Письмо властолюбца, что до тебя никогда не дойдёт

      —Что, Тодд? Тебе грустно? О, дорогой братец, как много раз я предлагал тебе всё изменить! И всё ещё, одно твое слово, и я сделаю тебя собой, передам тебе… Часть себя, ты станешь тем, кого действительно любит народ! Завтра, я обличу тебя перед той безликой и жалкой толпой, что поклоняется мне, и все узнают, кто будет истинным лордом всей этой земли!       Раскатистый смех разнёсся по подземелью, переходя на истеричные, противно-визжащие ноты. Мужчина, прикованный сидя кольцом за собственную шею к стене, облизнул сухим языком такие же сухие губы, из которых сочилась кровь: он не помнил, когда в последний раз пил воду. И лишь надеясь, что он не умрёт от такой смерти, он глубоко, насколько позволял ошейник, втянул воздух в лёгкие. —Ты сам себе противоречишь, Мелл. Я не приму твою сторону, чего бы мне этого не стоило — как и ты, я потерял все. Смерть уже не кажется страшной в наступившем мире.       Мелл заинтересованно склонил голову, намереваясь что-то или возразить, то ли снова начать издеваться над пленником. Но Тодд успел его остановить, продолжая свой бессмысленный уже монолог. Раньше нужно было говорить. —Народ не любит тебя. Ты безумен, как и твои последователи. Я не знаю, почему ты стал таким, почему называешь себя реформатором, если по настоящему ты просто монстр, что рушит и калечит судьбы людей.       Дверь клетки открылась, отлетая к стене, и кольцо, сорванное со стены властной рукой, — оно и не было нормально закреплено, но воспалённый разум и истощённое тело не могло сопротивляться давлению ошейника. Пленник, которого действительно любил народ — а не посредственно, под давлением и смертями, был поднят к лицу самого Дьявола за подбородок. —Смерти хочешь? Так я тебе её устрою, отродье. — Мужчина с неприкрытой ненавистью отшвырнул от себя лёгкое, как перышко, тело. — Тебя казню я. На рассвете. Я соберу весь город и покажу им твою голову, братец. Мужчина слабо улыбнулся, чувствуя, как лопаются только-только запёкшиеся кровью на губах тысячи трещин. Он не безумен, он верит в свою идеалогию, — и пусть. Главное, что страдать от вечной боли, скорби и ада, творящегося на земле, лично ему осталось недолго.       

***

—Ты всё делаешь верно, мой милый мальчик. Он мешал нам. Больше он не сможет ничего сделать, и ты вознесёшься новым Солнцем, и все тебя будут любить. Мелл, уже будто бы смотрящий в кривое зеркало, видит перед собой Его. Своего посланника небес, открывшего ему идеальный мир. Он смотрел, не отводя глаз, со временем настолько почерневших от всех тех кровавых дел, что он творил. —Я убиваю собственного брата. — Мелл нахмурился, будто что-то решая в своей голове, и вскинул руки к потолку, словно прося там защиты или знака. — Почему? —Ты выбрал путь, который точно приведёт тебя ко всеобщему обожанию. Люди слепы, и им нужна прямая демонстрация работы. В твоём случае, моё милое отражение, это власть, кровь… —И боль. —Нет, почему же? — Существо ухмыльнулось, доедая чьё-то сердце, и, кажется, что-то белое. —Ты не следуешь по пути боли, ты следуешь по пути правосудия, а он — преступник. Ты свято веришь, он подвергает сомнению. Он не поддерживает тебя, а тянет вниз. Ты не нужен ему, он тебя ненавидит.

***

      Трубы громко орали, не попадая в зловещий ритм. Толпа на площади не добавляла ни звука в этот музыкальный ад: они стояли молча, со страхом и ненавистью глядя на человека, который видел в этом любовь. Барабаны примешивались к этому, создавая ещё большее напряжение. Никто не знал конкретно, зачем их пригнали сюда: для объявлений ли, или для новой "чистки" общества. Но на площадь выходит герой - исхудавший и в собственной крови, почти обнаженный на прорехами рубахи. Его руки скованы кандалами, он еле тащится, и его ведет за волосы... Собственный брат?! Меч отсекает голову, как только пленника бросают на колени, не давая и слова сказать. И лишь шёпотом он успевает сказать: здравствуй, мама... Толпа на площади в ужасе орёт, кто-то падает на колени, кто-то лишается чувств.

Начинается адская эра.