Моё погибшее солнце в чёрством грехопадении

—Да посмотри же ты на себя! Да тебе же в век от этого не отмыться! —Братец… Да кто сказал, что я этого хочу? — заливистый смех огласил пространство. Он перекатывался отвратительным звоном, пока совершенно не стих. —Кем же ты стал, Мелл? Ты грязный, да настолько, что если пальцем коснуться, весь обольёшься… —Ты пытаешься спасти меня. Значит, всё ещё любишь, дорогой брат? Клянись, и я дам любые чины… —В своём выдуманном мире, который навязало тебе твоё безумие! У мужчины перехватило дыхание, и последующий вдох дался с трудом. —Тодди, зачем? Я просто хотел дать нам быть счастливыми в новом мире. Ты жил бы со своею женой, а я… —Ты убил её. Помни обо всём, что ты творил. Элис мертва, её тело гниёт в земле и его жрут черви — всё благодаря тебе, мой милый брат! —Как и мой отец. Только я имел право его любить, только я имел право говорить с ним, а она забрала его! Мужчина тряхнул косой, скрывая дрожь рук. Вернуться бы в тот злополучный день, и вместо отца… Никогда бы. —Ты не любил её. Лги самому себе сколько угодно, но не тем, кто следует за тобой слепой, глухой и немой толпою, словно ты ангел, что послан с небес! Я тысячи раз предлагал тебе: одно твоё слово, и я всё позабуду, слышишь? Плевать, что было, я с радостью вас приму! —Я… Мелл. Убирайся! — Одним движением он выхватил меч. —Просто уходи, слышишь? Где бы ты ни был, я дотянусь до тебя. —Говори, пока сам не придешь ко мне со своею отрубленной головою. Словно бы взмах крыльев раздался в кромешной тьме, и быстрые лёгкие шаги озарили темень ночи. Братья вновь позволяли друг другу уйти. Тодд упал на колени, крича в адовом бессилии. Слёзы полились из глаз, оставляя мокрые дорожки. Они падали на холодную землю, где никогда не росли цветы, и пропадали там навеки. Коса, столь заботливо сплетенная утром, растрепалась, и волосы обвивали его вплоть до пола. —Мама… Он действительно сжёг весь наш мир… За твои глаза! Мужчина громко всхлипывал, уже лёжа на земле. Надорванное горло болело, а глаза, и так не видящие во тьме, совсем перестали различать силуэты. За два года он потерял абсолютно всё. Даже — брата. —Мама, да он с ума сошёл, слышишь? Опасайся! Я прошу тебя. Даже если он… будет уверять тебя, что он со мной, или что хуже, не впускай его. Он — псих. —Он мой сын, и я вижу, что он сошёл с ума! Мне ли не знать этого?! В тот вечер дверь была выломана под натиском безумца, что был одержим одной лишь жестокой идеей. —Матушка, дорогая! Где же ты, моя родная, прячешь свой светлый лик? Он рыскал по комнатам, наконец, заходя в самую дальнюю и с корнем выламывая доски, вытаскивая за волосы плачущую мать. Он бросил её на пол, бросаясь к её ногам, и словно в бреду, начиная шептать. —Я подарил тебе мир, целый, дивный мир! Одним словом я заставлю его упасть к моим или твоим ногам, слышишь? Но помнишь ли, какую плату ты обещала мне за это, дура?! Из-за тебя мой отец погребён на четыре метра! В тишине вечера раздался протяжный женский крик, обрываясь на бульканье. Все знали, что могло произойти здесь, но никто не решился сунуться сюда в этот день. София была мертва. И лишь один человек, пришедший на зов родного сердца, мог лицезреть труп своей матери, которому выкололи глаза. Кинжал застыл в глазнице, и второй крик, полный невыразимой боли, отразился от каменных стен.