Глава восьмая. Счастливый конец

Государственная поликлиника – тема для отдельной повести. Не углубляясь в мытарства Михеля, можно сказать, что он провел там добрых пол дня (и это еще не считая дороги до города), а по выходу с чувством харкнул на асфальт и недовольно каркнул: — Если бы я сидел дома и три часа смотрел в стену, толку и то больше бы было! Может, в этом старик был и прав. Однако даже самая лучшая стена, без сомнительных желтых подтеков и выцветших в серо-зеленый оттенок узоров советских еще обоев, могла бы надоесть. А если бы к этой стене прилагались еще и тяжелые мысли, то душная, резко пахнущая спиртом и пенсионерами богомерзкая поликлиника выступила бы не такой уж и плохой альтернативой. Да, врач долго смотрел в компьютер, но потом наконец вправил Михелю нос – воспаленный символ его поражения. Впрочем, боль, мешающая спать, не оказалась для Михеля какой-то новинкой. А вот чего он точно не ожидал от своей застаялой жизни, так это утренней суеты у приобредшего в последнее время такое невероятное для него значения дома напротив... Однако, обо всем по порядку. Аня стояла у машины и неспеша ела клубнику из пластмассового майонезного ведерка с полинявшей этикеткой. На ней было такое же, как в день приезда, голубое платье. Кажется, теперь оно было теснее в талии. Еще румяное солнце светило под углом, вырезая под тканью мягкие края ее силуэта. Животик. Круглый животик и полные, чуть обвисшие груди. Хемуль, во внеурочный час вышедший покурить от боли в опухшем носе, смотрел на женщину очарованными сонными глазами сквозь треснутые очки. Вдруг подняв глаза и заметив его на крыльце, Аня быстро вытерла рот тыльной стороной ладони и аккуратными, но все же очаровательно неуклюжими шажками поспешила в дом. Однако в дверях она столкнулась с Петькой, кудри которого были, как обычно, готовы рекламировать любой шампунь, а глаза, по-прежнему выпученные, все же казались странно встревоженными. Петька нес в руках две сумки, и Хемуль сначала подумал презрительно, что тот похож на гамадрила, и только потом сообразил: что-то не так. За Петькой вышел вчерашний «брат», и боль в носу Хемуля насмешливо запульсировала. Брат взял Аню под локоть, и она, явно ощутив себя увереннее, вернулась ближе к машине. Михель заволновался. Брат Анны открыл багажник: вниз покатились неиспарившиеся остатки росы и несколько сонных улиток. Петька, от старания чудом не стукнувшись затылком о крышку, загрузил сумки. — В туалет не хочешь? – заботливо уточнил Петр у жены. — Не-а, – качнулись, блеснули под солнцем завитки волос. — Я остановлю, если что, – милостиво заверил брат и, метнув мгновенный острый взгляд на рассыпающегося на атомы (по крайней мере, он бы поклялся, что именно это с ним сейчас и происходит) Михеля, запрыгнул на место водителя. Открылась пассажирская дверь для Анечки. Анечка залезла, бережно поддержанная Петром. Солнце бесстыдно сияло в глаза, а машина тронулась, взбудоражив ленивую пыль на дороге. «Там, чуть дальше, за поворотом, будет лужа, облепленная бабочками. Передавят их к чертям» – подумал почему-то Михель и медленно, нога за ногу, вышел на дорогу. Долго он рассматривал свежий след шин, словно искал в нем ответ на вопрос, поставленный когда-то Чернышевским. Вокруг обильно цвел болиголов и борщевик. Где-то в его зарослях ползали гадюки. Михель все смотрел, а потом пыль попала ему в горло, он чихнул, клацнул зубами и сипло выругался от боли в сломанном носу. Именно в тот момент решил он скорее прекратить всё. Боль, следы, пыль, даже Аню... Все. Кропотливо собрав пожитки, дождался на остановке в чистом поле рейсового автобуса и прибыл в неожиданно шумный город. Впрочем, кроме недружелюбной поликлиники, заляпанного кое-где пластырем деревенского художника в областном центре ждали и такие развлечения как: печать фотографий, киоски с шаурмой, доступ в Интернет и, конечно же, магазин «Арт» на втором этаже большого здания со стеклянной крышей, в который Хемуль наведовался постоянно еще со времен своей молодости. Именно там Михель окончательно пережил катарсис и решил двигаться дальше. — Надо было шустрей все это... это самое... – бормотал он под нос, почтительно склоняясь над витриной с гуашью. — Экий дурак! И за что ему?.. – продолжал он, ковыряясь в вазочке с маркерами. — Ну, умная мысля приходит опосля, – покорный судьбе, резюмировал он, изучив ассортимент цветных карандашей. — Мужчина, вам что-нибудь подсказать? – не выдержала продавщица. — Пошла нахуй. ...После столь культурного отдыха Хемулю даже захотелось жить, и он, довольно бодро завернув на вокзал, забрал из тамошней камеры хранения несколько более-менее презентабельных своих картин и, глядя исключительно вперёд, но в при этом планомерно задевая всех мимо проходящих плечами, пошел в ломбард к Котову. Котов был страшным человеком, бывшим (а, может, и нынешним) бандитом, содержащим в городе множество всяких заведений и при этом особенно привязанным к своей маленькой антикварной лавке, нужной ему скорее для души, чем для дохода. Впрочем, до души Котова, как и до своей собственной, Михелю было мало дела; доставало того, что Котов без лишних вопросов скупал живопись Михеля, после чего, возможно, перепродавал ее ценителям втридорога или вообще сжигал ее за городом на костре, чтоб избавить мир от этих проклятых полотен. Хемуль с ноги открыл стеклянную дверь. Колокольчик звякнул. Тетка с немилосердно вытатуированными черными бровями, щеткой нарощенных ресниц и пергидрольными волосами, с типом фигуры, не поддающимся описанию в пределах евклидовой геометрии, облокотилась на стеклянную витрину, и та угрожающе задрожала. — Привет, Миха, – сказала тетка, и от одной только мысли, что в это мог вкладываться хотя бы миллилитр флирта, Хемуля замутило. Он видел тетку далеко не в первый и, скорее всего, не последний раз. Ее звали Машка, и она несла службу бессменной кассирши в ломбарде Котова, периодически заигрывая то с ним, то с Михелем, то с молоденьким бариста из соседней лавки. — Здравствуй, коль не шутишь, – буркнул художник в ответ, беззастенчиво размещая стопку холстов на исстрадавшуюся под Машкой витрину, – Как делища? — Дела как сажа бела, – традиционно фыркнула Машка, и по всему ее виду становилось понятно, что дела идут именно так и никак иначе, – Сережа Кривой неделю назад помер, теперь Янка чего-то мутит с наследством и его бывшими детьми... Там еще этот нарисовался, Игорь, ее хахаль с вуза... Слушай, а ты так и не надумал в художку пойти преподавать? Платят неплохо, напряга мало. — Спасибо, но ты же знаешь: я не публичная персона, – скромно сказал Михель, озираясь по сторонам, – А где сам? — Ой... – Машка махнула пухлой рукой, и Хемуль каким-то шестым чувством догадался, что все ее надежды на Котова развеялись, как дым дешевой папироски, – Чего сейчас расскажу... — Не надо, – попытался протестовать Михель, но Машка сделала вид, будто не услышала, и перешла на быстрый громкий шепот. Родинка над ее пухлой, коричневой от помады губой так и подпрыгивала вверх-вниз. — Тебя вот долго не было, а наш-то, наш... пошел на абортаж. Шлялся по какой-то выставке, подцепил студенточку. Вся такая с убранными волосами, целку из себя строит... Крыша и поехала у мужика. Увивался за ней два месяца, даже предложение сделал. А она все глазки отводит и лишний раз чашку кофе купить не попросит. Тьфу! – Машка действительно плюнула на пол и уперла руки в бока, – Наверное, уж по брачному договору нашего без штанов оставит... А он радуется, дурак. Я ему сказала, что она шлюха, а он... – тут кассирша задохнулась от возмушения, – ...пригрозил меня уволить! Уволить, представляешь?! Меня! Хемуль, не стыдясь, зевнул. Котов мог себе позволить студенточку с принципами, тут новой информации не было. Машка еще минут пять возмущалась, а потом вдруг в ее речи проскользнуло такое, чего Хемуль никак игнорировать не хотел и не мог. — Сегодня утром ее вырвало. Вот прям здесь. Наш-то сразу взвился, будто блюющую девку никогда не видел. Вот, увез ее в клинику. Как будто и без того не понятно... — Чего не понятно? – поднял нос Михель. — Ой, мужики! – Машка разочарованно закатила глаза, – Залетела она от нашего. Я-то давно приметила. То вся раздраженная, то голова у нее кружится, то мои духи не нравятся почему-то... Хемуль вдохнул, смакуя прокисший аромат дешевой подделки на Том Форд, но странной бодрости ощущать не прекратил. Машка покривила рот и резюмировала: — В общем, он скоро вернуться должен. По крайней мере, он мне так написал. Возникло короткое молчание, наполненное горестными вздыманиями Машкиной груди. Михель почти заговорил, и голос даже почти ему повиновался, но тут колокольчик на двери снова звякнул, и в ломбард явился Котов собственной персоной. По его нетипично сияющему лицу можно было догадаться: врач в поликлинике подтвердил лучшую из его надежд. Михель быстро наклонился к Машке и шепнул: — Я согласен на художку. Дашь потом их номер. Машка кивнула, бледная в сиянии Котова.