Интро. Вечное солнечное сияние — молодая семья

      Вымыть кровь из мантии палача было тяжело. Но не тяжелее, чем вымыть из мозга ребёнка воспоминания о ссоре с родителем. Особенно если тот был мёртв.       Рейнира убеждалась в этом каждый раз, когда слуги возвращали Деймону его золотой плащ. Чистенький, гладенький и сверкающий — очаровывающе благородный, — он переливался на солнце, и никто не осмелился бы фыркнуть, что ещё недавно бедовая портомойка выскребала из него запекшийся багрянец. Жил ли в нём грех? Несомненно. Несли ли его ткани в себе чью-то безграничную боль? О да, ещё как! Но сам плащ об этом позабыл тотчас, как высох под палящим солнцем, а его владелец забылся в похвале ещё до того, как успел натянуть его обратно на плечи.       Рейнира мечтала, чтобы кто-нибудь так же промыл её мозг. Пусть лучше её швырнут в деревянное корыто и надраят до блеска, думала она. Пусть лучше изорвут в некоторых местах кожу, пусть изомнут и изуродуют… зато избавят её от тоски, которая осталась там после ужасной беседы с матерью.       Последней, которая у них когда-либо была.       Как и для любой леди, брак для взрослеющей Рейниры был главной темой всего её девичества. Главной темой, главной головной болью, главной причиной злости и главным неврозом — событием, к которому она готовилась куда тщательнее, чем ожидала от самой себя. Иногда — с ненавистью, скрипящей на зубах, словно песок, иногда — с наивным трепетом, какой случается испытать только в молодости и никогда более.       Дико, поражалась она самой себе. Но разве могло быть по-другому? На фоне пепелища из посеревших лиц — пар, возненавидевших друг друга с годами, — у Рейниры перед глазами цвёл прекрасный и, как оказалось, крайне редкий цветок. Маленькая и ещё ничего не понимающая, она следила за своими родителями и искренне удивлялась, почему старые леди столь странно шептались о них. Почему они охали о том, как её матери повезло с мужем? Почему то, что было совершенно нормально для Рейниры и для её семьи, вызывало у них изумление? Почему отсутствие жестокости в браке их восхищало, пугало и иной раз даже как будто бы… раздражало?       Да, придворные дамы очень любили королеву. Любили потому, что её любил король. Но Рейнира догадывалась, что по той же причине они её и ненавидели.       — Они тебе завидуют, — как-то раз буркнула она, вернувшись с прогулки.       — Кто, отрада моя?       Матушка отвлеклась от вышивки. Пёстрые пяльцы задрожали у неё в руках — мейстеры предполагали, что тремор появился у неё от излишнего напряжения мышц на поздних сроках беременности и должен был пройти после рождения ребёнка. Но бесконтрольная дрожь никуда не делась ни через месяц, ни через год, ни через три года. Нитку в иголку, однако, ей это ничуть не мешало вставить — она была в этом настолько хороша, преуспела бы даже в кромешной тьме.       Матушка посмотрела на Рейниру с нежностью. Рейнира же никакой нежности в тот день не признала: прежде она не была ею обделена и подтверждения родительской любви за ненадобностью не искала. Одобрения — быть может. Но любви… Нет, ни разу.       — Гадкие жухлые леди, — оскалилась она. Кляузники выводили её из себя по-драконьему. — Опять облизываются на тебя.       — А на кого же ещё им облизываться, дорогая? Я их королева.       — Не потому, что ты королева… — Рейнира поёжилась. — А потому, что отец любит тебя больше, чем их мужья любят их. И больше, чем мужья их дочерей будут любить их… Их дочерей, разумеется.       Мать не смогла сдержать улыбки, умилённая детской непосредственностью.       — Что ж. Раз так, то однажды они буду завидовать и тебе, — она потрепала свою хмурую принцессу за щёчку, всё ещё круглую и по-детски розовую. — Или их дочери будут.       Она говорила об этом так тепло, легко и беззаботно, что у Рейниры едва волосы не вставали дыбом.       — Ещё чего!.. — возмущалась она.       Ну какой ещё муж? Её душа требовала героизма и приключений! Тело же — долгих перелётов, ощущения чешуи, катающейся под ладонями и царапающей перчатки до дыр, гортанного рокота, вязнущего глубоко в ушах… Всё бойкое и подвижное, неправильное, было ей всласть, и всё размеренное, плавное, правильное, — в тягость, невмоготу. Даже обещание свободы в выборе суженного не могло избавить её от горечи, которая из разу в раз обжигала кончик языка, когда кто-то поднимал вопрос о замужестве. Рейниру колотило и холодило от несправедливости — от такой несправедливости, которую мог разглядеть лишь ребёнок и которая много лет назад была насилу принята взрослым как данность. Почему же взрослые этого не понимали? Почему не видели?..       — Смирение приходит ко всем, — пыталась объяснить ей матушка. Орудуя иглой, она вонзала ту в ткань, как гвардеец вонзал меч в плоть виновника, пойманного с поличным. — Это неотвратимо.       И пусть она клялась, что они с отцом прислушаются к сердцу, а не к разуму, смирения от этого не прибавлялось. Рейнира закипала, как проснувшийся вулкан.       Как будто бы это могло ей помочь! Её сердце было так же непокорно, как и ум, и она нет-нет да чувствовала, что со свободой выбора на неё ляжет и чёртова ответственность, с которой она рисковала не справиться. Что, если в этой свободе она потерпит неудачу?..       Тогда ведь винить в своём несчастье ей будет уже некого.       Рейнира не желала жить в ненависти. Она не желала захлёбываться ядом, как те старые сплетницы, которые были ей противны. Она не желала, подобно им, обвинять всех вокруг — и же саму себя — в боли… Но что она могла противопоставить? Как должна была увериться, что найдёт того самого? Как должна была определить, что не озлобится подле него на весь мир и не загрызёт его — и себя — до гниения, до беспомощности?       — Ты обязательно влюбишься, — убеждала её матушка. — Любая девушка хоть раз в кого-то влюбляется. И тебя это не обойдёт.       — Не знаю… — Аргумент, как считала Рейнира, был слабоват. — А если это будет не тот человек, в которого стоило бы влюбляться? Если я ошибусь?       Ни для кого не было секретом: любовь туманила разум. Рейнира помнила истории, ходившие в народе — те самые, в которых принцесса Рейнис, королева без короны, лишилась из-за мужчины своей главной мечты. Теперь она, похоже, была счастлива — за руки её держали прекрасные дети, а её вторым домом стал хоть и не Драконий Камень, но Высокий Прилив, светлый и невероятно вольный замок, какому можно было позавидовать… Но была бы она так же счастлива, если бы надела на чело венец? Поступала ли она осознанно, ставя под угрозу своё предназначение? Или же это глупые чувства толкнули её на безрассудство?.. Наверное, даже сама Рейнис гадала, какой ответ был верным. Да и нечего ныне тут было обсуждать. Судьба дала ей возможность возвыситься — судьба да забрала его обратно.       Рейнира не знала, как бы поступила на её месте. Она не хотела вариться в злобе к своему мужу, но и расставаться с рассудком из-за любви к нему тоже не намеревалась. Неужели не существовало чего-то среднего? Идеального баланса между безразличием и помешательством?       — Я не хочу замуж, — напомнила она в очередной раз, складывая на груди руки. — Но если уж мне всё-таки придётся кого-то выбрать… То как? Как выбрать правильно?       Она терялась в сомнениях: как-то же, наверное, это ощущалось? Как-то доходило до сердца, до мозга, до костей? До самой сути человека?       Она металась. Её мать же, стало быть, забавляло наблюдать за столь усердными размышлениями дочери. Брови неопытной принцессы, грузные и угрюмые, всё сильнее ползли вниз, а уголки губ взрослой и опытной королевы тем временем — вверх.       Отложив пяльцы, она обхватила тоненькие запястья своего единственного ребёнка и с самым искренним видом посоветовала:       — Выбирай того, кто будет на твоей стороне, — её фиалковые глаза трогательно блеснули. — А мы с твоим отцом проследим за тем, чтобы это действительно было так.       Обещая это, она ещё не ведала, что её клятва сгорит на погребальном костре вместе с её телом.       Рейнира отдала бы всё, чтобы поблагодарить её тогда хоть раз. Чтобы напомнить, как сильно она её любила. Чтобы признаться, как горько она будет скорбеть, когда её не станет…

И что никто во всём королевстве не сможет заменить её по-настоящему.

      Уже пять недель та беседа не шла у Рейниры из головы. Матушка всё знала. Она была ещё очень молодой, не имела сына и с трудом вынашивала каждое последующее дитя, однако щедрая Матерь всё равно одарила её своей мудростью. На Рейниру же подобного дара не снизошло даже после рождения второго наследника.       Верно, кому-то просто было дано, а кому-то — нет.       Отрешённая, она безотчётно двинула колыбельку. Маленький Визерис, Второй своего имени, зашевелился, расшатанный из стороны в сторону, но не проснулся. Сквозь занавески, плывущие на ветру, на него падал солнечный свет, тёплый и ласковый. Если поднять голову, можно было увидеть, как в воздухе кружили бесцветные крапинки-пылинки. Чем-то они напоминали снег в самый разгар зимы.       — Хорошенький?       Рейнира вздрогнула от неожиданности.       — Безупречно хорошенький, — шепнула она. Деймон зашёл в спальню практически беззвучно, и она вряд ли бы заметила его, если бы он не подал голоса.       — Тогда не буди его. Он хорошенький только когда не орёт.       Она тихонько рассмеялась.       — Прямо как его тёзка, правда?       Когда она обернулась, Деймон уже возился с Эйгоном. Тот едва-едва открыл глаза и ещё толком не понимал, что происходило, — косился по углам и смущённо хлопал белыми ресницами, потирая их в уголках кулачком. Оттиск недовольства проскальзывал в его взоре, но пока был слишком туманен, чтобы вызвать слёзы.       Деймон немного неаккуратно качнул сына несколько раз, силясь уложить обратно. Тот же поморщился и брыкнулся — лучи солнца слепили его, и он всё пытался от них спрятаться. Ему это так и не удалось, и в итоге он вывернулся — уткнулся носом в ворот отцовской рубахи, шумно сопя, словно ёжик.       Служанка поспешила задёрнуть штору.       Рейнира подпёрла щёку, невольно засматриваясь на свою семью.       Она и представить не могла, что однажды Деймон предстанет пред ней таким. Поодаль от окна он казался почти что прежним: мглистый след, обратная сторона солнца, заливал его острое лицо, обнимая и подчёркивая знакомые черты. Тени расступались пред ним и благоговели — гнулись в поклоне, юркая в ямку на скуле, скользя по волевому подбородку и окаймляя крылья носа. Они ложились ему под глаза, заостряли внимание на шкодливой хитринке, плещущейся на дне зрачков, метались по щекам и покорно рассыпались, едва коснувшись челюсти. Его тонкие длинные губы, сухие и в мелких ранках, напряжённо сжимались, а намётки морщинок делались всё глубже и глубже… Стоило, однако, ему вновь подставиться под поцелуи солнца с младенцем на руках, как всё вмиг менялось.       — Выглядишь таким расслабленным, — вполголоса пробормотала Рейнира.       Но Деймон всё расслышал.       Его дрожащие ресницы — такие же белые, как и у их сына, — затрепетали. Детский аромат обволок его подчистую, а оттого он, воин и порок королевства, пропах молоком и сладостью, как сказочный герой.       Это было так странно… Но одновременно с тем так умильно.       — Унеси принцев, — приказал Деймон, рвано кивнув их няньке. — Здесь слишком светло. И шумно.       — Конечно, Ваше Высочество, — уважительно присела та.       Без особого труда она перехватила обоих мальчишек — да столь быстро и проворно, что старший так и не успел захныкать, а младший даже не проснулся.       Деймон же на это лишь сдавленно хмыкнул. Возможно, его уязвило то, что чужой бабе удалось утешить его ребёнка лучше, чем ему самому. А возможно, он просто устал от детского общества. В любом случае, Рейнира могла его понять — и понимала. Как и для неё, для него это были первые дети. Он ждал их рождения едва ли не больше, чем она cама, но от незнания пока во многом ещё терялся. Разница была только в том, что Рейнира заранее приготовилась мириться со своей неопытностью, ну а Дэймон… А Деймон был Деймон.       Бесноватый и грубый, по натуре Деймон скорее походил на разбойника, нежели на лорда. И всё же он как-то умудрялся сочетать в себе обе стороны медали: точно разбойник, он грязно выражался, презирал поражения и совершенно не умел держать себя в узде, когда это было необходимо, — дракон. Как лорд же, он умело командовал и ничуть не терпел превосходства над собой — даже если этим превосходством было умение укротить детей. Дети-то были не абы какие, а его! Да и никто прежде ему не признавался, что усмирить дракона порой было проще, чем самого обычного младенца.       — Не переживай, — хихикнула Рейнира. Уголок её губ дрогнул, и мерный вздох лёг поверх шелеста занавесок. — Дети любят тебя больше, чем её. Нянька же их кормит, вот они к ней и идут.       Она приподнялась. Юбки, расправляясь, скатились с её колен и зашуршали, мазнув по полу. Во рту было сухо и кисло — усталость донимала Рейниру нещадно. Приятные моменты, однако, вновь заставляли её воспрянуть духом. И моменты эти, к счастью, случались всё чаще.       Приблизившись, она прижалась к Деймону. По привычке, не спросив разрешения, она завороженно вмялась в выемку у него на груди и замерла, притаившись, как в засаде. Он не смотрел на неё — его затылок был запрокинут, и она видела лишь подбородок, пока он не положил ей его на макушку. От этого она разулыбалась, как дурочка.       Неужели пронесло? Должно быть, так, ликовала про себя она.       Вспоминая, какой катастрофой кончился первый брак Деймона, она опасалась, что история могла повториться, но у богов имелись на неё свои планы, и они предпочти преподать ей иной урок. Оказалось, что неудачный брак не был доказательством того, что любые семейные узы — зло во плоти… Нет, это лишь означало, что узы те были выстроены не с тем человеком.       Рейнире нравилось тешить себя мыслью о том, что тем человеком для Деймона стала именно она. Но так ли это было?

Стала ли она?..

      — Я не переживаю, — вдруг отозвался он. Увязнувшая в раздумьях, Рейнира не сразу догадалась, что он отвечал на её совет. — Ты права, я и впрямь расслаблен. А ты, кажется, грустишь. Почему же?       — Грущу?.. — переспросила она, пробуя его предположение на вкус. Оно отдало горечью — не то, всё не то; оно было ложно. Слишком отталкивающее, чтобы быть правдой. — Нет, я вовсе не грущу.       Когда они обжились на Драконьем Камне, всё стало хорошо. До безобразия хорошо — практически идеально. Кроме, пожалуй, давящего беспокойства, что скреблось изнутри, стоило мозгу подкинуть очередное воспоминание о столице, как дрова в затухающий костёр. Но и эта дрожь скоро иссякла — минуло несколько беззаботных лет, и Рейнира окончательно разморилась, притёршаяся к размеренной жизни. Никто более не указывал ей. Никто не попрекал… Всё было так, как она мечтала.       И это настораживало.       — Иногда я словно не чувствую себя собой, — призналась она.       В её положении вряд ли стоило позволять себе столь низменные слабости, но так уж вышло — она действительно изменилась. Как и обещала матушка, она влюбилась, и она смирилась: отныне в ней не было злости, не было протеста, и не было обиды… Как не было и взрывного огня. В их с Деймоном мирке она была королевой, настоящей и незаменимой. Слепой к тому, что могло поджидать её в будущем.       Что, если когда-то это обернётся против неё? Что, если навредит не одной лишь ей, но и её детям?..       — Я так старалась стать матерью, что совсем забыла, как быть принцессой. Наследницей, — помолчав, добавила она. Строгость к себе потекла по её телу, в спазмах сводя мышцы, и она, не сдержавшись, отстранилась. — Пора возвращаться в форму.       Деймон взял её за руки — так ненавязчиво и аккуратно, но при этом невероятно поддерживающе. Он всегда так делал, когда её стержень стирался — когда она теряла свою природную, врождённую, опору.       — Вернёшься, — он воззрился на неё исподлобья, хоть и был выше. — Как только переступишь порог Красного замка, у тебя не будет выбора. У нас не будет выбора.       Он был прав, отдавала себе отчёт Рейнира. Она сжалась.       — Это точно… — и закусила губу. — Алисента, говорят, сыпала проклятиями, когда до дворца дошла весть о том, что мы назвали Эйгона Эйгоном. Что же будет, если мы туда живьём явимся?       — Ничего не будет. Пошла к Дьяволу твоя Алисента со своими проклятия. Это наш дом, а Эйгон Завоеватель — наш предок. Не её.       — Знаю, — её голос дрогнул. И задребезжал, как надломившийся меч. — Но мне всё равно тревожно.       Рейнира ненавидела себя за это — она была готова залезть себе под кожу, если бы это помогло ей выдрать оттуда колебания, а не холить их и прогибаться под ними, как трусиха. Драконий Камень и Красный замок были ровно день и ночь, лето и зима, рождение и похороны. Оба дома грели её сердце одинаково, но первый был полон любви и верности, а второй — долга и предательства. И всё же судьбы было не переменить: её дорога пролегала к Королевской Гавани, Рейнира чувствовала это.       Деймон стиснул её ладони крепче.       — Забудь уже про Алисенту, пусть остаётся в прошлом, — он дотронулся до её лба своим. — Что она тебе сделает? Закидает в септе свечами? Так не ходи туда. Разве что можем наведаться вместе, — он потянул губы в ухмылке, лукавой, но вместе с тем по-особенному пленяющей: в меру искренней и в меру — порочной. — Сотворим там истинное чудо.       Он усмехнулся, а Рейнира, раскрыв рот, пихнула его в бок.       Талант Деймона подсластить даже самый терпкий яд порой поражал её до глубины души. Когда он вот так откровенно заигрывал с ней посреди серьёзной беседы, она растерянно тупилась, позабыв о том, что, вообще, намеревалась сказать. Хотелось в той же манере отшутиться, хотелось вопросить с пустоватой настойчивостью, что же именно они будут делать, когда возвратятся в столицу… но нить разговора тут же застряла у Рейниры в горле плотным мотком — и ни проглотить её было, ни выплюнуть.       — Постыдился бы, — стушевавшись, опустила глаза она. Она не была уверена наверняка, улыбалась ли она шутке или бесстыдному предложению, которое ей отчего-то даже понравилось. Но улыбка стала для Деймона сигналом.       — Желаний? — он почти ахнул от удивления. Конечно же, наигранного — Рейнира не верила, что на свете существовало хоть что-то, что могло удивить его по-настоящему. — О нет, желаний не нужно стыдиться, Рейнира. Их нужно реализовывать.       Он поманил её к себе, а она послушно подалась вперёд. Не потому, что того пожелал он, а потому, что она пожелала этого сама.       Он попятился. Когда Деймон осел на письменный стол, она оперлась не то на его колени, не то на крохотный обрывок деревянной поверхности меж его ног. В уме вдруг стало до неприличия пусто, мыльное марево затанцевало под веками, а сознание полыхнуло — вспыхнуло, зашипело и растаяло, поплыло, расщепившись до несвязанных фантазий и предположений. Глотку ужалило. Рейнира сглотнула.       Деймон поймал её подбородок.       — А пока можем переместиться кое-куда ещё.       Он задрал её голову выше — так, что на шее нервно заколотилась жилка пульса. Рейнира вобрала воздух с низкой хрипотцой. Казалось, её жаркое дыхание было повсюду — окутало всю комнату и всего Деймона, целиком: от макушки до пят.       Одним движением он вынул заколку из её волос, серебристых и блестящих. Те, не собранные в привычную причёску с тугими косами, тотчас рассыпались, ещё немного влажные после недавнего купания и мило подвившиеся на концах. Раскованная и умиротворённая, она всё реже заплеталась, и Деймон не мог перестать ею любоваться.       — Замечательная идея, — произнесла она, опаляя ему ухо.       В груди засвербело, и он пригнулся.       Поначалу он коснулся её осторожно и невесомо — повёл по лунке ключиц, вниз, до румяной ложбинки грудей, приподнятых лёгким домашним платьем. Беспокойно, едва не срываясь, потеребил золотые тесёмки и против воли зацепился взором за валирийскую бледность кожи, благородную и неповторимую. Из-под неё, тонкой и прозрачной, торчали прожилки гиацинтовых вен, утончённых, изящных и по-женски привлекательных. Может, кто-то счёл бы их отчасти болезненными, но Деймон бы с этим поспорил — ничуть нет, они были идеальны.       Нежно, но напористо он просунул ладони меж её слабенького корсета. Шелка разошлись, и шнуровка защекотала его костяшки, распадаясь, как если бы Рейнира затягивала его самостоятельно. Служанки тут явно схалтурили — друг за другом петельки окончательно разъехались в разные стороны, как шторы, и ткани с шелестом соскользнули, повиснув на тазовых косточках. На животе Рейниры вмиг вздыбились мурашки.       Ёжась, она сощурилась. Выражение лица Деймона сделалось совсем не читаемым. Как, вероятно, и её собственное.       Подталкивая её к постели, он поцеловал её ласково, почти даже невинно — чуть разомкнул языком влажные губы и аккуратно прикусил, будто поддразнивая… или заманивая. И Рейнира поддалась.       Нетерпеливо она дёрнула за край его рубахи. Деймон же резко отнял её запястья от себя и, перехватив под бёдра, опрокинул на перину, наваливаясь и врезаясь общим весом в свежие простыни. Щёки жгло, как при болезни, а разворошённые локоны то кололись, то попадали в рот, но это не мешало. Не мешал и непривычный холод, обжигающий спину, — обычно их ложе не успевало остывать, но сегодня они просчитались. Кошмар! Как же они это допустили?       Самое время было исправить столь жуткую ошибку.       С глухим шорохом Рейнира сволокла с Деймона штаны. Налитый член, тяжёлый и изнемогающий, лёг ей в ладонь, и она исступленно провела по всей его длине, то сжимая, то отпуская, точно одурманенная. Сквозь духоту, сквозящую от стены к стене, прорвался гортанный рык. Драконий ли? Человеческий ли?..       Под вздох Деймона Рейнира позволила себе наглость — и, переняв контроль, уселась сверху.       Солнце постепенно увядало. Свет тускнел, редкие всполохи лимонных огоньков окропляли пол и забирались меж кирпичиков, впитываясь в них, как вода впитывалась в песок, протоптанный на берегу моря. Смутные очертания тел и стушёванные контуры кровати сливались, будто мазки на холсте художника, и, сплетаясь, превращаясь в единое пятно, обугленное и пепелеющее.       Рейнира изгибалась неспешно. Возбуждение, завязавшееся у неё под пупком, пульсировало и подгоняло, но она не поддавалась. Мажа головкой пениса по лону, она то вбирала плоть в себя, то отпускала полностью, вслушиваясь в недовольное гарканье Деймона и всматриваясь в оскал, которым он раз за разом награждал её, стоило ей поиздеваться над ним сверх меры. Тогда он грубее, чем обыкновенно, пересчитывал рёбра на её вздымающейся груди, надавливал на них и даже иногда царапал, усаживая её назад. Он бесновался, но с себя её всё же не скидывал — позволял вести.       Позволял быть главной. Быть ответственной. Королевой.

Был ли он в её власти? Была ли она — в его?..

      Обводя острые края её лопаток, выпирающие от излишнего напряжения, Деймон хватал её за талию. Он притягивал её к себе ближе, он обнимал её крепче, он насаживал её на себя, подгибая колени и вколачиваясь всё жёстче, пока пелена не окутала его до забвения…       Пока не застыло время, и не разверзлись небеса.       Лежа в объятиях мужа, Рейнира вновь и вновь вспоминала тот самый разговор с матерью. Они говорили о чувствах, о смирении, о правильности выбора…       — Если уж не сможешь выбрать ни сердцем, ни умом, дорогая… — вышивая два драконьих яйца, алое и золотое, матушка вдруг задумалась. — Что ж, тогда просто выбери того, кого тебе захочется поцеловать перед сном. А если не захочется — или если тебе станет неуютно от подобной мысли, — то это точно неправильный выбор. И лучше бы тебе бежать от него.       Рейнира обернулась к Деймону.       Дремлющий, он был похож на мраморную статую — упокоенно-умиротворённый, томный и расслабленный. Он редко бывал таким прилюдно. Но с ней — постоянно.       Подтянувшись на локтях, она еле ощутимо поцеловала его в лоб.       — Спокойной ночи.       Он не проснулся. Рейнира этому обрадовалась — пусть её любимый отдыхает, улыбнулась она.       Одно ей, впрочем, всё не давало покоя… Будущее. Их будущее, совместное и уже не столь отдалённое.       Если завтра солнце откажется освещать их королевство, будет ли она всё ещё его любимой, гадала она. Хотел бы Деймон, чтобы она оставалась подле него до самого рока?       А что, если бы померкла луна? Если бы с зарёй настал конец света? Были бы мысли Деймона только о ней?       И были бы её, Рейниры, мысли — только о нём?..