Глава 7. Шрамы

Ди увел за собой маленького Себастиана, чтобы вместе пойти к аптечке. В голове Ди возникал диссонанс. Можно сказать, раздвоение восприятия. Как же странно видеть отца в оболочке ребенка, с этим детским лицом и робкими глазами… Ди видит перед собой ещё совсем сосунка, плохо знает его. Они теперь почти незнакомцы друг другу. Малыш смиренно стоял на месте и смотрел на свою крошечную руку, которую Ди обрабатывал и бинтовал ему. Несмотря на свою маленькость, детская ручка успела уже настрадаться. У отца в том же самом месте тоже были эти полосы. Старые шрамы взрослого вернулись к первоначальному состоянию, когда они совсем свежие, их нанесли будто сегодня. — Откуда это у тебя? — с самого начала, как только заметил изрезанную кожу на запястье мальчика, Ди хотел спросить это у него. Но готов был задать вопрос только спустя время, прервав наконец гнетущую тишину между ними. — Меня наказали. — Кто тебя наказал? — в голосе Ди послышалось недоумение. Заметно, как выразительно дернулась у него бровь, пока он продолжал оказывать первую помощь пострадавшему. — Мой отец. Он разозлился на меня, когда я играл на скрипке, — взрослый Глэм никогда и никому не говорил, как будто хотел унести это с собой в могилу. Об этом умалчивалось десятилетиями и было погребено под песками времени, забыто как страшный сон. Удивительно, но всё скрытое стало явью за один только миг… И его детская версия выдает это так спокойно, как будто рассказывал, что ел с утра на завтрак. Настолько «получить пиздюлей» было для него обычным делом. Малявочка вообще-то не собирался ябедничать, не хотел подставлять Густава и выставлять его в дурном свете… Малыш просто даже не знал, что это плохо, иначе постеснялся бы говорить такое о своем родителе. Отца не за что было осуждать, уверен был маленький Себастиан. Но внутри Ди заклокотала ярость. Он еле сдерживался. Поднялось из самого сердца… Парень вообще ничего сейчас не сказал. Но что-то на лице у него проявилось… Себастиан выдернул руку и опасливо прижал её к себе. Ди не успел закончить с бинтами, но дал ребенку высвободиться. Они уставились друг на друга. — Я не злюсь на тебя. Я злюсь на того человека, который сделал это с тобой, — постарался объясниться подросток. Ему больно от осознания, что с его папой в детстве так обращались. Ди высказал свое мнение: — Ему нельзя было этого делать. — Это у меня не получилось сыграть Баха. Я же ошибся… — Себастиан говорил, что сам виноват. Подумать только, малыш в свои 6 лет брал ответственность на себя за неадекватную реакцию взрослого! Ди осознавал весь пиздец и включал голову прежде, чем произнести ту или иную фразу. Подбирал слова. Здесь нужна была осторожность, какая-то деликатность… Ди, конечно, умнее своего младшего брата. Рыжий вообще не фильтровал базар. Хэви был слишком честный, он высказался откровенно, от всего сердца и назвал Густава нехорошими словами прямо при ребенке. — Не говори про него так, — Себастиан попытался, блин, защищать своего придурошного родителя. Хэви аж вздрогнул, когда на него так сердито, с укором посмотрели. Это из-за схожести с Глэмом, когда взрослому ему что-то не нравилось в поведении его сыновей. Обычно после этого были последствия. Когда с его лица пропадала его искусственная улыбочка, это не значило, что он злится. Это значит, что он в ярости. Малявочка 6 лет ещё говорит обидчику: — А твой… а твой… Это твой отец такой!.. Что-то в этой иллюзии треснуло, сломалось, и от прежнего страха перед фигурой отца не осталось и следа. У Хэви невольно вырвался смешок. Ему показалось забавным, что маленький папа попытался обругать самого себя из будущего. Получилось это неловко, воспринимать его всерьез было просто невозможно. Хэви посмеялся и сделал хуже только самому себе, потому что родитель на него оказался ещё больше обижен, чем до этого… — А мой самый лучший! — блондинчик выкрикнул с такими нотками в голосе, будто сейчас расплачется. Если заглянуть в недалекое будущее, то Себастиан когда-нибудь станет постарше и перед поступлением в консерваторию будет писать в личном дневнике про родителя, что желает увидеть страх «на этой лицемерной маске, натянутой на череп». Оказывается, мальчик когда-то любил отца, но от той трепетной детской любви не останется потом ничего… Усатый тиран сделает всё возможное, чтобы его не любили. Густаву больше нравилось, когда его боялись. Как мертвый Густав мог с того света доставать сына, если Себастиан всегда оставался под присмотром Ди и Хэви? Он был как чертов Фредди Крюгер, приходил к ребенку во сне и мучал его там, где никто не мог защитить… Когда маленький Себастиан засыпал, он проживал свою жизнь повторно. Во сне время идет иначе и по другим законам. Для Ди и Хэви это была все лишь ОДНА НОЧЬ, они видели малыша спящим на своем месте, он никуда не девался из кровати, будто просто спит. Но загвоздка заключалась в том, что Себастиан возвращался в прошлое только сознанием… И там он проживал ЦЕЛЫЙ ГОД из своего далекого детства. Это был необычный сон… Из-за него есть последствия не только для психики, но и для телесной оболочки. Когда просыпался, возвращаясь к Ди и Хэви, он и внешне становился на год старше, с новыми шрамами на запястье. Вот почему маленькие Глэм и Вики так быстро росли, когда спали! Густав Швагенвагенс был отцом Глэма, это для Ди дедушка. Ди тогда призадумался, он в чем-то похож на Густава? Это была ужасающая мысль, но это может стать разгадкой, почему детская версия Глэма шарахается его… Словно Ди тоже может сделать больно. И вспоминая, как он вел себя с детьми, Ди не может сказать, что был идеальным. Он начал на маленьких родителей повышать голос. Сын никогда себе такого не позволял, когда те были взрослыми. Но сейчас они ничего ему не сделают… Подросток пользовался тем, что физически сильнее, а они слабее. Толкал их, например, в спину, чтобы те шли в сторону кровати. Ди насильно заставлял их спать, чтобы они быстрее исчезли и вместо них вернулись привычные его папа с мамой… Но юноша постоянно отбирал у Себастиана шанс отдохнуть от домашней тирании и разворачивал его, сразу отправлял беззащитного ребенка обратно в то место, где он вынужден был снова терпеть унижения и избиения. Тем самым Ди только помогал Густаву, стал его сообщником. После такого Ди можно считать нормальным? Разве Ди сам не изверг?