Глава 10

      Хонджун подожгла тонкой длинной спичкой свечу и посмотрела на завораживающий огонёк так, будто он был единственным источником света в комнате, в которую не попадали даже лучи алого солнца. Совсем недавно из человеческого мира Тэхён принёс ей некоторые вещи, которые были якобы для неё привычны, но Хонджун ими почти не пользовалась: ароматические свечи с запахом кислых ягод, длинные каминные свечи и кружку. Почему-то ту самую кружку, которую дома она откладывала куда подальше, в самый дальний ящик настенного кухонного шкафа. Нелепая, серая, облепленная цветочками из полимерной глины — её сделал Нам Джун, когда они были подростками, слегка чувствовали семейную связь, пробовали разные хобби, а брат и вовсе делал вид, что он способен в родственные отношения. Хотелось разбить эту кружку, посмотреть на осколки и сказать, что эта вещь ей не привычна, а очень даже наоборот, ненавистна с недавнего времени.       Ненавистно ей и всё, что касается старшего брата: именно он обрёк её на такую судьбу, именно он смотрел ей в глаза и откровенно лгал каждый раз, когда говорил «я люблю свою сестрёнку». Наверно, поэтому от него девушка и ушла: не выдержала нарциссизма и невозможности быть любимой, когда сама явно отдавалась на все сто процентов. Нам Джуну ведь никто не нужен, он сам по себе, одинокий волк, воющий на такую же одинокую луну. Хонджун сжала пальцы в кулаки — сил и так нет в последнее время, пускай она всё выяснила, пускай она стала потихоньку обретать себя заново, но она не хотела никак взаимодействовать с обитателями дома.       Но демоны хотели говорить с ней.       Юнги часто наблюдал за девушкой из тени: смотрел, как она стояла рядом с кухонным столом и трясущимися руками делала себе чай, при этом брала абсолютно любую кружку, но не касалась личной, которую принёс Тэхён, сердито её отпихивала, а то и вовсе пилила взглядом, наблюдала каждый отпечаток, который оставался на матовой поверхности, а потом и вовсе отставляла от себя посуду. Исхудавшая, но вновь обретающая лицо, румяность, она привлекала внимание, и потому Юнги подошёл к ней однажды, касаясь плеча. Было видно, что девушка выправилась, выдохнула, стала самой собой, но не хотела, чтобы её касались, потому и отпрянула от холодных пальцев.       — Я думала, ты ко мне больше не подойдёшь, — сказала Хонджун и вновь посмотрела на серую кружку, а потом отвернулась. — А ты, оказывается, любишь вспоминать, кому из людей не помог.       — Ты снова пытаешься меня ужалить, хотя знаешь, что в этом нет смысла и я всё равно не отреагирую ни на единое твоё слово, — Юнги относился к словам Хонджун весьма философски, потому не обиделся и просто сел напротив. Её глаза, глаза маленького зверька, царапали зрачками демона, но он даже не отреагировал, просто уставился в ответ, потому что понимал — друг другу вред они не нанесут, не станут драться. Юнги был чрезмерно силён, Хонджун по сравнению с ним чрезвычайно слаба и проиграет в любом случае.       — Пытаюсь и всё понимаю. Но это уже как защитная реакция — кусать наперёд, потому что, если не начну, укусят меня достаточно сильно и больно, — Хонджун хмыкнула и вновь бросила взгляд на кружку, которую для неё украсил брат. — Тебе заварить чай или кофе? Непорядок, что оба сидим за столом и только я пью.       — Почему ты не пьёшь из своей кружки?       Тэхён рассказал отцу, сколько ему сил стоило пробраться в дом Хонджун, как там пахло ладаном и как в одиночестве сидел отец, который лишился двух прекрасных женщин в своей жизни разом. Он тихо сидел у алтаря, который организовал для жены и дочки — обе с улыбками на фотографиях, с чёрными лентами в самом углу, он и не надеялся больше найти Хонджун, не тешил себя иллюзиями и понимал, что она не вернётся. Тэхён чувствовал аромат скорби, что застыл в воздухе: он был тяжёлым, словно свечной дух, и едким, как дым. Господин Ким, отец Хонджун, сидел молча, слегка раскачивался, у него явно не было сил на что-либо, кроме бесконечной молитвы. Наверно, потому и жива осталась девушка, на голову которой свалилась гора трудностей: отец вымолил её из лап смерти и ужаса.       — Она не моя, — покачала головой Ким. — Эту кружку сделал Нам Джун, и я специально поставила её в дальний угол, чтобы не трогать, потому что никакой искренности в его поделке нет. Могу тебе в ней чай налить, чтобы не пропадала. Но так её стенки никогда не знали воды.       — Ты так говоришь, будто это имеет значение. Честно — не имеет, — покачал головой Юнги. — Имеет значение лишь то, как ты себя чувствуешь. Я пытаюсь проявить к тебе заботу, как это делают люди.       — То есть демоны на заботу не способны? — чайник оказался в руках Хонджун, и она всё же налила собеседнику чай. Юнги незамедлительно притянул к себе кружку и нахмурился, будто напряжённо о чём-то задумался. — Почему тогда Тэхён, будучи наполовину демоном, так сильно от тебя отличается?       — Мать его растила в религиозной среде, — ответил демон, — заставляла молиться, учила добродетели. Если посмотреть и сейчас, то можно часто заметить, что Тэхён молится. Ему это привычно, он так привык справляться со стрессом. Ну ты это и без меня знаешь, не так ли?       Свеча трескала — деревянный фитиль, чтоб его, Хонджун испугалась и посмотрела на яркий оранжевый огонёк, поднимающийся от разогретого воска на добрых два сантиметра. Юнги тоже уставился на огонь как на то, что его завораживает неимоверно, но погубит, если он прикоснётся. Демоны тоже могут гореть, и не только от любви, не только от желания, но и в агонии при смерти. Наклонившись, Мин одним движением губ задул свечу, ловя на себе взгляд Хонджун, не говорящий ни о чём хорошем. Он вздохнул, втянул аромат лайма, оставшийся от свечи, и взял крышку от неё, вскоре закручивая.       — Я не враг тебе, но и не друг. Я могу тебе дать совет, но только ты вправе думать, как им воспользоваться.       — Тогда скажи мне, что делать дальше. Точнее, посоветуй, — Хонджун поправила саму себя и улыбнулась. Да, может, будет проще, если ей скажут, ею начнут повелевать, как марионеткой. А может, Юнги и вовсе закроется, откажется с ней разговаривать, и только потом высунет нос из конуры и что-то пролает. Ей Юнги казался цепным псом Чонгука, который будто перестал явно перед ней мелькать, и оттого становилось неспокойно каждый раз, когда он её касался — такое складывалось ощущение, что это Чон трогает её холодными пальцами, которые никогда не согреются, и этот холод настолько сильно обжигал, что оставлял пятна на коже.       — Смириться — это самое основное, что ты должна сделать, — произнёс Юнги так, будто отмолил все грехи девушке. Она так и застыла со скрюченными пальцами и сжатыми плечами. — Смириться и просто ждать, когда тебе дадут право умереть.       — Всё сводится к смерти?       Условия, в которых жила сейчас Хонджун, не были чудовищными. Тэхён даже принёс ей так называемые подарки с поверхности, с улыбкой передал, не касаясь и кончиками пальцев, а потом ушёл, будто надолго. Хонджун краем уха, свернувшись калачиком на кровати в комнате, которая была холодной и мёртвой, слышала, что он разбирается там с чем-то важным, чем-то, что касается… её самой. Хотелось поскрестись пальцами по деревянной двери, попросить, чтобы к ней зашли, но она переборола себя, стиснула зубы, закрыла глаза и вскоре заснула. Её не трогали лишний раз, Чонгук перестал ходить рядом, то держа за плечо, то ругаясь, опуская какие-то комментарии касаемо её внешности, её тела. И жаловаться, желая смерти, бессмысленно, потому что люди и в худших условиях живут, и не возмущаются, и хотят продолжать жить, делая всё, чтобы улучшить жилищные условия.       — Ты не выберешься к людям, потому что не сможешь попросить прощения у брата, а он, я знаю, не станет тебя прощать. Он не из тех, кто просто опустит перед тобой голову и скажет, что всё это ошибка. Он скорее признает ошибкой тебя и добьёт окончательно, лишь бы ты никому ничего не сказала.       — Ты хорошо чувствуешь психологию людей, Юнги.       — Я просто хорошо чувствую людей, которые способны на чудовищные поступки. Ты совсем не знаешь своего старшего брата. В его силах и власти устроить третью мировую войну. Ты знаешь только одну сторону медали. Чонгук прознал о второй. А я просто специально для тебя всё сложил.       — Ты так говоришь, будто я не отличаюсь интеллектом, — сказала Хонджун и надула губы, а потом, слегка задумавшись, решила, что никому это не надо: ни ей, ни тем более Юнги. Он вообще плевать хотел на неё и на любые постигшие её неудачи. Мин лишь ухмыльнулся, отвёл взгляд, как недавно до этого сама девушка, а потом заглянул ей в глаза: — Но ты не хочешь сам в этом признаваться?       В воздухе разливалась вином опасность, и Хонджун покачала головой. Действительно, кто она и кто демоны, которые прожили на грешной земле и в аду намного больше лет, чем она сама? Она по сравнению с ними — пылинка на книжной полке бытия, она инструмент для того, чтобы не стало слишком скучно, а впоследствии — слишком плохо. Она же женщина, она и годна только для развлечения, явно же Юнги не думает о ней больше чем о куске мяса, который можно бросить собакам, перед этим с ним вдоволь наигравшись.       — Ты сама всё додумываешь прекрасно, — щипком по душе — Хонджун отпрянула совсем немного, сжалась, скукожилась до размеров крохотной молекулы, а потом постаралась выпрямиться. Не получилось. Что-то будто физически мешало, заставляло преклоняться перед Юнги. — Расслабься. На тебя очень плохо действует демоническое влияние. Поверь никому не будет хорошо, ни мне, ни тебе, если ты так и продолжишь слушаться меня во всём.       — Хорошо сказать — не слушать тебя, а ты попробуй сам, — произнесла Хонджун и всё же смогла чуть сильнее выпрямиться, а потом и вовсе сползти с табурета. По ногам поползли мурашки, пятки кольнуло, а потом девушка и вовсе отвернулась от демона, решив, что их разговор на этом окончен. Признаться, самому Юнги тоже хотелось с ней расстаться — он не понимал, почему подошёл к ней, заговорил, ведь до этого же и не были близки — не стоило начинать. — Я бы сказала, что тебе следует слушаться собственных советов, но не получится же, понимаешь?       — Надеюсь, ты сможешь послушать своё сердце в момент, когда это особо остро понадобится.       За спиной воцарилась тишина, Хонджун обернулась, но не заметила там никого. Где сидел Юнги, ничего не осталось, кроме рассосавшейся тени, что перестала быть чёрной и ушла в кожаную обивку насыщенного синего цвета. Девушка вздрогнула всем телом, а потом, оставив на столе кружку, которую ей подарил Нам Джун, ушла по коридору к лестнице, ведущей наверх. На ступенях расползалась вязкая тьма, ознаменовавшая приход Чонгука, и Ким подняла голову, будто бы надеясь, что эта тьма наконец засосёт её в себя, станет ею частью, а потом выплюнет где-нибудь… в родных объятиях матери. Или отца. Или Чимина.       Мама.       Чимин.       О мёртвых только хорошо, потому что иначе они не заслуживают. Ким возвела глаза к потолку, с губ сорвались беззвучные молитвы, а потом послышался стук где-то на краю сознания, будто справа, по лестнице, кто-то тяжело спускался, опираясь то ли на перила, то ли на трость. Хонджун подавила внутреннюю дрожь. Первое правило жизни с демонами: не бойся их, ведь они, истинные хищники, чувствуют страх. Второе правило: если слышишь что-то, что тебе потенциально кажется, игнорируй, потому что таким образом звук затихнет и перестанет казаться чем-то страшным. Пока кто-то не положит холодные влажные пальцы на плечо. Пока кто-то не шепнёт на ухо: «Бойся, Хонджун, ведь я тут». Пока кто-то с внешностью Чонгука не встанет напротив и молча не уставится прямо на неё.       Когда в подростковое время все девчонки в возрасте от двенадцати до восемнадцати зачитывались большим количеством любовного фэнтези, которое оседает сахарной ватой на пока что не сформированном мозге, Хонджун сознательно его избегала. Вампиры, оборотни и маги мало её интересовали в принципе, как и любой отрыв от реальности, а тему ангелов и демонов она сознательно старалась игнорировать, а когда ей советовали очередную рукопись, где слова «демон» и «секс» смешаны в единой позиции, где они пересекаются и богохульны по отношению друг к другу. Хонджун могла бы и сейчас быть девственницей, если бы не Чонгук. Потому что теперь и в её сознании слова «демон» и «секс» смешаны и проецируют на внутреннюю поверхность коры головного мозга воспоминания, которые Хонджун предпочла бы запереть на замок. А Чонгук, наоборот, их очень любит просматривать порой, и теперь, стоя позади девушки, что смотрела вперёд и ничего не видела — только напряжённо думала о чём-то, что демон постичь не мог, видел перед собой девушку, которую будто даже недавно нагнул. Которую испробовал самым первым и никому не отдаст, потому что так хотелось ему самому. И теперь Чонгук улыбался, видя, как мелко дрожат плечи девушки, как она боится обернуться, ведь знает — он за её спиной, а ещё ей не скрыться от него, как от судьбы.       Чонгук не Тэхён и никогда им не будет. Это Хонджун ещё будет просить прощения за то, что появилась на свет божий, что её брат настолько прогнил изнутри, а отец никак не смог повлиять на своего отпрыска. Будь Чонгук человеком!.. Но он не человек и никогда им не будет.       — И даже не обернёшься?       — А зачем мне оборачиваться, если я знаю, что ты не на плече даже, а за спиной? — Чонгук улыбнулся этой аналогии, подошёл ещё ближе и опустил нос к руке Хонджун. Она недавно мылась — взяла себя в руки, смогла встать под струи горячего душа и вымыться. Больше от неё не пахло грязью и кровью, теперь от неё пахло чистотой и лёгким страхом, что перекатывался бусинами по коже. Ничего лишнего. Только она, прерывистое дыхание и ощущение, что он сейчас набросится на неё, лишь бы огладить каждый участок кожи.       — Зачем мне быть на твоём плече, если я могу его ласкать? — лёгкий поцелуй остался клеймом, а Хонджун вздрогнула, но не обернулась. Чонгук решил не ждать её движений, просто возник прямо перед лицом, а потом увидел, что девушка отступила на шаг назад, а потом и вовсе приподняла руки в защитном жесте. — Странно, что когда я был позади, ты не волновалась так сильно. Страшно посмотреть своему страху в глаза?       Хонджун даже не стала отрицать — Чонгук действительно был её страхом, действительно вытворял с разумом такие вещи, что хотелось невольно опустить голову и не концентрировать внимание на его словах. Да, пугал, да, являлся страхом, да, залезал в голову, а ещё ей было настолько страшно смотреть ему в глаза, что подкашивались колени.       — Не страшно, но вдруг ты проклянешь, а я не успею ничего сказать? — Чонгук только ухмыльнулся, а потом покачал головой. — Так я и знала.       — Ты ничего не знаешь, Ким Хонджун.       Чонгук видел, как зарождалась вселенная: он старше неё, сначала был сгустком тёмной материи, энергии, что дрейфовала в бесконечном космосе, качался, словно в колыбели, а потом притянулся к зарождающейся Земле, как и многие другие сгустки, встал на неё нетвёрдо, неумело, не владея своим телом, а потом не увидел… ничего. Глубокую темноту и только льющийся с неба свет — звёзды, что покрывали небесный купол, что отражались на практически белой коже. Чонгук знал, в отличие от Хонджун, как красива планета, когда на ней нет людей, нет автомобилей, есть только первородная природа и спокойствие. Он пропустил этапы формирования земной коры: не было ни извержений вулканов, ни дождей, которые не прекращались столетия. Был лишь он сам по себе, огромные крылья, что появились внезапно, выросли, сломав кости спины, а потом научили с собой справляться.       Чонгук ушёл под землю, строить свой мир с многими другими демонами, как они себя называли, в то самое время, когда появились динозавры. Он пропустил метеорит, что уничтожил огромных ящеров, он пропустил появление людей, их развитие, но когда решил начать путешествовать, понял, что совсем не знает, как разговаривать с людьми так, чтобы они не понимали, кто он на самом деле. Именно он был одним из тех, после которых у людей поползли слухи о зле, они стали враждовать, идти друг на друга с войной и не щадить ни детей, ни женщин в борьбе за новые территории. Именно он был одним из тех, кто показывал людям фокусы, не заканчивающиеся ничем хорошим, именно он был одним из тех, кто посеял зерно страха в невинных сердцах.       И при этом он смотрел на Хонджун с превосходством, которое было ничем не скрыть, и испытывал при этом только презрение. Она могла бы и постесняться, и прикрыть глаза, а может, и вовсе уйти как можно скорее, а не смотреть на лестницу, не смея и шага по ней ступить. Им не стоило сейчас пересекаться, им не стоило вставать друг напротив друга, потому что это опасно как для Чонгука, так и для Хонджун, что хотела отступить на шаг, но при этом не могла пошевелиться.       Может, и взглянуть своему страху в лицо, чтобы окончательно сойти с ума?       Хонджун подняла голову — но ничего не нашла в глазах Чонгука. Его небесные звёзды никогда и не зажигались, они только поглощали любой свет, что проникал внутрь. И поглотят Хонджун в следующий раз, как только она попробует с ним поговорить.       — Беги от меня, — сказал демон тихо, и Хонджун сделала шаг по направлению к лестнице, намереваясь пройти мимо, исполнить желание демона, который, вопреки самому себе, перехватил девушку за локоть и втянул воздух носом рядом с её плечом. Рядом с плечом, которое он проклял касанием своих губ. — Беги — это не значит иди, да побыстрее, это значит пускайся бегом по коридору, по лестнице, беги так, будто тебя сейчас убьют, растерзают твой труп. Беги так, как никогда раньше, Ким Хонджун.       Атмосфера начала сгущаться, стала напоминать вату, которую в детстве прикладываешь к ранке, чтобы не текла кровь. У Хонджун заложило в ушах, она открыла рот, чтобы вдохнуть побольше воздуха, но не хватало кислорода — она поняла, что начало происходить что-то страшное, потому что всё внутри и снаружи сжалось, потом разорвалось, взорвалось, все кости будто разом выкрутило не только у Чонгука, но и у Хонджун, что прислонила ко рту ладонь — её резко затошнило. А Чонгук начал меняться.       — Беги, потому что если я догоню, то тебе придётся признать поражение.       Или же ему самому придётся признать поражение.       В Чонгуке сначала незаметно начало что-то меняться: поплыли черты лица, заостряясь, а в глазах чёрный цвет укоренил свои права над всеми остальными. На выдохе Хонджун наблюдала, как зрачок затапливал, словно вода, весь белок, делая всю глазную впадину чёрной. Демон не моргал, даже не дёргал веками, взгляд застыл холодным клеймом на лице Хонджун. Она застыла, словно заяц, увидевший хищника, повела бровью, щека дёрнулась, да и тело среагировало только страхом и отсутствием принятия. Её мотнуло в сторону, но Чонгук держал крепко, заставил смотреть прямо на себя и чувствовать промерзающий до основания черепа и тазовых костей оттенок ужаса. Не того ужаса, когда смотришь фильм ужасов а когда по-настоящему боишься божество, зная, насколько оно опасно и кровожадно, знаешь, что не способен на жалость и сделает больно в тот момент, когда не ожидаешь. Словно змея, выжидающая момента, когда можно ужалить. Словно он уже готов вцепиться несуществующими клыками.       Свеча задута — света нет, зато есть страх, пробирающий до дрожи во всех конечностях сразу.       — Беги.       Хонджун сорвалась с места, вырывая свою руку из мучительных объятий, будто её объяли ветки. Она схватилась пальцами за перила, вынося тело вперёд, ноги сами побежали вверх по ступеням, но никакой истерики, что могла затопить, не было. Только холодный ужас, который не позволил обернуться даже тогда, когда девушка поворачивала на лестничном пролёте, чтобы устремиться вверх. Но и там её ждал сюрприз — подняв взор, увидела чёрную, как дыра в пространстве, тень Чонгука, возвышающуюся на площадке второго этажа. Нога запнулась о ступень, рука соскользнула, но успела удержаться за хлипкие балясины, что натужно скрипнули и чуть потянулись к Ким. Охнув, Джун отвернулась и поспешила вниз.       Первый этаж был чистым.       Хонджун побежала по ковру, ловя ногами холод, но поняла, что коридор растягивается, вытягивается, как кишечник кашалота, образуя в самом конце провал с затягивающим ветром. Девушка остановилась: позади стоял демон, зная, что она может броситься назад, в его объятия, а впереди — чёрная дыра, выход прямо в открытый космос. Она уже чувствовала шёпот далёких звёзд, слышала надрывные слова смерти, а справа показалась дверь.       Выход.       Хонджун несколько раз выходила на крыльцо, стояла на скрипуче-стонущих досках и пыталась дышать без боли в груди. Воздух был здесь каким-то пыльным, накалённым, и это чувствовалось лишь за пределами дома. Говорят, что в Раю жарче, чем в Аду, но почему тогда и здесь невозможно дышать не через раз? И Хонджун устремилась к двери, цепляясь за ручку, а потом и распахнула её наружу, впуская в прихожую красноватый песок и пыль.       А на улице была буря.       Хонджун схватилась за столб крыльца, волосы взметнулись, когда глаза устремились к небу: алое, похожее на одну большую зияющую рану, оно вызывало лишь тревожные ощущения, а та злость, то отсутствие любви к человеку в принципе, что стояло за спиной, лишь подталкивало к буре. Ветер нещадно хлестал по щекам, рвал одежду, гнал вперёд, как бы показывая, что с этого крыльца надо как можно скорее убраться. И Хонджун отпустила столбик крыльца.       — Нет, не туда.       Чонгук обхватил девушку поперёк груди, прижав к себе, заставив ветер обходить их, словно проклятых, стороной, и Хонджун подняла голову, видя, как перестало деформироваться лицо демона, как краски вернулись глазам, как он зажмурился, выдыхая через зубы, а потом с силой пихнул её в сторону двери, заставляя пройти внутрь. Он поймал её — факт, но сам решил приблизить этот момент, чтобы Джун не бежала навстречу буре и потом не пожалела о том, что не смогла спастись. Чонгук не понаслышке знал, что происходит с людьми, когда они оказываются во власти адской стихии — их разрывает пополам, и только для людей безопасно находиться внутри стихии, потому что они — часть её. Чонгук часть этого песка так же, как и Юнги, и на часть совсем Тэхён.       — Там небезопасно, почему ты всегда выбираешь способ самоубийства, вместо того чтобы просто поиграть? — голос Чонгука распространялся по всей черепной коробке, эхом прошёлся по слизистым, и Хонджун подняла на него глаза. У него было нормальное лицо, без своеобразной маски, что больше пугала, чем заставляла интересоваться, что с ним происходит. Хонджун незаметно выдохнула, поняв, что даже пространство вернулось в свой первозданный вид, перестало искажаться, появился свет и даже будто какой-никакой уют, что совсем было не свойственно коридорам.       — Я понимаю, когда твои игры переходят грань жестокости, потому и убежала при первой же возможности туда, где, возможно, безопаснее, — Чонугк на это выдохнул через зубы и покачала головой. — Я думала, что лучше всего быть на улице — вдруг там твоя магия не распространяется.       — Я не могу управлять стихией, которую создали ещё в самом начале потехи ради, чтобы не только встречать и провожать рассветы и закаты, а ещё и смотреть на что-то ещё, что может потрясти до глубины души. Пускай душ у нас самих и нет, но мы готовы пугать смертных, что сюда по своей или же нет воле проникли сюда, таким зрелищем. Вы всегда бежите от торнадо, цунами и землетрясений. А тут бежать некуда — если буря почувствует, что человек на улице, она помчится прямо к нему.       — То есть ты меня спас?       — То есть я тебя спас.       И в словах Чонгука не было никакого бахвальства — спокойствие, без ехидности, вдох на выдох даёт понимание, что он, возможно, действительно сейчас с ней искренен, как никогда раньше. Хонджун зарылась пальцами в густоту своих волос, выдохнула в такт дыхания демона, а потом покачала головой. Даже не верится, что такое произошло. Даже не верится, что он решил не отдать её на растерзание бури, а заступиться.       — Спас, потому что только я на завтрак, обед и ужин буду есть твою душу, остальные не должны даже касаться её своими грязными руками и глазами, — Хонджун выдохнула через зубы на эти слова. Ничего светлого нет в демоне, который никогда не собирался даже отдалённо походить на хорошего. — Я запрещаю другим заключать с тобой сделки. Я запрещаю тебе даже думать о том, что ты можешь хоть с кем-то заключить сделку на душу, потому что твоя душа принадлежит мне и только мне, поняла? И ты принадлежишь только мне.       А что сказать Хонджун? Она давно не принадлежит ни жениху, ни богу, и тот и тот оставили её, как только Чонгук стал шептать ей на ухо соблазнительные слова во время свадьбы. И ведь она не думала, что жизнь повернётся именно так, не думала, что придётся терпеть выходки демона, его прикосновения, бояться его, убегать, а потом быть пойманной, как котёнок, за шкирку, чтобы он сказал, что она буквально вещь. Нет, не вещь на самом деле, но Хонджун таковой только и чувствует себя каждый раз, когда он её касается.       — Я тебя поняла, — сказала Хонджун и выдохнула — сложно, очень сложно, очень плохо, хотелось сказать, что нет, не поняла, нужно повторение и как минимум закрепление, как в школе, но на выдохе поняла, что надо себя остановить. Она ничего не добьётся истериками, её учили спокойствию в любых ситуациях, пускай данная под протокол не подходит. — Я не буду ни к кому подходить.       — Иначе будет наказание.       — Я не буду ни к кому подходить, иначе буду наказана, — проговорила Хонджун, будто молитву, и послушно опустила голову, словно в храме. Только волосы не покрыты, только ужас в глубине души, а не почитание божества, что укусит. — Я понимаю всё. И со всем согласна.       — Ты хочешь заключить контракт — что ж, я тебя понимаю. Но если ты увидишь, в каком виде я заключаю контракты с девушками, не испугаешься ли? Не посею ли зерно сомнений?       Хонджун не собиралась заключать никаких контрактов, не собиралась ничего просить, но не смогла удержаться — посмотрела в глаза демона, в его засасывающее всё живое дыры и улыбнулась. А испугается ли, как минут пятнадцать назад, когда пыталась убежать от него, побежав по лестнице? Поднимется ли волной страх, ужас? Интерес брал верх.       — Не посеешь, — проговорила она. — Или, если посеешь, я смогу отказаться.       Пускай и видно по глазам Чонгука, что отказ от сделки не предусмотрен — демон всё равно возьмёт своё.       Лицо поплыло, заострилось, как тогда, но не только оно — все тени позади Чонгука выросли, отбросились на окна, а тишину, сотрясаемую лишь воем бури, прорезал треск костей. Демон даже не поморщился, когда из спины вылезли огромные крылья, покрытые чёрными перьями, с заострёнными когтями в районе плеч. Они расправились, величественные, грациозные, и вид крыльев чуть успокоил девушку — их даже захотелось коснуться, тронуть их, удивиться мягкости. Но ветер, образовавшийся от них, оцарапал щёку и заставил отступить.       Но теперь Хонджун не боялась — страха, что сейчас ей навредят, не осталось, осталось лишь понимание: демон, испещрённый чёрными венами, с такими же чёрными глазами, в которых утопало не только солнце, но и вся земля разом, с крыльями, что величественно сложились за спиной, был таким же, как и любой травмированный человек. Он просто обезображенный человек, которому не хватает…       Любви.       Хонджун улыбнулась — а ведь таким же обезображенным был и её старший брат, имеющий чрезвычайно много секретов, так ещё и повесивший себе на шею убийства. Её жениха, их матери, её самой в мире живых. Да, Хонджун осознавала, что, скорее всего, уже умерла для того света, не сможет вернуться, не сможет жить, и не станет заключать сделку с Чонгуком, чтобы в последний раз насладиться солнцем и умереть. Она просто… простит своего брата. Мысленно, но сможет, не взглянув ему в глаза, даже не поведя бровью, просто скажет, что так и должно быть.       Она должна была пройти через ад, чтобы осознать собственную ценность.       — Если будешь говорить с Нам Джуном, скажи, что я его прощаю, — Чонгук отступил на шаг, услышав эти слова, встряхну головой. Сквозь лоб проросли рога — витые, с символами, высеченными, будто заклинания, и он посмотрел на Хонджун, что выглядела слишком одухотворённой для девушки, которая смотрит на демона в его истинном обличье. — Это не сделка, никак нет. Это просьба.       — Ты хоть понимаешь, что сейчас творишь? — голос Чонгука распался на тысячи полутонов, став одновременно и низким, и высоким, словно хор был заключён в одном горле. — Ты понимаешь, что ты просишь?       — Но я же не сказала, что мы заключаем сделку — ты сам это сказал. Но без моего согласия я не могу отдать тебе душу, а ты не можешь забрать её насильно, — улыбка девушки стала шире, а потом она запрокинула голову, рассмеявшись, словно безумная. — Ты сам знаешь, что я не буду упрашивать тебя забрать мою душу. А вот попросить донести весточку могу, ибо это ничего не стоит.       Чонгук отступил ещё раз. Черты лица его поплыли, возвращаясь в изначальное состояние. Да, может, этот смех — из-за страха, из-за того, что каждый человек, находящийся в аду достаточно долго, становится безумным. Но самая главная мысль прошила его, словно игла ткань: Хонджун могла перестать его бояться, потому что знала, что он в любом случае спасёт её. Она знала, что он не хочет её потерять.       И это осознание заставило его содрогнуться. Потому что если начинает бояться демон — это значит, что он становится слабее.