Эпилог

      Гримуар жёг руку и грудь, а ноги уже устали идти вперёд и только вперёд — воля свыше запретила ему пользоваться общественным транспортом. Она двигала его только вперёд, навстречу своей судьбе.       Навстречу младшей сестре.       Над Нам Джуном, кажется, посмеялся весь мир, заставил его прогнуть спину и показал, где его место. А место его — рядом с сестрой, штабелем в деревянной коробке, зарытой в двух метрах под ногами. Даже не с матерью — осталось только стучаться в стенку гроба, прося простить. Прося свободы.       Ночью ему снилась Хонджун, прижимающая к груди новорождённого ребёнка, смотрящая на брата как на животное, которое укусит её, изобьёт. В тот день, кажется, Нам Джун и осознал всё, осознал весь ужас, который покрывал сестру с головы до ног, осознал, что был чудовищем для неё всё это время, и понял, что не достоин даже её прощения.       Но попытаться ведь стоит, не правда ли?       Он не принёс ничего на кладбище, кроме себя и книги. Просто свалился напротив могилы, будто бы не мог удержать на ногах собственное тело, и посмотрел на фотографию, которую установили на памятнике.       Хонджун на ней была изображена с улыбкой незадолго до сорванной свадьбы. В её глазах светилось счастье, руки прятались за пределами фотографии, а волосы развевались в стороны, будто на ветру. И кажется, ничего прекраснее неё в тот момент и не было. В чертах на фотографии навсегда остались любовь, ласка и счастье. Именно такой Хонджун запомнили и её отец, и родители Чимина.       — Прости…       Эти слова вырывались из самой сути, из глубины души мужчины, который больше ничего не мог сказать, больше ничего не мог придумать. Ничего не лезло в голову, кроме извинений, но это казалось банальным, ненастоящим. Набежала туча, бросив тень на надгробие сестры — она будто нахмурилась, собираясь отчитывать своего оппу, и Нам Джун испугался.       Как давно он был сильным, чтобы вот так вот запросто сломаться от единственной мысли, что на его голову сейчас же свалятся все казни египетские. Он же не заслужил, да? Он не мог заслужить этот гнев.       Он же встал на путь искупления.       — Я понимаю, я плохой человек, настолько плохой, что мне нет прощения, — Нам Джун сложил молитвенно руки у груди и поклонился. В самый первый и в последний раз поклонился сестре, с лица которой сбежала туча — появилось солнце. — Мне нет прощения от матери, мне нет прощения от тебя. Скажи, Хонджун… посмотришь ли ты на меня когда-нибудь без презрения и холодного ужаса?.. Я всё осознал. И я хочу… я хочу…       Он не успел договорить — грянул гром, ударила молния, рассекая горизонт надвое, и Нам Джун прикрыл голову ладонями, роняя гримуар в грязь. Книге всё нипочём: она лишь впитала в себя влагу, словно губка, и Ким даже не отряхнул её, положил на могилу Хонджун, чувствуя всё нарастающий ужас.       — Я знаю, что можно воскрешать мёртвых, я знаю, что я могу попросить тебя просто убить меня — а потом ты и сама развеешься пеплом, но я знаю, что ты не хочешь меня убивать. Родители воспитали тебя по-другому, ты не такая, как я, — пустился в рассуждения Нам Джун и даже успел выдохнуть, успокоиться.       Только начиналась гроза — даже мужчина, погрязший в магии, одной ногой будучи в могиле, знал, что нет ничего хуже грозы, когда ты сам находишься на кладбище. Оно же не защитит, не станет местом силы, не будет молчаливо охранять тебя так же, как своих мертвецов, ласково обнимая отравленными трупными ядами земельными руками.       Чтобы быть под защитой кладбища, надо самому умереть.       — Ты намного лучше, Хонджун.       Новый раскат грома заставил спину Нам Джуна прогнуться — он поклонился могиле сестры, зажмурился, понимая, что не может разогнуться. Это кладбище заставило его согнуться. Это деревья, окружавшие его, хлестанули по лопаткам, по хребту, заставили охнуть и закрыть глаза. Это не его воля.       Но так правильно. Сама природа на стороне Хонджун. А на стороне Нам Джуна никого нет.       Ему указано его место. Остальное он должен сделать сам.       — Я принёс книгу, чтобы ты дала мне знак, что делать — попытаться тебя воскресить, чтобы ты мне отомстила, или же сказала приготовить яд, чтобы его выпить и умереть, или что? Я не понимаю, — Нам Джун прикрыл глаза, стараясь прислушаться к тому, что происходит внутри, но там всё молчало. Души его больше не существует в груди. Душа его навеки поглощена Чонгуком.       Лишь ветер, свистящий, режущий, будто скальпелем, кожу и заставляющий полы одежды подниматься, шептал одно: «Попроси её воскреснуть».       Сделай так, чтобы она жива — и прими смерть от её белых рук.       Нам Джун сидел в грязи и слышал, как за спиной раздаются шаги. С каждым раскатом грома звук только увеличивался, нарастал, бил в уши, словно набат, а потом мужчина почувствовал, как его плеча коснулась тонкая женская, почти полупрозрачная, ладонь.       Он не дрожал, никак не показывал страха, не думал даже, что это может быть опасно, только прикрыл глаза и потянулся к ладони, накрывая её своей. Почти ощутимая, человеческая, но холодная, будто человек, а именно женщина, долго стоял на холоде и не мог согреться. При этом рука не была ласковой, она твёрдо держала плечо, будто старалась зафиксировать Нам Джуна на месте, и он понял, кто стоит за ним.       Это пришла сестра.       Каждый человек, владеющий гримуаром, нет-нет да и мог призвать с той стороны человека будто то в телесном или внетелесном воплощении. Нам Джун повторял про себя заветные слова, пускай не пускал кровь, не ваял из грязи под ногами куклу, чтобы затем наделить её чертами сестры, тем не менее она пришла. Тем не менее она к нему прикоснулась и даже сжала плечо.       Тем не менее она молчала и знала, если брат повернётся — призрак растает, словно дымка перед рассветом.       — Я прошу тебя об одном: если ты хочешь меня убить, то сделай это быстро, сделай так, чтобы я как можно скорее умер и освободил этот мир от себя, — сказал Нам Джун, молитвенно сложив руки. На фотографию вновь набежала тень — видимо, Хонджун была не согласна с его просьбой.       Она готова была подарить ему смерть, только медленную. Такую, какую он точно заслуживает.       — Ты всегда любил только себя, — донёсся до Нам Джуна голос родной сестры. — Я не позволю тебе умереть в любви к себе. Ты будешь мучиться. Весь ад, что прожила я, весь ад, что окружал меня, будет в тебе. В одном тебе. Представляешь, сколько это негатива? Представляешь, сколько это эмоций и чувств? Нет, ты не представляешь, оппа. Долгое время я пыталась понять, кто меня проклял. Чонгук сказал, что как только я добьюсь прощения, то смогу вернуться к обычной жизни. Но я знала, что ты меня не простишь за грех, который я не совершала. И почему я должна тебя прощать и дарить умиротворение?       — Тебя закалило всё то, что с тобой произошло.       — Именно так, оппа.       Руки Хонджун нетерпеливо сжали шею брата, слегка надавили и стали кольцом, что охватывало всё от адамова яблока и до затылка. Нам Джун закрыл глаза.       — Я думала, что я тебя боюсь, но знаешь, Нам Джун, — Хонджун ещё сжала пальцы, — моя любовь к тебе связана со страхом. И может, даже хорошо, что я прошла ад. Потому что я больше не боюсь. Ни тебя, ни кого бы то ни было ещё.       Её руки стали удавкой, которая захлестнулась и завязалась в узел, заставив голову Нам Джуна уйти назад. Спазм и давление вырвали хрип изо рта человека, которого таковым нельзя было назвать, но он не открыл глаз, покорно принимая смерть.       Но Хонджун не собиралась его убивать.       Она отпустила ладони и слышала долгий кашель брата, говорящий об одном — он почти задохнулся. Он почти ощутил то, что ощущала сама Хонджун, когда разбивалась о скалы и видела агонию демона, что хотел её защитить. Она преисполнилась жестокости, когда ребёнок вылетел из её чрева, когда он беспомощно пытался выжить и в итоге не смог.       Пускай к ребёнку, существу, она не испытывала того же самого, что испытывала к Нам Джуну.       Хонджун ударила брата — ещё раз и ещё, вкладывая больше силы, ломая ему кости, разрывая мышцы. Она целенаправленно била по слабым местам, по связкам, лила слёзы и с каждым мгновением всё больше ощущала свою телесность, понимая, что секунды её пребывания на земле сочтены и она не сможет отомстить полностью.       Её выдернули из колыбели мира, заставив принять былой любимый облик, и она не сможет туда вернуться. Она останется несчастным призраком, привязанным к своей могиле и к брату, который скоро умрёт. Она мстила за дни, проведённые в аду. Она мстила за свой покой, которого никогда не будет.       — Я думала, я упокоилась с миром, я думала, что смогу переродиться, но ты снова решил всё за меня, — в слезах воскликнула Хонджун и нанесла удар — полусмертельный, потому что Нам Джун снова захрипел и повалился носом вниз на кладбищенскую землю. Дождь барабанил по его плечам — и это были самые ласковые прикосновения со времён детства, когда его по голове гладила мама. А за спиной его плакала сестра, не могущая справиться со своими чувствами. — Ты лишил меня покоя! Только меня закопали. Только меня отпустили. А ты решил меня задержать! Прав был Тэхён, ты — чудовище, Ким Нам Джун.       «От тебя покоя даже после смерти нет».       Хонджун встала на колени и сунула полупрозрачную руку прямо в спину старшего брата, с какими-то нервными движениями шарясь по всем внутренностям, находя то, что искала. Всё это время Нам Джун раскачивался, не мог даже вздохнуть, его лицо становилось багровым, а глаза закатывались.       Он умирал. Тихо. Неотвратимо. Без шума.       — Я нашла. И я очень надеюсь, что ты не переродишься.       Хонджун крепко сжала сердце Нам Джуна, зажмурившись. По её щекам прокатились невидимые слёзы, её руки тряслись, но она продолжала сжимать важный орган, оставляя его без питания кровью. Она сбила ритм, разорвала важные вены ногтями, искромсала сердце изнутри, словно кошка, которая наконец дорвалась до любимой игрушки, и прижалась к спине брата лицом.       — Я думала, что посредством свадьбы мы сблизимся. Что ты перестанешь на меня злиться, вести себя так, будто я для тебя никто. Я думала, что это будет возможно в кои-то веки. Прости, что была такой наивной. Прости, что думала, будто ты изменился с детства.       — Прости меня… Хонджун… — из последних сил сказал Нам Джун.       Но он так никогда и не услышит прощения сестры.       Нам Джун обмяк прямо на могиле, спиной к дождю и грозе, спиной к Хонджун, что плакала, растворяясь в темноте ночи и в последний раз глядя на мир перед собой. Она никогда не вернётся сюда даже в качестве нового человека. Она никогда не будет больше заново учиться говорить, бегать, не станет обучаться в школе и университете, не найдёт того самого человека и не воспитает детей.       Спокойствие ей даже не будет сниться.       — Я прощаю Чонгука, — произнесла девушка, всхлипывая и подавляя внутреннее желание в последний раз ударить Нам Джуна, — но я не прощаю тебя. Будь ты проклят со своей завистью. Будь ты проклят навечно, брат.       И Хонджун растворилась в небытии, там, где она и проведёт целую вечность.