Глава 15

      Тэхён отсчитывал, сколько раз маятник на часах качнётся в правую сторону, прежде чем Юнги поймёт, что всё-таки надо пойти к обрыву, посмотреть, вытащить. Он сам находился в прострации, смотрел в одну точку, не мог даже рук поднять, а потом взглянул на сына, сидящего в точно такой же позе, с точно таким же обречённым выражением лица. Часы продолжали тикать.       — Их надо найти, — сказал Юнги.       Смерть каждого демона заставляет застывать всё, что осталось так или иначе внутри, потому что за много лет любой демон может стать намного человечнее. Юнги особо остро чувствовал потерю Чонгука: что-то оборвалось внутри, когда друг закрыл глаза в последний раз, прижав к груди тонкую фигуру Хонджун. Он уже терял однажды родное существо и никогда больше не перепутает это чувство. Он не перепутает потерю с банальным голодом, холодом или раздражённостью.       — Ты думаешь, от них что-то ещё осталось? — спросил Тэхён. Он сам, если честно, был не уверен, что даже если они спустятся в ущелье, уцелеют, но отец встал со стула и расправил крылья.       Кожа на крыльях Юнги была дряблой, вся в морщинках. Он давно не летал, давно не расправлял кости, потому что не хотел, не страдал от отсутствия полётов и предпочитал передвигаться ногами или в виде чёрного дыма. Полёты были не для него, хотя во времена сотворения земли он передвигался только ими.       А Тэхён вообще не умел летать, потому что у него не было крыльев.       — Может, и не осталось, но поднять на поверхность и достойно с ними проститься мы обязаны.       Тэхён опустил голову. Достойное прощение — это сложно. Хонджун была верующей до конца, пусть и понимала, что её слышат лишь живущие поблизости демоны. Ей было бы, возможно, важно, чтобы ей шепнули пару ласковых слов на ушко, чтобы погладили по голове и сказали, что она упокоится с миром. Но она, считай, самоубийца.       И упокоиться с миром она никак не сможет.       — Пошли. Будешь помогать мне нести их, потому что вылететь с телами из ущелья я могу, а дальше мне понадобится помощь, — сказал Юнги. Крылья слегка сложились за его спиной, и демон вышел из дома, щурясь и всматриваясь в горизонт.       Кругом царило безмолвие.       Ночь вошла в свои права так же резко, как резко в аду поднимается своеобразное солнце, готовое спалить не только грешников, но и самих демонов. Сам мир будто хочет их убить, выталкивает на поверхность, туда, где больше людей, где природа им тоже не радуется, но и не возникает лишний раз. Юнги ступал по песку, что жёг ноги, Тэхён молчаливой тенью следовал за ним.       — У неё были все причины, чтобы это совершить, — нарушил молчание Юнги, через плечо оглянувшись на сына. Тэхён, до того времени смотревший себе под ноги, посмотрел на отца. А в глазах его такая тоска, что Юнги стало ясно — Тэхён себе не простит смерти Хонджун. — Она решила, что ей будет так проще, потому что знала, что ребёнок сожрёт её. Он не плод любви, по крайней мере, не той любви, о которой все говорят. Её бы просто не стало в момент родов. А стоит ли жить в таком ожидании смерти?       — Она выбрала не ждать — она выбрала себя, — сказал Тэхён и прочистил горло. Оно пересохло — дома он даже не успел выпить воды, чтобы прийти в норму. — Не думал об этом? Она человек. Она женщина. Она испугалась. И мы не можем её винить за выбор, который она сделала.       — Я её не виню. Я её понимаю и принимаю.       «Принимаю».       Хонджун не нужно было принятие, ей не нужно было, чтобы кто-то ей понимал. Тэхён понимал — ею двигал страх, всеобъемлющий, чисто человеческий, она знала, что если упадёт со скалы, то мучиться особо сильно не будет, как во время беременности и родов. Знала, что в убитом теле не станет развиваться младенец, его вытолкнут трупные газы естественным путём, уже мёртвого, не пригодного к оживлению. На этапе эмбриона все дети одинаковые — и у демонов тоже. И ни один ребёнок в животе не сможет выжить, если мать отошла в мир иной.       Тэхён аккуратно спускался по скалам, хватаясь за них так, что они вот-вот были готовы выскользнуть у него из-под рук. Юнги перебирался короткими перелётами, обязательно ожидая сына, смотря, страхуя. У Тэхёна пускай и не было крыльев, зато имелась ловкость, необходимая для подобного рода существ. Только один раз он чуть не сорвался, но отец был наготове, подхватил, опустил — и они стали отдыхать чаще, пока не добрались за пару часов до самого дна ущелья, скрытого от остальных существ сверху туманов.       Найти тела оказалось целым испытанием, борьбой с кустарниками, непониманием и прислушиванием к природе, которая отличалась сегодня молчаливым присутствием, будто на похоронах. Тэхён вновь следовал за отцом, словно привязанный, и не мог сам определить, в какой стороне лежат Хонджун и Чонгук. Не мог понять, как их вообще следовало искать, даже запах крови не доносился до его чувствительного носа, и он бы сам отчаялся, как Юнги рванул вперёд.       — Отец!       Но демон скрылся в ближайших колючих кустах, и Тэхёну пришлось следовать за ним туда же, чувствуя, как на лице рвётся кожа и тонкие алые струйки скатываются, будто кубарем, вниз, к самому подбородку.       Первое, что заметил Тэхён в узком пространстве между двумя скалами — изломанные, вывернутые, словно у балерины, ноги, будто висящие в воздухе. Это была Хонджун — сто процентов, потому что именно её обувь, порванная, грязная, потерявшая всякий вид, виднелась на стопе. Дальше следовала одежда — такая же изорванная, будто её кромсали когтями дикие звери. Следом — руки, что-то отчаянно прижимавшие к себе. А затем показалось лицо.       Умиротворённое лицо.       Хонджун прижимала к груди голый чёрный череп, на котором выбили, будто молоточком, на непонятном языке ничего для Тэхёна не значащие слова. Торс девушки покрывали кожистые остатки будто бы демонических крыльев, а потом Юнги перестал смотреть — Юнги упал на колени и склонил голову к самой земле.       — Извините, что я вас не уберёг…       Прямо под телом, на земле, лежал маленький недоношенный ребёнок, который будто мог жить ещё некоторое время без пуповины матери. Он не делал первый вдох, на лице, пока полностью не сформировавшемся, застыло умиротворение, как и у его матери, он будто знал, что это счастье — быть не родившимся там, где его не ждали, и он, дитя без души, умер, понимая, что станет обузой и для отца, и для матери.       — А где Чонгук? — в горле пересохло, но Тэхён всё же задал этот вопрос, леденея от ужаса.       Только сейчас до него дошло, что всё вокруг было в крови: ноги, руки, лицо Хонджун, существо, что вывалилось из её влагалища, даже череп был в кровавых ошмётках и отпечатках. Его повело в сторону, Тэхён схватился за камень и выдохнул, но тошнота всё равно волной пронеслась по желудку и устремилась к горлу. Тем более когда Юнги поднялся с колен и обхватил череп в руках Хонджун руками, полудемон почувствовал нечто, что заставило даже его отца напрячь мускулы.       Хонджун не хотела отпускать череп даже после смерти.       — Вот он — Чонгук.       Тот самый череп, что до этого сжимала в мёртвых руках Хонджун, оказался черепом Чонгука, демона, который никогда не думал, что встретит свою смерть в объятиях девушки, которую полюбил. И которая так и не смогла полюбить его.       Юнги снова опустился на колени, но в этот раз для того, чтобы что-то зашептать над эмбрионом без пуповины, а затем поместить его в будто бы выскобленный изнутри череп. От слов, что он произносил, у Тэхёна закружилась голова, что даже пришлось вновь опереться о скалу и представить, что всё хорошо и Хонджун не находится здесь, в узком ущелье, изломанная, изорванная, сбросившая бремя с души и плеч, а она дома, кутается в одеяло перед камином и сетует на то, что стало слишком холодно.       Да пусть она ругается с самим Тэхёном, словно он во всём виноват — лишь бы была живой.       — Возьми Хонджун на руки. Я вынесу сначала из ущелья Чонгука и его ребёнка. А потом Хонджун. Последним покинешь ущелье ты сам, — сказал Юнги, морщась от скорби.       Тэхён остался один в тишине, как только смог вынуть тело Хонджун из узкого пространства между скалами. Затылок оказался пробит, именно из него хлестала кровь, что окропила собой всё пространство под девушкой. Тэхён некоторое время смотрел на умиротворённое лицо, а потом прижал щёку к холодной груди, зажмурившись.       Как же всё так получилось?       Юнги неслышно опустился сзади, оставив череп с вытолкнутым из чрева матери эмбрионом наверху. Всё равно никто не позарится — падаль не едят в этих местах. Тут охотятся за энергией, а не за телом, за душой, а не за разумом. Некоторое время Юнги стоял позади сына, прижимающегося к себе изломанное тело девушки, а потом откашлялся:       — Тебе тяжело, я понимаю, но не стоит скорбеть по человеку, который не мог ответить тебе взаимностью. Давай просто вынесем её отсюда. Мы с ней больше никогда не встретимся, но я уверен, что она скажет тебе спасибо за это…       — Папа, я не могу это всё принять…       Кажется, это был первый раз, когда Тэхён назвал Юнги папой. Не отцом, ни кем-либо ещё, а именно папой — ласково, нежно, в момент уязвимости, когда он держал, прижимая к себе, окровавленное тело Хонджун. Плечи Юнги опустились, он сам будто сдулся, скукожился, сгорбился, будто тяжесть прожитых вечностей отразилась на всём теле, и он взглянул на сына так, как никогда раньше.       С пониманием.       — Я понимаю, — произнёс вслух, улыбаясь надорвано, будто у него всё ещё остались силы. А их уже давно не осталось. — Давай я возьму её. Мы похороним её с тобой, как только это станет возможным.       — Мы похороним её на поверхности, на земле? — спросил Тэхён, чувствуя, что по лицу текут слёзы. Юнги кивнул, отворачиваясь от сына с телом Хонджун на руках. — Дай обещание… пожалуйста.       — Я обещаю, Тэхён, что мы похороним Хонджун на поверхности рядом с её матерью и возлюбленным. Контракт между Чонгуком и Нам Джуном разорван из-за смерти Чонгука. Теперь её тело можно отдать земле.       Лёгкий шорох — и Юнги вылетел из тесного ущелья, оставив сына наедине с собой, своими мыслями и ужасом, что перетирал кости в муку. Тэхёна тошнило от ужаса, он ходил от одной отвесной скалы к другой, а это буквально шаг, и не мог найти спокойствия. Его страшило лицо Хонджун, спокойное, словно она наконец получила то, что хотела, его страшило её тело, пробитое в нескольких местах, и молчание, что окутывало всё вокруг. От этого молчания становилось жутко, некомфортно и настолько отвратительно, что Тэхён осел на землю и уткнулся носом в колени.       Хонджун была хорошим человеком. Хорошей девушкой. Пускай так думает только сам Тэхён, но он не видел в ней ничего плохого, ничего паршивого, того, что заставило бы его отвернуться. Обычная женщина. Такая, как и должна быть.       Но пустота разрасталась внутри.       Руки Юнги обхватили Тэхёна, он прижался к отцовскому плечу и ощутил себя совсем маленьким, таким, что его можно схватить на руки, унести на небо и там оставить жить. Только когда ноги коснулись песка, а глаза наконец увидели тело Хонджун, всё такое же изломанное, не ожившее, Тэхён понял, что он на поверхности и главное не падать спиной вперёд — он будет лежать точно так же, как и девушка, в точно такой же позе.       Только без такого же умиротворения.       — Я куплю ей самый лучший и дорогой памятник, как только найду, — прошептал Тэхён, гладя Хонджун по волосам. — А… а с Чонгуком и… ребёнком что будем делать?       — Похороним тут.       Юнги так и делал: рыл песок вперемешку с землёй голыми руками, словно пёс, а потом, как дошёл до нужной глубины, взял череп с помещённым в него, словно в подходящий маленький гроб, эмбрионом, и опустил в импровизированную могилу, зарывая так же быстро, как и выкапывал. Теперь на месте ничего не было, даже землю Юнги ровно примял ладонями, склоняя перед другом голову в последний раз.       Как бы сказали религиозные фанатики — зло повержено, его отродье мертво. Как скажут реалисты — зла в мире осталось намного больше, чем умерло сейчас.       — Что написано на его черепе? — спросил Тэхён в глубочайшей тишине. Кажется, даже постоянно стонущий от боли дом, сделанный из тысячи досок, замолчал, скорбя по своему хозяину. Юнги повернулся к сыну.       — «Прах к праху» — только на столько древнем языке, что его знают только те, кто видел зарождение мира, — сказал демон. — Бери Хонджун. Мы похороним её там, где это хочешь сделать ты.       Никакой бюрократии, никаких дознаний, полиции. У демонов всё проходит во много раз проще, и вот уже на кладбище ровно посередине между могилами Чимина и матери Хонджун образовалась новая могила — её личная, её простое последнее пристанище из дуба и красного бархата. Тело омыли, постарались убрать все видимые раны, накрасили, одели в красивые вещи, а потом Юнги с Тэхёном, те, кто не должны были присутствовать на погребении, встали напротив памятника, с которого на них смотрела улыбающаяся Хонджун.       Они знали — сделали всё, что только могли для неё сделать.       — Ты была хорошей девушкой, Ким Хонджун, — выдохнул Юнги, закуривая. — Только родственник у тебя паршивый. Кстати, как он? — он спросил это у Тэхёна, который, словно потерянный щенок смотрел на надгробный камень и не мог ничего сказать.       — Я не знаю…       — Предлагаю тебе навестить его, — хмыкнул Юнги и щёлкнул пальцами.

* * *

      В квартире, в которой жил Нам Джун, было сыро и пахло выкуренными много раз сигаретами. Юнги даже махнул ладонью, старательно отгоняя от себя дым, словно он мог тотчас же проникнуть в его волосы и кожу, остаться там, запечататься, как на страницах книги.       Книги, которая тлела на полу перед сидящим на коленях Нам Джуном.       Он первым почувствовал, что его сестра умерла. Это было не просто ощущение, это был водоворот чувств и эмоций, что закружили его во время секса с новой девушкой, которая не побоялась ни его устрашающего вида, ни его тяжёлого дыхания, ни траура в доме родителей, потому что на свете теперь ни жила ни Ким Хонджун, ни её мать. Чевон тогда взвизгнула, потому что увидела в глазах возлюбленного, а полюбить она его действительно успела, как и воспылать сочувствием, молнии, перемешивающиеся с непониманием, будто что-то произошло такое, что шокировало его до глубины души. Нам Джун тогда бессильно прижался к тёплому женскому телу и попросил его защитить.       Но Чевон, как и та его бывшая, с которой он должен был пойти на свадьбу младшей сестры, на следующее утро исчезла из квартиры, телефонной книжки и жизни Нам Джуна. Она испугалась, потому что не знала, каким будет следующий шаг человека, которого она любила. Она испугалась, потому что не знала, как сама отреагирует на нечто более худшее, если Нам Джун проявит свой характер.       А она почему-то парадоксально чувствовала, что характер у Кима Нам Джуна не из приятных.       — Ты не сможешь сжечь гримуар, потому что он — часть тебя, а ты — часть гримуара.       Нам Джун выглядел потерянным. Да не только выглядел — чувствовал себя именно таким, будто его только что убили пулей навылет из самого сердца. Он безучастно посмотрел на двух демонов — а в этом он точно не сомневался, — и понял, что за ним пришли. Но пришли не в качестве грешника, не в качестве платы, а чтобы… сказать то, о чём он даже подумать боялся.       — Я знаю, — но он оттягивал всеми силами этот момент.       — И что же ты ещё знаешь? — пылко спросил юноша чуть младше того, кто развязно и свободно говорил первые слова. Видно, что он более неопытный, более вспыльчивый и более расстроенный, чем первый. Его же, кажется, Тэхён зовут, видел Нам Джун как-то, а казалось, будто встреча — очередной алкогольный бред, в который мужчина впадал всё чаще. Видно, что задето нечто его личное, нечто глубоко внутри. — А, Ким Нам Джун? Какой же ты человек после всего этого…       — Я знаю…       Нам Джун много думал, на самом деле. Много думал, глядя на отца, много думал, сидя возле могилы матери, а ещё окончательно понял, что всё сделал не так, как надо, когда почувствовал, что договор распался. Нет, ему это душу не вернёт, тем более после смерти, он не встанет на путь перерождения. Он уже продал себя в рабство. Он давно раб.       Нам Джун продолжал сидеть на коленях у гримуара, который на глазах восстанавливался, собирался из пепла в страницы и обложку. Через несколько секунд гримуар был как новый, словно его только что выпустили из печати.       — Я бы хотел попросить у них прощения, — в голосе Нам Джуна слышались слёзы, — но они меня не услышат. Никто меня не услышит.       «Никому я не нужен», — так и слышалось в его словах, а Тэхён тяжело опустился на кровать. Будто он потерял сестру, а не Нам Джун.       — Ты должен был пожизненно кланяться матери за то, что она тебя родила, и сестру таскать на руках, а не заниматься всем этим, — произнёс Тэхён. Юнги сел невесомо рядом с ним. — Ты разрушил не только их жизни. Ты погубил ни в чём не повинного Чимина. Ты заставил Чонгука умереть. Ты убил демона!       — Это не повод для гордости, — вставил Юнги, качая головой. — Это повод задуматься, что же ты делаешь не так. А ты всё делаешь не так.       Это ещё больше загнало Нам Джуна в отчаяние.       — Я хотел только её проучить. Немного, совсем малую часть. Чтобы она поняла. А в итоге…       Если во время несостоявшейся свадьбы Нам Джун выглядел уверенным в себе, грозным и нахальным, то сейчас даже не казался таким — он был жалким, как червяк, растоптанным, словно трава в поле, но его даже не было жалко. Тэхён лишь улыбался, потому что остро чувствовал сожаление, волнами идущее от мужчины. Он отвратителен — и он это, к великому счастью, знает.       — И зачем вы пришли сюда? Злословить, пытаться выбить из меня слова извинений? Не получится, — Нам Джун схватился за сердце. — Совсем не получится…       — А знаешь, почему?       Юнги хлопнул в ладоши — весь мир застыл, сердца перестали биться, а весь дым, что плыл по квартире, рассеялся, ничего не оставив после себя. Нам Джун единственный из всех людей мог дышать, существовать, его дыхание не прекратилось, но перед глазами он увидел страшную картину.       Ту самую, что напугала Тэхёна настолько, что он не мог остаться с телом девушки один на один.       Видел он и ущелье, узкое, в которое невозможно пройти, даже будучи совсем худым человеком. Видел и эмбрион, маленький, лежащий на земле, — от этого зрелища тошнота подкатила к горлу. А затем увидел и тело сестры, изломанное, прижимающее к груди чёрный череп, похожий на человеческий.       И видел умиротворённое выражение лица Хонджун, которого он никогда не видел, когда они ещё жили в одной квартире.       — Ты знал, что её ждёт такой конец? — мир вернул свой ход, Нам Джун глотнул разгорячённый воздух и понял, что на висках выступил пот.       Нет.       — Я не знал, — его тело мелко затряслось, его разум помутился, захотелось как можно скорее исчезнуть, выпроводить непрошеных гостей и больше никогда не пускать их на порог. — Клянусь, я не знал!       — Все вы так говорите, — произнёс Юнги, отводя глаза, — а потом оказывается, что вы обо всём знаете. Мысли — они такие, имеют свойство сбываться. А твои мысли как человека, имеющего гримуар, как человека, связанного с демонами, тем более. Ты имеешь власть. И эта власть будет отравлять тебе жизнь до самого конца.       Сколько у Нам Джуна было девушек? Много. Они все уходили, словно боялись той силы, что исходила от мужчины. Он был бы рад создать семью, воспитать детей, но какой смысл в рождении и воспитании, если он не мог обеспечить никого базовыми вещами — любовью и защитой?       Его любили — но не мог любить он. Его хотели, и он хотел в ответ, но всё было не то.       Во всём была виновата младшая сестра. Именно ей родители стали больше уделять времени, чем ему, именно она стала источником всех бед и смеха девушек, потому что он был уже взрослым, когда появилась она. А потом Хонджун встретила Чимина — такого же чистого и непорочного человека, как он. И они стали готовиться к свадьбе вместе.       И ведь прожили бы вместе долго и счастливо, родив не одного ребёнка, если бы не Нам Джун, который не испытывал к сестре любви — только ненависть и зависть, потому что она была счастлива, а он нет.       — Она была беременна? — сглотнул Нам Джун, сжав кулаки. Его колени уже затекли от сидения на полу, он хотел сдвинуться, но Тэхён, рассевшийся на кровати, будто на троне, плотно удерживал его волю от лишних движений. Ему не позволено вставать в присутствии демонов, которые пришли по его душу. — Но как же… они с Чимином не…       — Она подвергалась насилию со стороны Чонгука по твоей наводке. Он ведь делал всё, чтобы сломать её. В итоге сломал себя и полюбил её, потому что любовь — это против нашей натуры, — объяснил Юнги, и перед его глазами пронеслось всё: километры мучений Чонгука, друга, который в прошлом резал людей без малейшей мысли. И он же расплылся перед женщиной только так, как это умеют делать демоны. — И она забеременела. Ты убил не только моего друга, но и его ребёнка. Ты убил демона, который мог вырасти… ты… ты чудовище, Ким Нам Джун, и всегда им был.       Ким склонил плечи — ему было нечего сказать в ответ.       — Я даже большее чудовище, чем демон, который жил много лет до меня, — лишь хмыкнул он.       — Ты именно таков, — кивнул Тэхён и встал с дивана. Потом разжал пальцы, невидимо сбросив с Нам Джуна цепи, будто охватившие и подавляющие его волю. Он смог наконец свободно вздохнуть. — И таковым останешься.       — Даже если я попрошу прощения у сестры, встав рядом с её могилой?       Кажется, в его голосе и глазах показались искры сожаления, понимания и принятия. Но даже Тэхён не готов был принимать его соболезнования и просьбы простить. Для него Нам Джун навсегда останется низким червяком, которого он никогда не простит.       — Даже если ты это сделаешь, она не сможет тебя простить, её душа ушла в вечность, — Юнги встал вслед за сыном.       Ему было больше нечего сказать.       А в квартире продолжало пахнуть сигаретным дымом и безысходностью.       — Но как так вообще получилось, что демон влюбился в человека?       — Твоя сестра была из тех девушек, которые не забываются. Просто Чонгук решил стать для неё «тем самым», как вы говорите. Только лично для неё «тем самым» он не стал, — произнёс Юнги и направился к выходу.       Только Тэхён возвышался над Нам Джуном. Ему, в отличие от отца, было что сказать человеку, из-за которого на их головы свалилось немало бед. Тэхёну казалось, будто это он похоронил друга, сестру, а не Нам Джун, который не выглядел скорбящим ни по матери, ни по сестре. Просто по матери он своё уже отскорбел.       А по сестре не получалось.       — Весь ад, который испытала Хонджун, — нашёл в себе силы сказать Тэхён, — весь ад, который внутри меня и моего отца, — шаги Юнги застыли в коридоре — он понял, что сын за ним не следует, — весь ад, в котором мы живём, будет отныне и навсегда находиться в том месте, где должна быть твоя душа, Ким Нам Джун. Скажи спасибо, что до этого мы тебя не трогали. Скажи спасибо, что Хонджун не желала тебе зла — а она могла действовать моими руками. Скажи спасибо, что всё это я говорю тебе, а не мой отец. Скажи спасибо, что ты до сих пор жив.       — Спасибо, — только и сказал Нам Джун, а потом голова его метнулась, а тело упало на пол.       Тэхён вложил в удар ногой прямо по лицу человека всю силу, что у него осталась. А после таких тяжёлых разговоров, после проклятий их особенно не было — полудемон чувствовал лишь опустошение, которое и станет его спутницей на долгие годы.       — Ты разрушил не только три человеческие жизни и одну демоническую — ты самого себя разрушил до основания, ты сгнил и ты смердишь, как самый старый и отвратительный пёс, который только мог позариться на ласку, но его отпихивают постоянно подальше. Ты хуже животного. Ты не можешь зваться человеком, Ким Нам Джун. Ты… разрушил и меня тоже. Да будь же ты проклят.       Кажется, именно в тот момент Нам Джун понял, что за ад скрыт внутри него.       Хлопнула дверь — и сердце стало жечь настолько сильно, будто к нему прислонили клеймо. Нам Джун схватился за грудь, перестав чувствовать боль в голове и текущую из носа кровь, и взвыл, словно волк, мечущийся по территории, что он обозначил как свою. Кровь капала на гримуар, напитываясь силой, кровь падала на пол из его рта, он начал кашлять, но знал — не умрёт. Его будут мучить каждый день.       Каждый день, пока он уже не сдастся и не умрёт.       Да будь он проклят.