Интерлюдия 2. Назло всем пустосвятам — секс в борделе

      Не только природа могла похвастаться непоколебимостью. Казалось, время порой застывало и в некоторых зданиях — в них камень лежал на камне непреклонно, а дух, обитающий внутри их стен, висел, как утренний туман, свернувшийся после дождливой ночи. Посетители этих заведений сменялись беспрерывно: умирали, разорялись или, пристыженные осуждаемым образом жизни, внезапно ударялись в религию. Их место, однако, долго не простаивало — его тотчас занимали другие. И у всех у них был единой мотив. Единое желание…       Удовольствие.        Забвение.        Похоть.       Возвращаясь под крыши, рождённые Шёлковой улицей, человек обращался к своей сути: к своей молодости, к беспечности, к слабости и к мальчишеской бесшабашности, от которой слишком рано пришлось отказаться. Знакомства, случавшиеся у тусклых переулков, забывались с наступлением рассвета. А о глупостях, сотворённых здесь с помутившимся рассудком, поминать на трезвую голову было и вовсе не принято — негласный закон, который охотно соблюдали как заказчики, так и исполнители. Порой, разумеется, чьи-то глаза и ушли могли разнести сплетню по всему королевству… Но при дворе к слухам относились двояко: там выслушивали их с тем же задором, с каким и насмехались над их нелепостью.        Абсурд — для кого-то. Но для кого-то особо бессовестного — определённо, везение.       Рейнира не знала, какой стороной было суждено лечь её карте.

И пустили ли, вообще, эту карту в игру?

      Явь то была иль разыгравшаяся фантазия — она отчётливо чувствовала на себе липкие взгляды. Множественные и чужие, они обвивали её щупальцами, катились по её позвоночнику, выпирающему от напряжения, и обволакивали с той же настойчивостью, с какой пот обволакивал плоть путника, прибывшего с далёкого юга. Брошенные по углам, сладким парком плевались тирошийские курильницы, пёстрые и задымлённые. Всюду витал спёртый запах. Дыши глубоко иль мерно — неважно…        Всё равно не надышишься.       Будто на пробу, Рейнира резко вдохнула, вбирая воздух меж зубов. Мурашки вздыбились, врезаясь ей в локти, а у дёсен засвербело, как если бы она хлебнула кислого ягодного сока.       — Тут нет двери… — обратила внимание она, отворачиваясь. Её голос прозвучал надрывно и сдавленно, словно бы всё тело, оцепенев, запротестовало против начала разговоров. Всё-таки не то было время. И не то — место.       — Тут есть штора, — прошептал Деймон.        Аккуратным поглаживанием он убрал локон, выскочивший из её причёски, и, откинув за спину, прильнул к оголившейся шее. Всего на мгновение — ласково, успокаивающе… убеждающе.       — Этого мало. Что, если нас увидят?       — О ужас. Кто-то увидит, как люди в борделе занимаются сексом.       Он хрипло засмеялся, опаляя ей ухо, и скоро отстранился. Рейнира неожиданно заметила, что тоже не смогла сдержать скромной улыбки. Лишь теперь, посмотрев на себя со стороны, она поняла, до чего же глупы были её слова. И до чего же робка она стала с годами. В подвластном ей городе — в объятиях мужа — она дрожала, как девственница.       Хоть девственницей, помнится, была куда смелее.          Пальцы Деймона коснулись её плеч мягко и с желанием — как и тогда, когда она бывала здесь в последний раз. Без штанов, в самом центре зала, человеческого грехопадения, удушенная тошнотворным волнением, схожим с тем, какое разбирало рёбра после поездки по кочкам… Она вожделела, она трепетала, она благоговела. С тех пор она повзрослела – стала ответственнее и опасливее. Отныне гулкие стоны, стук локтей об основание ложа, липкие шлепки и глухие шорохи падающих одежд оглушали, настораживали и сбивали её с толку. Как, наверное, настораживали и сбивали бы с толку любого, чья жизнь была ценна в государственных масштабах.       В этот раз они с Деймоном поменялись ролями. Будь Рейнира чуть более упряма и ребячлива, то наверняка бы сбежала. В отместку — довела бы его кипения, раззадорила… и, украв портки, улизнула бы, верша сладкую месть. Но теперь, во взрослых летах, о мести хотелось думать меньше всего. Пусть на ребячества порой пробивало и до сих пор.         После возвращения в Королевскую Гавань вплавь Рейниру по-прежнему немного пошатывало. Деймона, вероятно, тоже: он был непривычно скован и податлив. Его руки, так и не оправившиеся от сухости после войны на Ступенях, хаотично скользили по её чреслам, по талии, по лопаткам, сведённым вместе. Отчасти захмелевший, он путался в ней всецело: в волосах, в юбках и даже в её дыхании. В складки сминая тяжёлые подолы, он задирал их совсем уж неуклюже и иногда даже царапал её бёдра, покрытые диким гуськом. Тусклый лунный свет, рассечённый ставнями на узкие просеки, едва обнимал очертания лица Рейниры. Деймон, прерываясь, отчуждённо любовался ею, как впервые.        — Приятно быть дома, правда? — он вдруг наклонился к её лбу. — Приятно быть прежними.         Отняв его ладонь от своего таза, Рейнира прижалась к ней в немом согласии. Никаких речей не хватило бы, чтобы описать, насколько же он был прав.       Мимолётный поцелуй, брошенный на сплетении венок, обжёг, но Деймон не шелохнулся. Рейнире слишком хорошо было известно, как усмирить его норов, как завоевать и как застать его врасплох, при этом нисколько не отпугнув.         Глядя на неё, Деймон судорожно сглотнул. А потом, будто придя в себя, сощурился — и перехватил её запястья, заводя их ввысь. Тени от распалённых свечей заплясали рваными полосами. Скрещиваясь в центре живота, они оплели её, точно пленницу — неги, разврата и жажды.       Драконьей.       Самой жадной из всех жажд.       Рейнира выгнулась в пояснице. Колени мелко затряслись, когда отпечатки губ Деймона, горячие и влажные, растеклись по её коже: по разлёту ключиц, по жилке, зябнущей на шее, по округлости челюсти. Нежно он прижался к ямочке на её щеке и опять двинулся ниже, чертя языком сеть по собственным отметинам. Загнанный стук её сердца низким рокотом отдавался у него в ушах, а край платья, приспущенного у корсета, всё сильнее скатывался, открывая грудь. Пока не пал окончательно.         Продолжать прелюдии дальше было по-скотски мучительно — Деймон терзался хуже, чем деревенский влюблённый юнец. Взмах белых ресниц, тонкая рук с длинным шрамом, опущенная ему за шею, капельки пота, срывающиеся с всклоченного чуба — он не мог этого выносить. Плотская пелена застилала ему глаза, а он всё дурел, дурел и дурел… как от болезни.        Переплетя их пальцы, он осторожно уронил жену, наваливаясь сверху. Диван продавился под ними. Подушки посыпались наземь.       Обнажённым торсом Рейнира почувствовала, как Деймон сместил центр тяжести — устроился меж её ног.        — Что, даже не бросишь меня?.. — ухмыляясь, она повела плечами, подталкивая его и дразня. — С голой задницей посреди оргии?       Бугристые очертания ареолов её сосков качнулись, расплываясь в дурманном мареве. Деймон пару раз моргнул, возвращая зрению резкость.         — Ни за что, — прохрипел он. Для него время шуток давно прошло.         Ломота в мышцах и узел, завязавшиеся в паху, пришпоривали его, подгоняя. Жажда томилась, увязшая у глотки, а терпение утекало с каждой минувшей секундой. Деймон не собирался более беседовать. Действовать ему всегда было интереснее — в этом они с Рейнирой раньше были крайне похожи.       Скомкав остатки одежд, он вышвырнул их, как мусор. Застёжка на его брюках лязгнула, разрывая посторонние шумы, а фитильки свечей затрепыхались, беснуясь и неистовствуя, когда мимо них пролетели шелка.       Издревле огонь был стихией рода Таргариен. Они служили ему, а он — им.       Но сегодня не было нужды обуздывать его. Сегодня не было нужды обуздывать себя.       Сегодня – никаких правил.       Никаких сторон.        Сегодня — никаких можно или нельзя.        Запреты, обязанности, писаные пером приличия… Замок полнился ими, словно паразитами. Под видом судей и учителей паразиты сновали по углам и шикали на тех, кто был достаточно свободен, чтобы вытравить их оттуда раз и навсегда — окуная власть в стыд, они лишали могущественных могущества и придавали сил тем, кто изначально был рождён бессильным. Однако обернуть драконью природу против дракона не было дано даже самому ядовитому и богоугодному паразиту.       Деймон опёрся локтями на постель, обнимая Рейниру будто крыльями. Предвкушающая, она капризно подёргивалась, бесконтрольно тесня бёдра, и, когда он приникал ближе, прихватывала резцами его нижнюю губу. Долго и тягуче Деймон наполнял её, привлекая и растягивая приятный момент, а она всё обрывисто всхлипывала.       Не то от наслаждения, не то от досады, что рано или поздно это кончится, и им обоим придётся возвратиться под крышу к поганым пустосвятам.