Глава седьмая. Кровь

На второй день машина не исчезла. Если бы щепетильный Петька сам не пришел бы к Хемулю, чтоб отдать ему пресловутый чайный пакетик, тот сам бы незваным-непрошеным явился, чтоб не сгореть дома от любопытства (Хемуль в своем болоте практически превратился в торф, а торф, как известно, хорошо горит). — Что это за баклан к вам приехал? – спросил Хемуль так бесстрастно, как только мог. Петр не оценил его стараний и даже слегка обиделся: — Зачем ты так сразу?.. Это Анин брат, – забубнил он, одергивая манжеты своей рубашки, словно думал о том, не закатать ли их по локоть и не дать ли соседу в глаз. Впрочем, после небольшой паузы он посмотрел на ржавую бочку с водой и признался: – Хотя мне он тоже не нравится, и это взаимно. Михель пожевал губами с таким видом, будто готов расплыться одной дряблой, смердящей табаком и по́том лужицей от отвращения к этому миру, кратно усиленному появлением на пороге Петьки. — И чего этому ее брату надо? – недовольно каркнул он, – У вас же вроде... семейный отдых. — Сам не знаю, – Петя упер руки в бока и снова посмотрел на бочку, – Анечка его пригласила. Сказала, что ей так будет спокойнее... – он сделал бровями какой-то немыслимый кульбит, видимо, в знак непонимания, – Ну ладно, сосед, я пошел. — Ага, ага... – закивал Михель, когда Петр уже его не видел и не слышал. Осознав это, он громко выругался, ибо поведением своим напомнил себе деревенских стариков. Михель не особо наслаждался жизнью, но мысль о старении, к которой он, как убеждал себя, уже привык, неприятно уколола в чувствительное место. Оставаться с этой мыслью наедине Михелю вовсе не хотелось, но и спрятаться от нее было довольно затруднительно: не помог бы ни огород, ни эскизы оргий. В свете такого факта, идея навестить Петькино жилище, изначально казавшаяся спонтанной, вдруг обрела сердечную мотивацию. Михель почувствовал зудящую потребность увидеть, что происходит в доме соседа, разглядеть этого Аниного брата, понять, что он за птица. Любопытство, помноженное на злобу, переросло в почти физическую потребность. Михель вышел из дома и, шаркая ногами, направился к соседскому дому. С запада надвигалась многообещающая тяжелая туча. Воздух был наполнен запахом травы и дыма: кто-то жарил шашлык. Этот запах первобытно пробудил в Михеле оба вида голода. Подойдя к дому и услышав приглушенные голоса и смех, Михель остановился. Он не мог разобрать, что конкретно говорят соседи, не мог даже выстроить предположений, чего у них там происходит, но чувствовал, как в нем поднимается волна раздражения. Что этот Анин братец там вытворяет? Какого черта этот баклан имеет счастье видеть то, что недоступно ему, Михелю? Хемуль подошёл вплотную к деревянной стене, спугнув с нее гревшуюся на солнце серую ящерку, и поднял голову. Шея хрустнула, солнечный зайчик скакнул с лобового стекла машины Аниного родича на не самую чистую оконную форточку. Сквозь стекло текли заманчивые звуки чужого быта. Михель опустил глаза, увидел на земле старое ведро, и его сердце вдруг заколотилось небывало часто. В его творческий – пусть и не в лучшем понимании этого слова – мозг пришла идея, и весь мир вокруг вдруг стал щекочуще-угрожающим. Михель перевернул ведро, с кряхтением забрался на него, зацепился пальцами за хрустнувший подоконник и поднял вверх нос. Сзади что-то подозрительно шумело – самолет, бобер, кикимора?.. Подоконник осыпался кусками много лет наслаивавшейся краски. Ведро недовольно покряхтывало под могучим тапком Михеля, угрожая совершенно развалиться и мстительно загромыхать, тем самым выдав его, но Михель отважно принял неизвестную по счету балетную позицию и, грациозно помахивая в воздухе вторым тапком, уставился в окно. Немыслимый акробатический трюк был щедро вознагражден. Пыльная, советская еще тюль была отодвинута немного вбок, хотя и сквозь нее Хемуль готов был смотреть так же старательно, как сквозь свои заляпанные очки. Открывшаяся близорукому взору комнатка, совершенно ожидаемо, убранством не поражала воображение. Как показалось Михелю с этого ракурса, он не бывал в этой комнате в единственный раз своего посещения дома Петра. Напротив окна, до которого дотянулся Михель, высился выгоревше-желтоватый платяной шкаф, а впритык к нему стояла чудесная деревянная кровать – новая, двуспальная, заполненная подушками и украшенная, как беременной вишенкой на торте, Анечкой. Она удобно устроилась в пене постельного белья полулежа, одетая в одну только задравшуюся футболку – судя по размеру, позаимствованную у мужа. Михель, забыв дышать, начать впитывать во все отсеки памяти ее белые округлые бедра, чуть согнутые колени, изящные пальчики вальяжно свесившейся руки, подернутый несколькими веточками растяжек животик и золотистое от загара, румяное лицо. Хемуль даже не сразу заметил Петра, пристроившегося между ног вожделенного предмета. Тот, разведя жене колени, прятал свою кучерявую голову в ее промежности, оставаясь полусидя в крайне неудобной для человека его роста позе. Осознав происходящее целиком, Хемуль вспомнил, как дышать, но проглотить слюну не смог. Олень Петька, не сняв ни брюк, ни рубашки, самоотверженно вылизывал своей госпоже самые нежные ее места. Аня, прикрыв глаза, кивала, будто ей не кунилингус делали, а историю рассказывали. Иногда пальчики ее второй руки рассеянно зарывались в седые космы мужа. Она чем-то напоминала древнеславянского идола, снисходительно принимавшего человеческую жертву. Хемуль заставил себя проглотить слюну: горло сильно сжалось, но полного успеха он не достиг. — Еб*чий олень... – просипел он чуть слышно, как сипят в кино умирающие персонажи, недосказавшие крайне важную информацию, – Даже отлизать ей хорошо не можешь, на кой ляд ты ей сдался? Бл*дская срань... Просто засади ей уже! — Выше, – отрывисто сказала Аня, и Хемуль вздрогнул всем телом, испугавшись на мгновение, что она могла его услышать. Петька, которому и предназначался приказ, не заставил просить себя дважды или тянуть за волосы и быстро сменил угол наклона. Аня закусила губу и, сняв руку супруга со своего колена, почти насильно положила ее в то самое место, за обзор которого Михель готов сейчас был отдать руки и ноги. Надрессированный Петр, не отрываясь от клитора жены, ввел в нее пару пальцев; Аня мелко вздрогнула, приоткрыв рот в тихом стоне, и сжала в кулаке кудри Петьки. Пустивший слюну Михель с трепетом осознал, что ее животик, слегка напрягшись, колыхнулся, словно ребенок ощутил удовольствие матери и на радостях решил перевернуться в своем временном жилище. — Можно?.. – с трепетом спросил Петька несколько секунд спустя, и Аня милосердно кивнула, отпустив его волосы. Получив свободу, Петька торопливо снял штаны и так же торопливо, будто боялся, что жена передумает, ввел в нее полуэрегированный член. Аня поудобнее устроилась на подушке, позволяя Петьке приподнять ее ноги. Приняв новую, но все еще не очень удобную позу, Петр задвигался. Аня закусила указательный палец, глубоко дыша через нос. Петя услужливо послюнявил пальцы (на которых, должно быть, еще оставались соки его супруги) и начал массировать чуть выше области проникновения. Аня вытерла пот со лба, подалась навстречу; Петя сорвал несколько поцелуев с ее приоткрытых пухлых губ. Его вторая рука любовно легла на на ее животик, гладя, лаская, наслаждаясь... — Кто вы такой? Михель обернулся. Ведро под его ногой, словно почувствовав моральную поддержку, сжалось с мерзким скрипом. За ним наблюдал с фальшивым бесстрастием тот самый невысокий человек, который вчера вылез из машины перед домом Петра и Анны. Теперь, зная, что он – Анин брат, Михель, брезгливо щурясь, разглядел в безвозрастном лице пришельца очевидную схожесть с ней. — Что вы тут делаете? – видимо, посчитав первый вопрос не столь важным, поинтересовался человек, подходя к Михелю вплотную. Несмотря на его невозмутимость, Хемуль, как ни старался, не мог ощутить угрозы от этого щуплого мужчины. Спрыгнув с ведра, Михель сам сделал шаг навстречу таинственному брату. — А тебя колыхать не должно, что я тут делаю. Анин брат в ответ вскинул брови, словно призывая Михеля повторить сказанное, но чуть громче, чтоб осознать всю беспочвенность своих притязаний. Михель не стал играть в его игру. — За солью пришел, – ухмыльнулся нагло. — Так я вам сейчас вынесу, – невозмутимо ответил невысокий мужчина, а в следующее мгновение нос Хемуля взорвался болью, шея хрустнула, мир помутнел от внезапного головокружения и потери очков. Потом перехватило дыхание от удара в живот. Затем ворот рубашки дернулся вниз, и от удара в подбородок стукнулись зубы. Снова осознав себя, Хемуль понял, что к слюне намешалось много крови, пара зубов рассыпалась в костяные осколки, а нос, кажется, сломан. Очков в пестрой траве он найти даже не надеялся. — Пидор, – гнусаво выплюнул Михель, выпрямляясь. Человек по-прежнему невозмутимо стоял перед ним, делая будто бы даже удивленный взгляд, словно не знал, кто это так разукрасил его визави. — Предположим, – не стал вступать в полемику он, – Но послушай сюда, натурал. Если еще раз я тебя тут поблизости увижу... — ...я живу напротив... — ...еще раз я тебя, суку, увижу, я тебя трахну фонарным столбом. Понял меня? Михель замахнулся и промазал. Шипя от злости, как окрапленный святой водой бес, он почти вперед спиной пополз к своей норе. В небе впервые громыхнуло, и по крышам застучал град. Странный Анин брат долго стоял под ним, сложив руки на груди и не сводя глаз с дома напротив. Хемуль прикладывал к носу какую-то замороженную тварь и тихо, но непрерывно ругался. Не считая этого, в деревушке царил полный покой.