгких творится что-то странное — уже кашляла кровью, а живот то надувался, то сдувался, словно воздушный шарик, который пора уже лопнуть большой иголкой. — Поэтому, пожалуйста, как только их услышишь, не вини меня.       — Говорят, что в старые времена тех, кто приносил плохие новости, убивали, — сказала Хонджун и внезапно улыбнулась ярко, как всегда, будто не было расстояния между ними, будто бы они оба не ошибались. — Не говори мне ничего, и так произошло слишком много. Я хочу немного… покоя.       Покой ей только сниться будет.       — Меня не убьёшь, — только сказал Тэхён. — Ты же знаешь, кто я.       — А ты знаешь, кто я, и знаешь, что я не способна на убийство.       Хонджун была выращена правильно, так, как говорит Библия, Евангелие — все священные книги, которые только написаны людьми для людей, для воспитания. Она благородна, терпелива, она может держать себя в узде, когда надо, не покажет ни единым мускулом, что происходит нечто страшное, но потом может просто взорваться. Это уже не воспитание — это прорывается характер, который не перебить ароматом ладана, не перебить наказаниями. Он у неё тоже есть. Но так как Хонджун привыкла скрываться, привыкла слушаться, потому что тем, кто послушен, дают скидку на всё, она скрывала себя. Скрывала себя и здесь, срываясь лишь на истерики, потому что всё, что происходит, это слишком. И для неё, и для тех, кто рядом. Чонгук думал, что Хонджун быстро покорится.       Но она начала меняться только сейчас.       — Ты не способна на убийство, я это знаю. Ты способна на самоубийство прямо сейчас, потому что не ведаешь, что творишь, — с горечью сказал Тэхён. — Все мысли, всё, о чём ты думаешь прямо сейчас, читается в твоём лице и облике. Это печать, которая не стирается. Не думай о том, о чём будешь жалеть, сидя в самом чёрном углу ада.       — А разве я не в аду? Я в аду, Тэхён. И ты тоже делаешь этот ад менее приятным.       Тэхён больше не мог выдерживать Хонджун. От неё пахло разложением, от неё пахло смертью, она изнутри разрушалась, гнила заживо и думала, что её спасут. Спасут вопреки, потому что из её рта вырывались только манипуляции, только гниль, которая не заслуживала спасения. Её бы бросить в священный огонь, выгнать из дома, чтобы за пределами двора она деревом стала, пустила корни и перестала испытывать Тэхёна, да у него жалость проснулась к ней. Да, Хонджун говорила сейчас много отвратительного, но это же была не она, не так ли?       — Верни ей жизнь, — сказал Тэхён, когда вышел из дома и увидел Чонгука, смотрящего в хмурящееся небо. В аду никогда не было спокойно, и погода — главное тому подтверждение. Демон отвёл взгляд от облаков и посмотрел на сына друга, такого уже взрослого, но такого же глупого, как когда ему было пять лет. Он до сих пор не понимает человеческую природу, до сих пор не понимает, что люди способны обманывать. А в особенности женщины.       — Кому именно — ей или её маме? — Чонгук наклонил голову к плечу. — Ты просишь невозможное. Смерть матери — это наказание для Нам Джуна. Я никак не мог на это повлиять.       — Удивительно, что ты больше рассказал про смерть матери, а не о том, что страдает в данный момент сама Хонджун, — Чонгук на это лишь хмыкнул. Что такое страдания? Это не понять смертной девушке и наполовину смертному демону, которому надо пройти мимо и не впутываться не в своё дело. — Может, у тебя всё-таки есть чувства? Скажем, ты можешь испытывать сострадание к существу, которое лишилось материнской любви?       — Я такие души на завтрак ем, Ким Тэхён, и тебе советую не лезть. Её мать ничем не вернёшь. Её саму никаким способом уже не вернёшь. Грешник, — Чонгук специально выделил слово интонацией, не называя имени, будто этого хватало, чтобы стать паролем в их общении, — зашёл слишком далеко. Хонджун будет здесь до конца своих земных дней либо до момента, пока не сломается окончательно. А я уверен: она сломается достаточно быстро.       — Но если она сильная?       — Если бы была сильной, не устраивала бы тебе сцен, как любовница, и просила бы себя освободить по-другому. Пока она не стоит на коленях около тебя, её нельзя считать за сильного человека, потому что только оный способен оказаться в невыгодной позиции только для того, чтобы быть спасённым. А пока ты сам перед ней на коленях сидишь, пока ты сам показываешь, насколько слаб перед ней — она и будет показывать, какой ты ущербный, что не можешь её спасти.       — Я запутался в её характере. Мне кажется, она не должна быть такой…       — Исповедуй её, коль хочешь, — на этих словах Чонгук вернулся в дом. А Тэхён усилием воли заставил себя отвязать от того, что происходит, и переместиться на поверхность — в шумный город, в толпу людей.       Он нашёл кладбище с двумя неприметными могилами только к вечеру, выехав за пределы Сеула. Кругом простирались бесконечные поля, усеянные цветами, ходили скорбящие, одетые в тёмное. Никто не обращал внимания на Тэхёна, что проходил мимо могил, порой читая имена вслух, ведь знал, Пак Чимин и госпожа Ким похоронены рядом, через участок, в соответствии с теми традициями, что вплетены не только в их сознания, но и в привычки. Вскоре показались новые, блестящие в лучах солнца камни со свежими надписями. На одном: «Сыну, не познавшему любви», на втором: «Матери, не дождавшейся дочери». Слишком трагично и патетично одновременно.       — Кто бы мог сказать, что именно так всё и произойдёт, — Тэхён положил букет полевых цветов на могилу матери Хонджун. На него смотрела женщина, счастливая в браке, улыбающаяся так, как улыбаются люди, знающие, что они счастливы, чувствующие, что счастье не только в них самих, но и вокруг. — Кто бы мог сказать, что именно в вас ударит. Зачастую бьёт в человека, который и творит проклятие, потому что у него самого только он сам и хороший, и любимый, и важный. Но, видимо, что-то сломалось, потому что он решил, что есть кто-то важнее. И этим человеком оказались вы. Жаль. Хонджун жива. Пока что. Но совсем скоро может сломаться, если к ней никто не придёт. Прошу, явитесь к ней хотя бы во сне, чтобы ей стало легче.       Сделав два шага в сторону, Тэхён оказался у простой могилы несостоявшегося мужа Хонджун. Фотография была простой, без излишков, он даже не улыбался, просто смотрел на наблюдающего. Он был красив — неудивительно, что именно его Хонджун выбрала себе в мужья. У Тэхёна не было ничего с собой, не думал, что надо и Чимину на могилу положить цветы, а возвращаться к госпоже Ким и отрывать от неё часть подарка не хотелось.       — И тебе здравствуй и хорошей дороги на небеса — туда, куда половине дорога закрыта, — прошептал Тэхён. — Не понимаю, почему же так получилось, что с исчезновением Хонджун исчез и ты. Видимо, ваша любовь действительно была искренней. Видимо, вы действительно были созданы друг для друга. Знаешь… Я немного жалею, что так произошло. Никому не пожелаешь умереть в день собственной свадьбы, когда твою будущую жену забирает демон в ад. Я не думаю, что есть много таких случаев по всему миру. И ты сейчас просто цифра в статистике.       Не демонической статистике.       — Госпожа Ким, — Тэхён глубоко поклонился памятнику, — пожалуйста, приснитесь Хонджун, но не пугайте её, просто скажите, что всё хорошо и вы в безопасности. Пак Чимин, — Тэхён перевёл глаза на другой памятник, — прости меня. Я ни за что не отвечаю, но если злишься — знай, я на стороне Хонджун. Не преследуй её, а мягко намекни, что с тобой случилось.       Тэхён выдохнул только после того, как покинул гнетущую территорию кладбища. Шумели листья на деревьях, гудели машины, люди проходили мимо. Все звуки вернулись к нему, накатили, словно цунами, и он понял: мёртвые его услышали. Мёртвые проследят за Хонджун, ведь только им Тэхён и мог довериться. Он прикрыл глаза, сосредотачиваясь на том, что шепчут покойники за спиной — смерть была к нему снисходительнее, чем к отцу, огибала его стороной и заочно готова была пожать руку. Он был рождён на перекрёстке жизни и смерти, в муках и в страданиях, когда отец его поднял на руки и показал луне.       — Он будет хорошим демоном, — сказал Юнги матери Тэхёна и поцеловал её, страждущую и высушенную, в губы. — Восстанавливайся. Я призову к тебе помощников.       Чонгук был одним из тех, кто помогал матери Тэхёна восстанавливаться. Он качал маленького полудемона на руках, когда мать хотела спать, рассказывал ему истории о том, что было раньше, как демоны правили миром. Именно из-за этого госпожа Ким и стала набожной, стала воспитывать ребёнка так, как того требуют догматы, и потому и в церковь он заходил спокойнее многих, молился, как настоящий послушник, и верил, что его действительно слышат. Только потом понял: Бог не слышит никого. Он занят своими делами, не любит ни во что вмешиваться и страдает манией величия. Это ж насколько надо любить себя, чтобы, создав так много религий, всё равно объединить во всех посланниках и богах себя единого?       — Ты поймёшь, что этот мир ничего не значит, тогда, когда потеряешь кого-то настолько же важного для тебя, как собственный отец, — сказал как-то Чонгук Тэхёну. Кажется, Чон тогда не был настолько злым, как сейчас, не смотрел на мир с отвращением и мог ещё позаботиться о человеке. На самом деле, это Тэхёну только кажется, потому что Чонгуку уже сотни тысяч лет всё равно на человечество, ведь от него пользы как от больной коровы: и не съешь, и душу не выпьешь. — А пока ты ещё растёшь, мир огромен и интересен. Потом ты им пресытишься. К первой сотне лет осознаешь свою всесильность и при этом ограниченность — впадёшь в самый настоящий экзистенциальный кризис. То, что называют экзистенциальным кризисом люди — это бред, перемноженный на скуку. Обещаю, у тебя всё будет по-другому.       Тэхён действительно осознал всё, как потерял мать. Просто раз — и её не стало в его привычной реальности, раз — и она ушла с концами, так и не ответив на последнее «люблю», так и не спросив, как дела у ребёнка. Она просто исчезла, испарилась, стала напоминанием о том, что люди смертны, что слова имеют ценность до того момента, как их источник не иссякнет. Так Тэхён остался рядом с Юнги: сын своего отца, который не хотел смертей и насилия, а хотел помочь всем и каждому. И чем это обернулось сейчас? Сейчас это обернулось унижением собственного достоинства со стороны Тэхёна.       Но кто бы ещё мог подняться на поверхность и поговорить с людьми, близкими Хонджун? Отец этого не сделает, потому что предпочитает не вмешиваться. Чонгук этого не сделает из принципа, так ещё и накажет нерадивого сына лучшего друга. Это лишь инициатива Тэхёна. Это лишь его решение, которое, он знал, многое поменяет. Проще осчастливить еле тлеющую девушку, чем подносить к ней факел и дожидаться, когда она вспыхнет пламенем, как феникс.       Жалеть мёртвых не надо — им не нужна жалость, им не нужны эмоции. Нужно жалеть тех живых, которые а этом нуждаются.       Первый вдох во сне всегда самый тяжёлый: дёргается всё тело, попытка проснуться царапает ржавым гвоздём глазные орбиты, а потом оказываешься в стране далеко от боли, от повседневности, от ужаса, который проникал в каждую клеточку тела. Хонджун вдохнула полной грудью, ощущая спиной щекочущую траву, и раскрыла глаза, видя над собой голубое небо и полное отсутствие облаков. Это идиллия, идеальный мир, который никогда не достичь, если она не вернётся на землю.       Девушка приподнялась на локтях, а потом и вовсе встала на ноги — словно слабый жеребёнок, покачиваясь и шатаясь, она пошла по полю, вдыхая почти забытые ароматы. Земля, трава, свобода, свежий воздух без привкуса гари и пепла — разве можно мечтать о чём-то ещё, кроме как этом? Хонджун закрыла глаза и раскинула руки в стороны, надеясь, что спасительный сон продлится как можно дольше, потому что уже не было сил терпеть, не было сил выживать дальше.       — Хонджун?       Этот голос разбередил всё, что казалось внутри давно сломанным, и Хонджун задрожала, не спеша поворачиваться. Она сглотнула ком в горле, ощутила, как в теле всё заныло, а потом нашла в себе силы и сначала оглянулась, а потом и обернулась, словно делала это впервые — так же несмело, как и раньше, когда шла впервые на свидание с Чимином. Правда, за спиной стоял не жених, в объятиях которого она желала раствориться и вместе с тем которого хотела прогнать, чтобы он не заразился от неё грехом и скверной. Позади стояла мать.       Мама, её любимая нежно мама, женщина, которая вырастила её, рожала, которая посвятила ей почти всю молодость, если не считать Нам Джуна, который родился намного раньше. Хонджун ощутила на глазах слёзы, губы искривились — уголки опустились, почти фантасмагорично сошлись на подбородке, и девушка всхлипнула.       — Мама…       Мама была тем человеком, которого она страстно желала видеть. Она хотела её обнять, прижаться к ней, как в детстве, и посмотреть пронзительно, как надо, как должна смотреть дочка на мать. Хонджун даже протянула руки, чтобы коснуться госпожи Ким, но не смогла — ладони прошли сквозь её силуэт, тонкий и полупрозрачный, оставив после себя непонимание и неверие. Девушка поняла, что с этим обстоятельством просто придётся смириться, потому что они сейчас принадлежат кардинально разным мирам. Но насколько разным — Хонджун пока что не ведала.       — Да, солнышко, это я, — проговорила мама, протянув к ней руки, но не смея коснуться, будто это было самое противоестественное движение, которое только могло получится. — Меня позвали, чтобы передать тебе важные слова.       — Мама? Ты звучишь так странно, — голос Хонджун задрожал, она прижала ладони к груди и постаралась выдохнуть, но не получилось. Слова выталкивались воздухом, становились иглами, способными распотрошить нутро, и почему-то на миг девушка позволила себе мысль, что в данном случае мертва не она сама, а её мама. — Будто издалека. Будто ты находишься не рядом, не хочешь говорить ничего хорошего, а пришла попрощаться…       — Я никогда не смогу с тобой проститься, потому что лишилась этого, — у Хонджун свело шею, она задохнулась, а потом поднесла руки ко рту. Кажется, до неё начало постепенно всё доходить. — Тебя нет уже сорок дней. Столько же дней прошло и с моей смерти.       Смерти.       Хонджун вжала руки в губы, чтобы не закричать во всю мощь лёгких. Она отступила на шаг, не смогла смотреть на тонкий силуэт матери, мёртвой матери, умершей, неживой, не той, которую она помнила. Больше не было никакой мотивации жить. Больше не было никакой мотивации существовать. Ей теперь не к кому возвращаться. Ей теперь не к кому стремиться.       — Мама, почему? — наконец-таки смогла она отнять ото рта ладони и посмотрела на тонкие линии жизни. — Почему ты умерла? Как так получилось?       Сил не оказалось — Хонджун опустилась на колени, чувствуя кожей траву, что, потворствуя её настроению, окрасилась в оттенки охристого и жёлтого. Ей бы впору разрыдаться, да сил нет, они остались только для того, чтобы устало привалиться к земле и посмотреть на мать, что смотрела на неё с грустью.       — Порой такое бывает, когда разрывается сердце далеко не от печали, а от того, что кто-то делает неправильный выбор, — мама оказалась рядом, опустилась на сухую траву, что под ней стала чёрной, и слегка улыбнулась. — Это произошло и с нашей семьёй. Я простила всех и вся, потому что знала, что твой папа и твой старший брат будут искать тебя. Жаль, что я не могу им сказать, что нашла тебя.       — Мама, я люблю тебя, — прошептала Хонджун пересохшими губами, — я хочу, чтобы ты это знала…       — Я знаю, дочка. И я тебя очень сильно люблю. Пожалуйста, где ты ни находилась, не отчаивайся, хорошо?       Госпожа Ким порой по детству Хонджун была к ней жестока, но потом сама плакала, говорила, что она намного хуже любой грешницы, раз поднимает руку на собственного ребёнка. Но сейчас ей хотелось в последний раз коснуться Хонджун, погладить её по дрожащим от рыданий плечам, чуть облегчить её боль. Но не наступит облегчения без принятия. Не наступит принятия, пока Хонджун цепляется за маму, которая, оказывается, уже больше месяца мертва.       — Я отомщу за тебя, — проговорила она, поднимая глаза. Во взгляде отразилась решимость, злость, а потом Хонджун смогла собрать себя по кусочкам и улыбнуться. — Кто бы не заставил тебя страдать — он будет страдать вдвойне.       — Пожалуйста, Хонджун… сделай так, чтобы страдала не ты сама в первую очередь, — прошептала мама.       Сон завершился. Схлопнулся, как страницы старой книги, мир, заставил Хонджун вжаться лопатками сначала в почерневшую землю, а потом очнуться на кровати, мягкой, но сырой и холодной. Она проснулась в поту, вскочила, глянула в чёрный провал камина. Сердце застучало так, будто за ней гнались, а потом девушка повернула голову в сторону двери. Там никого, на счастье, не было.       — Кто же так мог постараться? — спросила у самой себя, схватившись за грудь. — Кто же загнал меня в ад, а тебя — в могилу?       Прошло сорок дней с так и не состоявшейся свадьбы, и Хонджун стала ходить из угла в угол, стараясь припомнить, что же произошло в тот день, откуда появился демон, как он проник в церковь. Плевать, можно Чонгука Чонгуком не называть, потому что это прикрытие, не настоящее лицо, а сменная маска, которую видно лишь по расписанию. Она, можно сказать, даже изучила его, узнала повадки, но боялась до дрожи так, словно он был её самым главным страхом за всю жизнь. Может, так оно и есть?       Вдруг Хонджун осенило настолько резко и сильно, что она остановилась и посмотрела на дверь, а потом на окно. Погода за ним не менялась изо дня в день, только по усталости она могла сказать, что пора спать. Воспоминания прорезали сознание, заставили судорожно думать, и она всё же смогла понять, что же в день свадьбы оказалось совсем не так.       Нам Джун, её оппа, человек, который был рад свадьбе, накануне неё рассорился со своей девушкой и должен был прийти либо один, либо с ней же. Но он пришёл с другом — а друзей отродясь у странного по натуре мужчины не было. Честно, Чимин пригласил его только из-за близких связей, из-за того, что он старший брат невесты, иначе бы не пустил в свою жизнь. Он ведь однажды сказал на ухо невесте: «Твой брат пугает — и далеко не внешностью, а чем-то, что есть у него внутри». И как же жаль, что Хонджун не прислушалась к будущему мужу, настояла, чтобы Нам Джун был приглашён! И ведь говорила жениху, что он же брат, он не обидит!       А Нам Джун взял и пришёл на свадьбу с каким-то другом, которого Хонджун не знала. Да что уж там — видимо, даже родители не знали, кто такой Чон Чонгук. Теперь Хонджун сама, благо, знает, кто это, не нужно представлений и официальных знакомств. Её старший брат, что с детства был злым, но которого она любила больше жизни, был связан с магией достаточно давно: она видела его с чёрными большими книгами, он часто жёг свечи, шептал над водой и смотрел на сестру так, будто не хотел, чтобы она здесь присутствовала. И почему-то в такие моменты Хонджун казалось, что ещё один взгляд — и он проклянет её, заставит страдать, заставит умереть.       Сейчас же он разрушил так и не начавшееся счастье, опорочил честь и достоинство семьи, убил мать и вместе с тем остатки любви и уважения к себе.       Хонджун сжала руки в кулаки, стиснула зубы и покачала головой. В аду она стала намного злее, она пыталась за себя постоять, хотела, чтобы её запомнили не как очередную, а как ту самую, которая может поднять скандал. И потому решительно вышла из комнаты, надеясь, что мысленный призыв Чонгука сработает — он и так рядом, на расстоянии вытянутой руки всегда, как бы Хонджун ни пряталась. Её всё равно найдут.       И она всегда найдёт того, кто ей нужен.       — Я разгадала, кто же меня ненавидит, — она сказала это в спину демона, что стоял у окна и сам, как и она недавно, всматривался в пейзаж, простирающийся за стеклом. Поднималась песчаная буря, рисковавшая дойти до дома, в котором укрывались демоны и человеческая девушка. Их не накроет — территория вокруг защищена магией, и если случится что-то непоправимое, если весь мир вспыхнет, как спичка, именно этот дом будет в безопасности.       — И кто же это? — Чонгук спрашивал это из любопытства, потому что видел, читал всё на лице несчастной девушки. Почему-то именно сейчас она не боялась его, именно сейчас она хотела показать свою силу, в демонстрации которой демон не нуждался.       — Мой старший брат, Ким Нам Джун.       Губы Чонгука тронула едкая улыбка — такая, что способна выжигать сердца, наполнять их серой и умирать. Он посмотрел на Хонджун, что даже не задрожала от его взгляда, а гордо подняла подбородок, и вновь ухмыльнулся. И сколько же ещё в ней силы, которую можно переломить? Или она теперь работает на чистейшей ярости?       — Что ж, ты права, Ким Хонджун, — проговорил Чонгук покровительственно, будто отдавал ей честь. Девушка вздрогнула — нет, нет и ещё раз нет, он явно не гордился её знаниями. — Ты действительно попала сюда лишь благодаря своему старшему брату. Не предлагаю тебе передать ему спасибо.       — Я не знаю, как попросить у него прощения. Я… поняла, что можно видеться с мёртвыми через сны, но, кажется, с живыми такой опции не предусмотрено…       Чонгук расхохотался так, что затряслись стены, а потом дико посмотрел на Хонджун. Назвал внутри пустой, глупой, не понимающей очевидных вещей, и покачал головой, потому что знал — до смертных не дойдёт самое главное: если ты попал в ад, то это навсегда. Из него нельзя убежать, нельзя проникнуть в другие слои бытия, если не знаешь, как это делать. И Хонджун, такая смешная и наивная в его глазах, хотела нарушить привычный порядок вещей, совсем не зная, как работает система.       — Не предусмотрено, ты правильно сказала, — произнёс демон и прижал палец к губам. — И никто здесь с тобой сделку не заключит, даже не думай об этом. Просто не захочет. Не захочу и я. Моя природа — соблазнять и предлагать, но никогда не отвечать согласием, если мне это невыгодно. Мне невыгодно, что ты хочешь попросить прощения у Нам Джуна. Но и ему невыгодно возвращать тебя в мир людей. Тебя, кто фактически является трупом.       — Но я жива! — крик застрял в горле, а на плечи опустились чьи-то тёплые руки. Почему-то от них шёл запах кожи и искусственных цветов, что часто бывает на кладбищах, и Хонджун внутренне задрожала, подумав, что это кто-то из её родных, может, Нам Джун, но это оказался Тэхён, смотрящий в глаза Чонгука.       — Если бы была возможность разорвать контракт демона и человека, Хонджун была бы свободна, — сказал Тэхён настолько тихо, насколько мог, но оба участника диалога его услышали. — Ты врал ей с самого начала, признай, когда говорил, что стоит только попросить прощения у того, кто наслал на неё проклятие — и она освободится.       — А ты всегда ли ей говорил правду? — Чонгук снисходительно улыбнулся. — Если такой умный — прошу, рассказывай ей про то, как мир устроен. Только не забудь сказать, что ты, низкоранговый демон, ничего и не значишь в нашем мире. Ты просто обслуга, которая стелется под демонами высшего ранга, даже несмотря на величие твоего отца. Расскажи ей, через что тебе пришлось пройти, чтобы тебя стали уважать. Расскажи, какие унижения ты перенёс.       С хлопком Чонгук испарился, будто его здесь и не было, а Хонджун опёрлась о стену — больше не могла держаться на ногах. Запала хватило ровно для разговора с демоном, который её пугал до дрожи.       — Прости, — прошептал Тэхён, — ещё раз, сотенный. Я не заслуживаю твоего прощения, знаю. Но контракт с душой грешника вечен, и в этом Чонгук прав. Ведь тело — это временное пристанище бессмертной души, и я прошу у тебя прощения за то, что дал тебе ложную надежду. Прошу, прости моего отца, который тоже мог дать тебе ложную надежду.       Именно тогда Хонджун поняла, что сила не в том, чтобы принять извинения, а сила в том, чтобы извиниться. Она прижалась к Тэхёну, словно щенок под дождём к боку собаки-матери, и прошептала:       — Пожалуйста, это ты меня прости за всю ту боль, что я тебе причинила. Я сама не заслуживаю прощения.